Текст книги "Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

Часть II
Петербургские бесы

Человеку свойственно считать свою эпоху исключительной. Мы слышим и читаем о современном криминальном Петербурге – и нам кажется, что вследствие каких-то особенных козней дьявола именно в наши дни на город обрушилось цунами убийств, грабежей, поджогов, мошенничеств – в общем, всякого грязного обмана и насилия. Спору нет, криминальная обстановка нашего времени не дает расслабиться ни органам правопорядка, ни нам, простым гражданам. Однако и прежде в этом огромном, холодном, многоязыком и многоукладном городе творилось предостаточно самого отъявленного криминала. Началось с казнокрадства губернатора Данилыча, с пьяных буйств первых подневольных строителей города. И потянулось через столетия.

В наше время москвичи придумали Питеру название: «Криминальная столица России». Питерцы отреагировали на это по-разному: одни обиделись, другие возгордились. Оставив эмоции, скажем: криминальной столицей России во все времена была ее же политическая столица. 100–150 лет назад императорский Петербург действительно лидировал по этой части. Динамичный, многолюдный, он притягивал и честолюбцев-пассионариев, стремившихся сделать карьеру, и авантюристов чуть ли не со всего мира, и мелких жуликов, и бродяг, рассчитывавших перебиться здесь как-нибудь – милостыней, а то и воровством… Американка Фанни Лир, «окрутившая» великого князя; остзеец Штрам из Ревеля, зарезавший дядюшку из-за наследства; таинственный итальянец, выдававший себя за маркиза Боргезе, обобравший польскую помещицу Янину Коссову при помощи и содействии великосветской вдовы генеральши Хомутовой-Собаньской; доктор богословия баварец Пихлер, выкравший из Публичной библиотеки четыре тысячи книг… И так далее и тому подобное.

Конечно, преступный мир тогдашнего Петербурга кажется нам «детской комнатой милиции» по сравнению с криминальным разгулом нашего времени. И все же: с середины XIX века, с начала осуществления великих либеральных реформ, уровень преступности в России рос стремительно, и в авангарде этого процесса шел блистательный Санкт-Петербург. Реформы перевернули общество, подточили общественную мораль, а дикий, неуправляемый капитализм обострил социальные противоречия. К концу этой эпохи Петербург уже был насквозь пропитан криминалом. За сияющим фасадом Северной Пальмиры творились все виды преступлений, ведомые тогдашней России. Криминальные сюжеты разворачивались в шекспировские драмы, обращались в нелепые фарсы, складывались в трагикомедии в духе Сухово-Кобылина и Островского.

Перелистаем пыльные страницы газетных подшивок, судебных и полицейских отчетов того времени. Посмотрим, что рассказывают о преступном Петербурге свидетели и мемуаристы. Начнем с дел нестрашных. Вот – фальшивомонетничество. В наши дни мы уже устали слушать про миллиарды поддельных долларов; не удивляемся, если продавец, беря из наших рук сторублевую купюру, вертит ее и рассматривает на свет, как офорт Рембрандта. А как было дело у них – тогда?

Золушка и фальшивомонетчики

Изготовление фальшивых денег не являлось уж очень распространенным преступлением в России конца XIX века. Подделывать предпочитали ценные бумаги – векселя, акции, кредитные обязательства, билеты внутреннего выигрышного займа – это и проще, и безопаснее. И все-таки время от времени полиция ловила разных темных субъектов на сбыте фальшивых государственных ассигнаций.

Шел по городу отставной солдат. Зашел в портерную лавку (по-нашему – в пивную). Бытовая сценка во фламандско-русском духе. Выпил пива, расплатился десятирублевкой. Оттуда вышедши, направился, естественно, дальше: в ренсковый погреб (по-нашему – в разливуху; «ренским» тогда называли пойло, похожее на рейнское вино, так же как наш «Три семерки» – на портвейн). И там выпил и стал расплачиваться. Как можно догадаться, десятирублевкой. Что-то смутило в этой бумажке приказчика, и он принялся ее внимательно изучать, смотреть на свет и тому подобное. Солдат уже хотел забрать свою купюру и смыться, но тут в кабак вбежал приказчик портерной лавки с городовым. Солдата арестовали. Больше фальшивых ассигнаций у него не нашли, и откуда он их брал – так и не выяснили.

