Текст книги "Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Обман, кругом обман

Все-таки самый распространенный тип преступности – мелкие правонарушения, про которые не сразу и поймешь, преступление это или проступок, балансирующий на грани безнравственности и преступления. Обман, переходящий в мошенничество; предприимчивость, толкающая на совершение афер; чрезмерная живость характера, не дающая спокойно жить филистерским, обывательским мирком, – все эти социальные и психологические аномалии находили в капиталистическом Петербурге благоприятные условия существования и порождали массу происшествий и преступлений, произрастающих из первоосновы всякого греха – из лжи и обмана.

Как это ни удивительно, мошенничали и обманывали даже представители знати, носившие громкие дворянские фамилии, иногда титулованные. Впрочем, случалось и другое: аферисты из простонародья выдавали себя за аристократов, дабы, прикрываясь вызывающим доверие именем и титулом, легче проворачивать свои делишки. Так или иначе, аристократические имена все чаще звучали в залах суда в связи со всевозможными обманами, подлогами и мошенническими проделками.

Среди такого рода дел едва ли не самым скандальным было дело игуменьи Митрофании, в миру баронессы Прасковьи Розен. Монахиня-аристократка была вхожа во дворцы великих князей, находилась в дружеских отношениях с самой императрицей Марией Александровной. Настоятельница серпуховского Владычного монастыря и начальница Покровской общины сестер милосердия, она вела активную общественную и успешную коммерческую деятельность. И вдруг – гром среди ясного неба: подруга императрицы отдана под суд за подлог, присвоение и растрату чужого имущества и мошенничество.

Главное обвинение: Митрофания, подчинив своей воле богатую московскую вдову Медынцеву, обманом завладела ее значительным (до полумиллиона рублей) состоянием. При ближайшем рассмотрении злодейство Митрофании не выглядит так уж страшно. Медынцева, безвольная и развратная алкоголичка, не в состоянии была управлять своим имуществом; по решению московских властей над нею была учреждена опека. Имущество Медынцевой расхищалось всякими темными личностями при активном участии ее же любовников и собутыльников: кучера и лакея. При всем том Медынцева была очень богомольна, и это обстоятельство решила использовать Митрофания. От имени Медынцевой были составлены подложные документы – и львиная доля ее состояния перекочевала на счета серпуховской обители.

Отметим: Митрофания, несмотря на свое аристократическое происхождение и иноческий сан, была по-настоящему деловой женщиной и, как бы мы сказали сейчас, прекрасным менеджером. Из управляемого ею монастыря она сделала не просто благочестивое, но общественно полезное и в то же время доходное учреждение. В обители действовали художественные и ремесленные мастерские, мануфактура, приют для сирот, школа. При Покровской общине создавались образцовые больницы по всей России. На все это требовались деньги, и Митрофания изыскивала их, как и положено деятелю эпохи первоначального накопления капитала, не считаясь с законом и моралью.

Московские судебные власти еще не успели предъявить Митрофании обвинение, когда в Петербурге против нее тоже было возбуждено дело: на сей раз – о подлоге векселей купца Лебедева. Расследованием руководил А. Ф. Кони. По его приказанию Митрофания была задержана в Москве и доставлена в столицу. Строгий, но справедливый прокурор учел, что ее деяния имели целью не личное обогащение, а процветание дела, которому она служила. Он не стал унижать Митрофанию арестом и содержанием в тюрьме, позволил ей на время следствия поселиться в гостинице «Москва» на углу Владимирского и Невского, в той самой, где орудовали лжесвидетели по бракоразводному процессу князя Голицына.

Дело вскоре было перенесено из петербургской гостиницы «Москва» в настоящую Москву. Защита не имела шансов на успех, общественность была настроена враждебно по отношению к аристократии и Церкви; представитель гражданского истца либерал и демократ Ф. Н. Плевако и клеймил пороки, таящиеся «под покровом рясы и обители», и изощрялся в оскорбительных намеках в адрес подсудимой, не брезговал антисемитскими выпадами в сторону деловых партнеров Митрофании: «Кому сбыты векселя? Какие-то могилевские и минские евреи; какие-то Израельсоны, Фриденсоны, Моясы, Мейеры, Эпштейны, Россиянские выползли из своих нор, скупили и ждут минуты запустить свои жадные до чужого руки в чужое добро… Эти люди напоминают мне червей… Они кишат на всем разлагающемся и гнилом…» Добавим: вместе с Митрофанией обвинялся ее поверенный Трахтенберг; защищал ее адвокат Шайкевич. Суд признал игуменью-баронессу виновной в мошенничестве и подлоге, лишил ее прав состояния и приговорил к ссылке в Енисейскую губернию.