В Петербурге в пореформенное пятнадцатилетие (1865–1879) в среднем за год фиксировалось лишь двадцать с небольшим преступлений, связанных с изготовлением и сбытом фальшивых денег и ценных бумаг. Очень мало, даже притом что население тогдашней столицы составляло чуть больше 600 тысяч жителей – в семь раз меньше, чем теперь. Зато иные фальшивомонетнические дела, дошедшие до суда, бывали весьма интересными.

В те времена Михайловская улица выглядела совсем не так, как сейчас. Еще не было построено помпезное здание гостиницы «Европейская»; ее место занимали несколько домов, первые этажи которых блистали дорогими магазинами и роскошными мастерскими, предназначенными для дам и господ петербургского beau-monde’a. Среди них вполне достойное место занимали магазин и ателье дамских платьев, принадлежащие модистке-француженке Жермини Акар. Надо сказать, что модные лавки нередко служили изящными ширмами, за которыми скрывались публичные дома большей или меньшей степени респектабельности. В них порой устраивались секретные свидания скучающих светских дам с услужливыми кавалерами. Очаровательные работницы этих лавок – преимущественно француженки и немки – не отказывали в благосклонности мужьям упомянутых дам. А хозяйки этих своеобразных любовно-галантерейных предприятий крепко держали своих подопечных в руках и подсчитывали барыши.

Заведение мадам Акар процветало: еще бы, самое дорогое место города, между Гостиным двором, Городской думой и дворцом великого князя Михаила. Прямо напротив – здание Дворянского собрания (ныне Большой зал Филармонии). Клиентура здесь была великосветская. Владелица заведения имела широкие связи в обществе.

Среди ее знакомых встречались и дипломаты, в том числе молодой соотечественник-француз, некто месье Обри, служивший курьером во французском посольстве в Петербурге.

Вследствие неразвитости полиграфического дела в России фальшивомонетчики тех лет предпочитали печатать поддельные купюры за границей, чаще всего в Лондоне. При либеральном попустительстве англичан этот город в те годы – годы юности Шерлока Холмса – представлял собой столицу темных дел и Мекку темных дельцов, от политических террористов до торговцев опиумом, со всего света. Месье Обри постоянно бывал по делам в Бельгии и Голландии, где и установил контакт с коммерсантом Эмилем Янсеном. Отец Эмиля, почтенный господин Станислас, жил в Петербурге. Папа с сыном наладили дело. Янсены изготавливали фальшивки где-то под Лондоном (прямо как в Конан-Дойлевом рассказе «Палец инженера»!), перевозили их на континент и там передавали Обри. Багаж дипкурьера, естественно, не подлежал досмотру. Обри доставлял чемоданы с «товаром» в Петербург… И тут в игру вступала достойная мадам Акар.

На ее долю приходилось самое ответственное: сбыт. Делалось это просто. Давая сдачу богатым клиентам, Жермини подсовывала им вместе с настоящими десятирублевками фальшивые. Расчет был точен: сто-, пятидесяти– или даже двадцатипятирублевые бумажки богатый клиент мог бы и проверить, а возиться с «красненькими» в голову посетителям и посетительницам модного салона даже не приходило.

К несчастью для преступников, сыскную полицию Петербурга в те годы возглавлял знаменитый И. Д. Путилин. Его сыщики выследили всю шайку. Жермини Акар была предана суду. На суде она держалась уверенно, разыгрывая невинную жертву полицейского произвола, и успела настроить присяжных в свою пользу… До того момента, пока в зал не была вызвана свидетельница, тоже француженка, девица Маргарита Дозье. При перекрестном допросе выяснилось, что Дозье, совсем юная барышня, была по протекции принята на работу в ателье своей соотечественницы. Однако спустя несколько месяцев вследствие неустановленной причины была уволена хозяйкой. Причем при расчете, швырнув жалкую сумму – тринадцать рублей, – мадам Акар подсунула Дозье фальшивую десятирублевку.

Несчастная Маргерит была выброшена на улицу огромного чужого города, в котором у нее не было ни друзей, ни знакомых, да еще и без гроша… Куда она направилась, обливаясь горькими слезами, в тот роковой день – неизвестно. Через два года она явилась в зал суда, как пишет очевидец, «блистая красотою, в изящном дорогом наряде, с большими брильянтами в ушах и на пальцах». Увидев ее, обвиняемая внезапно потеряла самообладание. Какое-то, по словам того же компетентного очевидца, «воспоминание о распрях интимного характера» до такой степени выбило Акар из колеи, что, набросившись на бывшую Золушку с оскорбительными вопросами (закон предоставлял право подсудимому задавать вопросы свидетелям), забыв обо всем, она стала давать показания против себя… И была признана виновной.

Вот какие сказочные истории в духе Александра Дюма-сына разыгрывались некогда на месте нынешнего пятизвездочного «Гранд-отеля Европа». Возникает законный вопрос: каким образом Маргарита Дозье превратилась из жалкой Золушки, жертвы произвола, в блистательную принцессу? Ответ очевиден: она нашла своего принца. Правда, он был не настолько юн, чтобы жениться… Но достаточно состоятелен, чтобы взять ее на содержание. После суда, когда дело попало в газеты, пошли слухи, что здесь не обошлось без князя… И даже, может быть, высочества… Владельца особняка на Английской набережной…

К сожалению, подобные истории для Золушек куда чаще заканчивались вовсе не в великокняжеских особняках на Английской набережной, а в заведениях на Мещанской или Офицерской. И развязка бывала порой и криминальна, и трагична.

Незабудки и самоубийцы

Россия до великих реформ Александра II, можно сказать, не знала проблемы самоубийств. На начало XIX века данные статистики по этому мрачному предмету не внушали опасений: всего 17,6 случая на миллион жителей в год. Стремительный рост их числа приходится на пореформенные годы. И здесь, как и вообще во всех проявлениях девиантности, Санкт-Петербург шел впереди если не планеты всей, то по крайней мере всей России.

К началу реформ показатель самоубийств в Петербурге был в несколько раз выше, чем в целом по стране: от 40 до 60 случаев в год (при населении в 600 тысяч жителей). К концу 1860-х годов в Северной столице фиксируется уже около 100, а к середине 1870-х – более 150 суицидов ежегодно. Эпоха преобразований, как видим, втрое увеличила численность «душ, не нашедших покоя».

Впрочем, причины большинства самоубийств носили самый прозаический характер. Доктор Ю. Гюбнер, автор «Статистического исследования санитарного состояния Санкт-Петербурга» и современник «великих реформ», рассмотрев почти 300 случаев суицида, более чем в трети из них определил причину просто: пьянство, запой, белая горячка. Примерно столько же самоубийств совершалось на почве болезни, в том числе душевной. (Показательно, однако: в застойные дореформенные времена, при всех «свинцовых мерзостях» николаевского режима, и алкоголиков, и отчаявшихся страждущих было в несколько раз меньше!) Социальный состав самоубийц был весьма пестрым: в нем почти равными долями представлены и крестьяне (большинство вольнонаемных рабочих в Петербурге по документам числились в крестьянском сословии), и дворяне, и разночинцы (то есть интеллигенция средней руки), и чиновники, и мещане, и военные, и купцы. А вот способы совершения самого тяжкого из грехов весьма однообразны: по 30 % приходится на повесившихся и утопившихся (воды-то кругом много!); застрелившиеся – на третьем месте: около 15 %, и это в основном военные и дворяне; 25 % – все остальные.

Хотя мир самоубийств в целом однообразен и тосклив, были и здесь яркие происшествия, окрашенные в излюбленные тогдашней публикой псевдоромантические тона. Пожалуй, самым громким судебным делом такого рода было дело Маргариты Жюжан.