Вина Митрофании несомненна с юридической точки зрения; в нравственном отношении игуменья стоит едва ли не выше своих обвинителей. Этого не скажешь о других носителях аристократических имен, замаранных в темных имущественных дрязгах и махинациях. Несколько судебных процессов разыгралось, к примеру, вокруг наследства генерал-адъютанта графа С. Ф. Апраксина. Основному наследнику – графу Александру Апраксину – был предъявлен ряд крупных имущественных и денежных исков по поводу невыплаты установленных завещанием сумм и по другим поводам. Несколько титулованных представителей высшего петербургского света были обвинены в мошенничествах в связи с делом Кронштадтского банка. Один из эпизодов: банк выдал огромные ссуды – несколько миллионов рублей – князю Д. Оболенскому на осуществление сухарного подряда – заготовления сухарей для армии. У следствия возникли подозрения в неправильном расходовании этих сумм. Впрочем, Оболенский был оправдан судом. Другой Рюрикович – князь Александр Вяземский, известный нам как владелец «Вяземской лавры» (об этом см. в ч. III, гл. «Преступное сердце Петербурга»), прославился благодаря целой серии судебных процессов, в которых против него выдвигались обвинения в неуплате денег по договорам и в мошенничестве (в 1866–1867 годах, например, в судах рассматривался ряд исков к Вяземскому от купца Карпова, от механика Фенненберга и других лиц о взыскании сумм. Иски были частично удовлетворены).

А вот пример того, как ложные имя и титул использовались в качестве прикрытия для противозаконных деяний.

В середине 1870-х годов перед Петербургским окружным судом предстал странный авантюрист, персонаж обаятельный и жалкий: мещанин карабахского города Шуша Иван Бабаев, или Бабаян, или Караханов, долгое время выдававший себя за аристократа князя Гокчайского. «Красивый и симпатичный», по описаниям очевидцев, юноша, используя имя и титул владетельного кавказского князя, странствовал за границей, был с почетом принят графом Н. П. Игнатьевым, русским послом в Константинополе. Вернувшись в Россию, сумел выгодно жениться на девушке из хорошего общества, вслед за чем совершил ряд мошенничеств, был пойман, изобличен, осужден в 1871 году за двоеженство, присвоение не принадлежащего ему имени и титула и за другие преступления и сослан в Сибирь. Тем не менее Караханов-Бабаев-Гокчайский виновным себя не признал, настаивал на своем (правда, незаконном) княжеском происхождении (а кто его знает – может, и в самом деле был сыном князя?). Из Сибири бежал, в 1873 году снова под чужим именем объявился в Австро-Венгрии, был арестован в Вене и выдан русским властям. Вторично предан суду летом 1874 года. В зале заседаний на Литейном бедняга появился уже смертельно больной, в чахотке. За побег суд приговорил его к 40 ударам плетью и трем годам каторги. Спустя месяц после исполнения телесного наказания Бабаев умер в тюрьме.

Если Бабаев, возможно, искренне верил в свое аристократическое родство (что, впрочем, не мешало ему быть настоящим мошенником), то другой персонаж «комедии обмана», законно носивший громкую аристократическую фамилию, использовал скорее не имя, а чин, и не свой, а чужой для попытки сорвать солидный денежный куш. Речь идет о нашумевшей афере прапорщика Панина. Суть ее заключалась в следующем. Молодой офицер уговорил свою знакомую, жену коллежского секретаря (чин X класса) Жадовскую, написать завещание, в котором она именовала себя женой тайного советника (чин III класса) и завещала Панину свое несуществующее имущество на огромную сумму – 1 миллион 700 тысяч рублей. За эту работу Жадовская получила от Панина вексель на 10 тысяч. С фальшивым завещанием Панин обратился к коммерсантам Бьерклунду и Яковлеву с просьбой дать ему в долг под «богатое наследство» 50 тысяч рублей. Имя богатой генеральши Жадовской действительно было известно в столице; но коммерсантам завещание Панина показалось подозрительным, и они сообщили о нем в полицию. Чтобы завладеть фальшивкой и изобличить мошенника, сыскная полиция устроила провокацию. Через того же Бьерклунда Панину сообщили о готовности некоего капиталиста (его роль играл офицер полиции) ссудить требуемую сумму. Панин явился на встречу и предъявил искомый документ. И тут же был арестован.