Условия задачи, которую пришлось решать Петербургскому окружному суду с участием присяжных в течение нескольких мрачных ноябрьских дней 1878 года, были просты и по-житейски банальны. Маргарита Жюжан – француженка и гувернантка. Тут хочется сразу добавить: молодая и привлекательная… Но она была не так уж молода – под сорок. Опасный возраст для одинокой француженки. На свою беду, устроилась она работать в весьма приличную семью жандармского полковника Познанского. Не ведаем, сколь грозен являлся он своим подчиненным жандармам и всевозможным врагам порядка, но по отношению к домашним, и прежде всего к обожаемому сыну Коле, гимназисту, это был рохля, туфля, либерал и добрейшей души человек Коле шел пятнадцатый год, когда в доме появилась гувернантка Жюжан… Ученик и учительница нашли общий язык. Как писали в старинных романах, «в сердце ее вспыхнуло пламя преступной страсти» к воспитаннику. Некоторое время спустя он уже звал ее Маргошей и в кругу приятелей-гимназистов похвалялся – понятно чем. Однажды отец-жандарм, случайно войдя в комнату сына, застал совратительную сцену… очень смутился и тихо вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Француженка всей душой привязалась к подопечному, но кончилась эта история печально. Коля рос, Маргарита стала ему надоедать… И вообще, он становился каким-то не таким… Стал употреблять морфий… Отец-жандарм ахал, но ничего не мог поделать… Однажды утром юноша был найден в своей постели мертвым. Рядом на столе стояла склянка, в которой экспертиза обнаружила следы морфия. В соседней смежной комнате ночевала Жюжан. Она была заподозрена в отравлении своего возлюбленного на почве ревности.

В суде обвинение быстро развалилось. Обвиняемую защищал прекрасный адвокат К. Ф. Хартулари; сама Маргарита вела себя совершенно искренне, не скрывая ни своего отношения к покойному, ни своего горя по поводу его смерти. Этим она вызвала сочувствие присяжных, вынесших оправдательный вердикт, и председателя суда А. Ф. Кони, описавшего позднее всю эту историю в своих воспоминаниях. Причиной смерти Николая Познанского было признано случайное самоубийство на почве злоупотребления морфием. По-нашему говоря, юноша умер «на передозняке». Увы, увы, знакомая картина…

Кстати сказать, безвременно погибший юноша вел дневник; документ сей фигурировал на суде в числе материалов, рисующих внутренний мир и условия жизни погибшего. Звучащая в нем пессимистически-упадническая нота чувствительно отозвалась в душах всех, кто присутствовал в зале суда; старательные репортеры донесли это впечатление до сентиментально настроенной широкой публики.

«Кровь моя с этого возраста приведена в движение, движение крови привело меня ко многим таким поступкам, что при воспоминании их холодный пот выступает у меня на лбу… Мое сердце, не выдерживавшее прежде малейших страданий ближних, окаменело… Много таких взглядов получил я, что и врагу не пожелаю додуматься до этого: таков, например, взгляд на отношения к родителям и к женщинам… Недовольный существующим порядком вещей, недовольный типами человечества, я навряд ли найду человека, подходящего под мой взгляд, и придется проводить жизнь одному».

И так далее. Тогдашнее общество любило концерты в подобной тональности. В распущенном наркомане увидели ищущую, поэтическую натуру, в грязноватой бытовой драме – романтическую трагедию. С нашей скромной точки зрения, пассажи из дневника Познанского свидетельствуют не о «преждевременной душевной усталости» автора, а о распространившейся в конце 1870-х – начале 1880-х годов в среде питерской богемы моде на эгоизм, порочность и душевную лень, скрываемую в обличье утонченной пресыщенности. В этом смысле ничего, кроме общих мест и заимствований, мы в дневнике Познанского не видим. В стихах его ровесника С. Я. Надсона (они оба родились в 1862 году, оба принадлежали к кругу петербургской учащейся молодежи из хорошего общества) присутствуют похожие пессимистические мотивы, сквозь которые звучит, однако, нота самодовольства:

 
Мы входим в мир, все отрицая,
Без жажды пользу приносить;
Наш пошлый смех, не понимая,
Готов все светлое клеймить;
Зовем мы предрассудком чувство,
В груди у нас сомнений ад,
Сорвав венец златой с искусства,
Мы увенчали им разврат.
 