Еще несколько примеров, произвольно выбранных из уголовной хроники 1860–1880-х годов.

12 сентября 1873 года неизвестный явился на квартиру богатого генерала, назвался князем Долгоруковым. Хозяина не было дома. Незнакомец заявил лакею, что ему надобно написать записку, и, пока слуга ходил за бумагой и пером, похитил из прихожей шубы и кое-какие ценности и попытался скрыться. При помощи случившегося поблизости околоточного его поймали, доставили в участок. Там он объявил себя уже не князем, а поручиком Желтовым. «При транспортировке в часть бежал и не был отыскан», – меланхолически заканчивает рассказ репортер «Санкт-Петербургских ведомостей».

Сын генерал-майора Большакова Михаил судился за кражи. Прием использовал следующий. Являлся на квартиру жертвы под предлогом переговоров о работе под началом его отца, генерал-майора; выходил вместе с хозяином из дому якобы в отцовскую контору; возвращался за каким-нибудь пустяком и похищал вещи из прихожей или кабинета. В 1875 году суд осудил его «со снисхождением».

Некто Ардалион Попов выманивал у богатых петербуржцев деньги, являясь к ним то под видом архитектора, то под видом лейб-медика великой княгини Марии Павловны, то представляясь поверенным баронессы Ралль.

Господин Андрей Крон, прусский подданный, несколько месяцев «действовал» в шикарных магазинах Петербурга, пользуясь тем, что фамилия эта была широко известна в столице: его однофамилец Крон был владельцем крупнейшего завода «Крон и Вестфаль». Магия имени! Выдавая себя за представителя Крона, Сан-Галли и других знаменитых капиталистов, прусский подданный забирал деньги и ценности под расписку – и преспокойно скрывался с добычей. Так ему удалось «обработать» изысканные «торговые точки»: магазин белья Карлсона на углу Большой Морской и Кирпичного переулка, лавку золотых дел мастера Буца (Большая Морская ул., 25), часовой магазин Лопиталя на Невском, ювелирную лавку Брызгалова на Невском же, мануфактурный магазин городского головы Погребова в Гостином дворе. Заходил и к знаменитому Фаберже, но поживиться не успел – был опознан по приметам и арестован.

От всех этих и множества других комбинаций голова идет крутом. Одно только и можно сказать: обман, кругом обман.

В завершение – маленький эпизод, относящийся скорее к кражам, но интересный хитроумным способом сокрытия добычи.

В июне 1866 года в доме Бетлинга на Миллионной улице в квартире генерал-адъютанта Философова была обнаружена пропажа. Похищены были принадлежащие высокопоставленному придворному драгоценности: золото, бриллианты и серебро на сумму 40 тысяч рублей. Ни воров, ни украденных вещей обнаружить не удалось. Спустя год из Пензы в Петербург приехал богобоязненный мещанин Окладников: приехал, чтобы поправить крест на могиле бедной дочери, скончавшейся несколько лет назад и похороненной на Смоленском кладбище. Пришел мещанин на могилку, начал копать у основания креста – и вдруг (что за притча!) лопата ударилась во что-то металлическое. Глядь – а там жестянка, а в жестянке – золото и бриллианты. Честный Окладников кинулся за полицией. В найденных драгоценностях опознали похищенное у Философова. Тут полиция смекнула: на этом самом кладбище, в двух шагах от могилы несчастной пензенской девицы, похоронена была жена дворецкого, служившего в доме высокородного потерпевшего. Дворецкого – Алексея Ильина – взяли «в разработку», и он от неожиданности сознался: кражу совершил вместе с братом Николаем, служившим кучером у того же доброго барина.

Справедливость восторжествовала, и порок был наказан. По крайней мере в этом случае. Чего не скажешь о подавляющем большинстве остальных.

Байки полицейского участка

Шалунишки

В середине 1870-х годов в Петербурге объявилась преступная группа вымогателей-педерастов. Промышляли они в увеселительных местах, посещаемых состоятельной и благопристойной публикой. Поначалу просто «занимались» с клиентами за деньги. Но вскоре нашли более удобный способ изымать средства из карманов респектабельных господ. «Противные» использовали тот факт, что мужеложство являлось уголовно наказуемым деянием, а в глазах общества еще и деянием срамным, позорным. И шантажировали своих клиентов, а заодно и лиц, к содомскому греху никак не причастных. Описание механизма их действий дал А. Ф. Кони:

«При проходе через роковой Пассаж (некий мировой судья. – А. И.-Г.) был остановлен молодым человеком, просившим помощи для умирающей от злой чахотки матери. Они вышли на Итальянскую, и здесь судья дал просителю три рубля.