В дневнике Надсона тоже есть нечто созвучное цитируемым выдержкам из дневника Познанского: «Как пусто то, что называется жизнью, как пусты и мелочны все ее волнения и как ужасен тихий сон могил…» (апрель 1875 г.); «Страшно пугает меня вопрос „к чему жить?“… Жить мне незачем, и жизнь для меня мука, так как не может удовлетворить потребностей моей души» (10 мая 1880 г.). Не ставя знака равенства между творчески активным пессимизмом дневника Надсона и пассивно-развращенной вторичностью высказываний Познанского, отметим сходство: таков был психологический настрой поколения.

История другого самоубийства, и тоже на почве романтических переживаний, которая относится к тому же времени, куда более драматична.

В 1870-е годы панорама Крюкова канала возле Театральной площади выглядела совсем иначе, чем сейчас. На месте Второй сцены Мариинского театра тянулись аркады торговых рядов, а напротив, через Офицерскую улицу (ныне улица Декабристов), где сейчас стоит большой жилой дом сталинской архитектуры, располагалось мрачноватое, приземистое здание с классическим фронтоном, колоннами и башнями по углам – Литовский замок, главная городская тюрьма. Соседство торговых рядов и «исправительного учреждения» накладывало своеобразный отпечаток на всю ту часть Офицерской улицы, которая тянулась от Крюкова канала в сторону Пряжки. Здесь жил беспокойный народ; здесь располагалось множество дешевых кабаков, портерных, трактиров с отдельными кабинетами и третьеразрядных гостиниц, в которых комнаты сдавались на время и на ночь вместе с обитающими в них «нимфами». Напротив Литовского замка, через канал, большое уродливое здание занимал трактир «Роза». Репутация его была своеобразна. Как мы уже говорили, в те времена единственным законным основанием для расторжения брака являлся засвидетельствованный несколькими лицами факт супружеской неверности одного из супругов. Такой порядок заставлял осточертевших друг другу благоверных идти на всевозможные ухищрения, включавшие наем лжесвидетелей и инсценировки пикантных in flagranti[2]2
  На месте преступления (лат.).


[Закрыть]. Вот для этих-то целей чаще всего и использовались номера трактира «Роза». Впрочем, обслуживались здесь и обычные клиенты.

Как-то раз это заведение посетила небольшая компания веселых молодых людей. Один из них – преподаватель немецкого языка в привилегированном Училище правоведения – никак не мог отказать себе в удовольствии повеселиться на холостую ногу: через несколько дней он должен был жениться. Невеста – семнадцать лет, ангел, образец невинности; они оба безумно любят друг друга, но… С некоторых пор молодой человек стал получать анонимные письма: мол, его невеста не такова, какой кажется. Чем ближе к свадьбе, тем настойчивее становился анонимщик. Наконец жених получил анонимку примерно следующего содержания: «Вы не хотите прислушаться к словам доброжелателя. Что ж, посетите известный вам дом терпимости в Офицерской улице и спросите там Незабудку…»

Юноша посетил. Хозяйка заведения предложила ему посмотреть альбом с фотографиями девиц, выбрать понравившуюся. Просмотрев альбом и, к своей радости, не найдя там фото той, которую искал, жених все же спросил:

– А фотокарточки Незабудки ведь здесь нет?

– Нет, – ответила хозяйка, – в последнее время Незабудка редко стала у нас бывать. Но если хотите, для вас я ее вызову. Приходите завтра.

На следующий день – до свадьбы оставалось два дня – преподаватель немецкого после службы приехал в дом невесты; они разговаривали; она играла ему на пианино… Под предлогом срочных занятий он стал собираться.

– Ах, – сказала невеста, – я выйду вместе с вами, вы проводите меня к подруге: нам с ней нужно примерить мое свадебное платье.

Они вышли; жених довел невесту до дома подруги, а сам отправился в «Розу». Хозяйка ждала его:

– Проходите, вот ваш нумер. Незабудка сейчас придет.

Жених остался один. Через некоторое время в комнату вошла Незабудка. То была его невеста.

Пылкий юноша вышел из публичного дома, побрел по Офицерской, вышел на Вознесенский, свернул в Казанскую… Там в недорогой гостинице «Рига» заплатил за номер, вошел в комнату и застрелился.

Романтическое убийство в отеле «Европа»

Современное название пятизвездочной гостиницы на Михайловской улице – «Гранд Отель Европа» – результат исторической путаницы. В Петербурге-Ленинграде на этом месте с давних пор существовала всем известная первоклассная гостиница «Европейская», а на Фонтанке, возле Чернышова моста, был (до революции) второразрядный отель «Европа». Весной 1894 года в одном из его номеров произошло убийство.

«Господа присяжные заседатели! Менее года тому назад, 17 мая, в обстановке довольно специфической, с осложнениями в виде эсмарховской кружки на стене и распитой бутылки дешевого шампанского на столе, стряслось большое зло. На грязный трактирный пол упал ничком убитый наповал молодой человек, подававший самые блестящие надежды на удачную карьеру, любимый семьей, уважаемый товарищами, здоровый и рассудительный, обещавший долгую и благополучную жизнь. Рядом с этим пошла по больничным и тюремным мытарствам еще молодая, полная сил и жажды жизни женщина…» – так начал знаменитый адвокат Н. П. Карабчевский защитительную речь в Петербургском окружном суде 18 февраля 1895 года.

В двух словах – фабула дела.

16 мая (NB: по старому стилю – день основания города; правда, об этом сто лет назад никто не вспоминал) в гостиницу «Европа», ту, что у Чернышова моста, явился молодой человек в форме студента-путейца. Снял комнату. На улице студента ожидала стройная высокая дама под вуалью. Студент провел даму в номер, они заперлись и до утра из номера не выходили. Утром студент потребовал подать завтрак, что и было исполнено. После этого дверь снова заперли на ключ. Днем 17 мая коридорная прислуга услышала выстрел, потом другой. Дверь номера распахнулась; в коридор выбежала дама, в крови: она была ранена в грудь. Молодой человек был обнаружен в комнате на полу, мертвый: револьверное ранение в сердце.

Быстро были установлены личности студента и дамы. Убитый – дворянин Александр Довнар, студент Института путей сообщения; его спутница по документам именовалась Ольгой Васильевной Палем, дочерью симферопольского мещанина, двадцати восьми лет, не замужем. Ольга Палем не скрывала, что Довнара убила она. Мотив преступления прост – ревность. Выяснилось, что Палем состояла с Довнаром в длительной связи, надеялась на брак; год-полтора назад Довнар начал охладевать к Палем, хотя и продолжал с ней изредка встречаться, преимущественно в номерах. Встречи носили чрезвычайно бурный характер (постель в номере отеля «Европа» была буквально перевернута) – и нередко заканчивались громкими ссорами. Очевидно, в припадке ревности Палем совершила убийство и попытку самоубийства. Все ясно. И вдруг сенсационный исход: суд присяжных выносит вердикт «Невиновна!». Оправдание.

Что же произошло?

В этом деле все резко меняется в зависимости от того, под каким углом зрения посмотреть на взаимоотношения героев. Кто такой Довнар? Невинный юноша из благовоспитанной семьи, попавший в лапы авантюристки? Или негодяй, хладнокровно мучивший глубоко любящую его женщину? И кто такая Ольга Палем? Убийца или жертва?

Гениальный защитник Карабчевский сказал присяжным: да, она убийца, но она – жертва. Вот вкратце сюжет созданной им мелодрамы. Ольга Палем, дочь симферопольского еврея, импульсивная, страстная, томилась в провинциальном родительском доме. Обратившись ко Христу, она, против воли родителей, приняла крещение, после чего должна была покинуть отчий кров. Перебралась в Одессу, где пыталась найти работу… Но произошло неизбежное: семнадцатилетнюю красавицу увидел богатый старик, известный в Одессе Кандинский. Увы и ах, Ольга стала его содержанкой. Спустя несколько лет богач, добрый в душе, захотел устроить будущность своей Мени (еврейское имя Ольги – Мариам). Он стал подыскивать ей пару и вскоре подыскал – студента-математика Сашу Довнара. Довнар и Палем сошлись. Довнар страстно влюбился в Палем. Палем через некоторое время поняла, что и она страстно любит Довнара. Из Одессы они вскоре перебираются в Петербург: он – учиться в Медико-хирургической академии, она – вместе с ним, на правах жены (что это не так, знает домохозяин: видел паспорта). Роман их продолжался; бурные приливы страсти (настолько бурные, что слышала даже прислуга на кухне) сменялись ссорами: она царапала ему лицо, пыталась выпрыгнуть из окна; он колотил ее шваброй, ножнами мундирной шпаги…

Карабчевский мастерски внушает: в отношениях Палем и Довнара главное – страсть. Со стороны Палем – по-женски альтруистическая, со стороны Довнара – животно-эгоистическая. Эта страсть заставляет героиню терять голову. Ее поступки тем неуправляемее, чем эгоистичнее поведение ее возлюбленного. Но все бы ничего, если бы не скверные друзья и жестокие родственники Довнара. Именно они, и особенно его мать, некая госпожа Шмидт, – вот истинные виновники трагедии. Любовь – и грубый мир обывателей, в коем истинное чувство глохнет, гибнет… И вот роковые выстрелы в отеле «Европа». Не ведая, что творит, обезумевшая от страсти и горя молодая женщина пытается убить его и себя… Получается только первое.

Карабчевский погрузил присяжных в мир сентиментального романа, и те поддались привычным чарам (мелодрама – популярнейший жанр тогдашней литературы и театра).

Успеху адвоката способствовал облик преступницы: на скамье подсудимых она сидела молчаливая, страшно исхудавшая, вся в черном; в ее словах и жестах сквозило мучительное раскаяние; и южная красота, оттеняемая «интересной бледностью», вполне соответствовала образу падшего, но рвущегося обратно на небо ангела. Однако чары не подействовали на прокурора. На приговор суда была подана кассационная жалоба. Дело перешло в Сенат.

На эту историю можно посмотреть и по-иному.

Будучи, скорее всего, незаконной дочерью мадам Палем (жены торговца Мордуха Палема) и проживавшего в Симферополе генерала Попова, она с детства беззастенчиво пользовалась покровительством последнего. Крестившись (крещение давало ей свободу проживания в империи), она с деньгами Попова в кармане отправилась из захолустного Симферополя в шумную Одессу, где вела образ жизни дорогой гетеры. После серии романов смогла добиться покровительства богача Кандинского. Получив от него вскоре достаточное денежное обеспечение, она решила бросить своего «толстого кота» (так Палем именует Кандинского в письмах) и подыскать себе возлюбленного помоложе – не без расчета женить его на себе. Обыкновенный жизненный путь содержанки.

Ей это почти удалось. В Петербург она приезжает с молодым Сашей Довнаром уже как замужняя дама… Но тут выяснились две вещи. Во-первых, Палем действительно страстно привязалась к Саше. А вот Саша – и это во-вторых, – принимая ее ласки, вовсе не горел желанием вступить в законный брак. Палем была нужна ему прежде всего из-за ее связей.

За спинами главных фигурантов дела Палем присутствует некая безымянная тень. Кто-то, на кого намекают, не называя имени, и защита, и обвинение. Довнару хочется перейти из Медико-хирургической академии в привилегированный Институт путей сообщения – Палем с рекомендательным письмом от Кандинского идет к некоему высокопоставленному лицу, и в нарушение всех правил Довнара зачисляют на курс. Начинается следствие по делу об убийстве – Палем в исступлении кричит следователю, что она «ничего ему не скажет, а все, все расскажет» опять-таки этому самому лицу. Настолько значительному, что его имя не заносится в протокол.

Кто это лицо? Как обмолвился в своем докладе сенатор А. Ф. Кони, с ним Палем была «мимолетно знакома» еще по Одессе. Сопоставим данные. Лицо, настолько значительное, что его имя не может фигурировать в уголовном деле, – либо великий князь, либо министр. Лицо, начальственное в железнодорожном ведомстве (слово его для директора Института путей сообщения – закон), но власть которого простирается за путейские пределы (юного брата Довнара через то же посредничество пытались устроить в Кадетский корпус). Наконец, лицо, по службе часто бывавшее в 1886–1887 годах в Одессе. Все эти данные позволяют высказать догадку: а вдруг это не кто иной, как Сергей Юльевич Витте? Бывший управляющий Юго-Западными железными дорогами (центр – в Одессе), потом директор Департамента железных дорог, в описываемое время находился на вершине могущества: занимал пост министра финансов, фактически же являлся негласным лидером правительства. Отметим, что, общаясь постоянно и много с одесскими коммерсантами, Витте не мог не быть знаком с Кандинским, а тот отнюдь не скрывал от друзей черноокую содержанку.

В общем, картина вырисовывается неприглядная. Довнар просто использовал охваченную страстью и надеждой на брак женщину, при этом не брезгуя деньгами и протекцией ее любовников. А когда добился своих целей – перестал жить с ней, но продолжал встречаться – нравилось. Причем заразил дурной болезнью, и не одной, а сразу двумя… Карабчевский, уж конечно, не преминул выдать публике этот пикантный и компрометирующий убитого факт: таскаясь по всевозможным злачным местам и перемежая бурные встречи с Ольгой Палем употреблением обыкновенных проституток, Саша подхватил сифилис, наградил им «нежно любящую женщину»; недолечившись и продолжая развеселую жизнь, приобрел еще и гонорею и тоже «поделился» с подругой.

Возможно, осложнения, вызванные болезнями, и в самом деле способствовали развитию нервно-аффективного настроения у бедной угасающей красавицы. В начале следствия она в самом деле вела себя неуравновешенно, то мрачно молчала, то исповедовалась следователю в греховной страсти, то билась в рыданиях. Один из экспертов, привлеченных к этому делу, доктор Чацкин, даже говорил, что у него «мелькнуло подозрение о ненормальности ее психического состояния». «Достаточно указать, – продолжал медик, – на самые первые высказывания Палем о том, что она не желает ничего отвечать, ибо слишком высоко себя ставит в связи с безрассудным заявлением о лице, которому она, пожалуй, кое-что расскажет». Несчастная хваталась за соломинку, воображая, что вельможа, которого она, быть может, знала в постели, придет ей на помощь. Правда, жаль ее, да не очень: сама создала себе такую жизнь.

Сенат вынес решение: осудить Ольгу Палем на десять месяцев тюрьмы за непредумышленное убийство, совершенное в состоянии аффекта.

На углу Столярного переулка и канала Грибоедова угловой башней возвышается большой доходный дом, принадлежавший некогда питерскому богачу Ратькову-Рожнову. 110 лет назад в этом доме жила странная пара: черноокая красавица и молодой студент. Они то голубили друг друга, то буйно ссорились. Кончилось это плохо: она убила его. Трагедии с подобным сюжетом разыгрывались в Петербурге неоднократно. Если по каналу пройти от дома Ратькова-Рожнова в сторону залива, то попадешь в Коломну. Там на тридцать лет раньше совершилась драма, во многом похожая на дело Ольги Палем. В ней были замешаны юноша с немецкой фамилией и некая восточная княжна… А может, и не княжна… Об этом речь пойдет во время одной из «криминальных прогулок» (см. об этом в ч. III, гл. «В тихом омуте Коломны»). А сейчас – к другим криминальным драмам, разыгравшимся под сенью крыл Амура и Гименея.