– Что это? – спросил тот, нахально и вызывающе меняя тон. – Разве мне три рубля следует? Ах ты, старый пес! Такие гадости предлагаешь да тремя рублями думаешь отделаться! Пятьдесят! И сию же минуту!

– Что? Да вы с ума сошли!

– А! Ты так… Эй! – И с противоположного тротуара явился другой молодой человек.

– Ты слышал, что этот старый черт предлагал?

– Да! Конечно…

– Ну, видишь, плати сейчас, сукин сын!»

Далее появляется городовой, мирового судью тащат в участок, и все кончается сердечным припадком у старика.

Дело раскрутилось после того, как петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов, заподозрив неладное, направил к прокурору окружного суда А. Ф. Кони несколько полицейских протоколов. Все они были составлены по заявлениям и со свидетельствами от одной и той же группы лиц. Во всех речь шла о «любодейных предложениях», якобы сделанных им различными состоятельными господами. Благодаря стараниям прокурора Кони (который хоть и был либералом, но, в отличие от нынешних либералов, не склонен был с трепетным уважением относиться к педерастии) преступная группа была предана суду; все ее участники получили по нескольку месяцев тюрьмы. Известны их имена. Это сын коллежского регистратора недоучившийся гимназист Михайлов; сын унтер-офицера конторщик Процек; бывший певчий, а потом лакей Миронов; официант Андерсон и адвокат Норберг.

Пассаж в Пассаже

Полицейская хроника Петербурга изобилует мелкими происшествиями не совсем пристойного или совсем непристойного характера. В одном протоколе вычитываем сухую информацию: «24 апреля 1866 г. вечером между мещанами Семеном Рядченковым и Силуяном Похолковым произошла ссора и драка», причем Семен, «взяв Силуяна за детородные части, разорвал ему мошонку…». (Спешу успокоить читателя: пострадавшего вылечили.) В другом месте сообщается, что аж в Сенате будет разбираться дело о дворянине Николае Травине, «обвиняемом в скотоложстве без посторонних свидетелей»…

А вот любопытный казус, приключившийся однажды с неким дворянином Маклероевым. Фамилия необычная, похожая на шотландскую: Мак-Лерой (McLeroy). Судя по всему, означенный дворянин и петербуржец придерживался британских традиций – во всяком случае, по части пьянства и по части, так сказать, оригинальности поведения. Однажды на досуге он напился крепких напитков и отправился прогуливаться по Петербургу – людей посмотреть, себя показать. Некоторое время спустя он был обнаружен, по данным полицейского протокола, «в нетрезвом виде в Пассаже», где «вынул при всех детородный свой член…». Этим действием он сильно напугал дам, пришедших с мужьями в Пассаж, дабы ознакомиться с содержимым галантерейных лавок. Поднялся переполох. На крики прибежала полиция. Оригинал Маклероев был препровожден в участок. Судя по всему, в его поступке присутствовал какой-то идейный мотив, какая-то манифестация. Ибо тот же источник сообщает, что виновник торжества демонстративно «по улицам шел с городовым в полицию, имея детородный член наружу». В таком виде и был доставлен в кутузку.

Вещественное доказательство невинности

Множество презабавных ситуаций разыгрывалось в стенах петербургских мировых судов. К примеру, не лишено оригинальности разбирательство по обвинению актрис Театра «Буфф» Бланки Гондон (так!) и Луизы Филиппо «в бесстыдных, соединенных с соблазном действиях на сцене театра». Что это были за действия, протокол умалчивает, однако догадаться несложно. Театр «Буфф», расположенный на Александринской площади (ныне пл. Островского), напротив Александринского театра, был известен в столице фривольностью опереточных постановок. Как раз в то время в моду входил пресловутый танец канкан. Смысл его заключался в демонстрации под быструю музыку тех частей тел танцовщиц, которые в обычное время оставались покрытыми одеждой в соответствии со строгими нравами «порядочного» общества. Потому-то представители этого самого «порядочного» общества, особенно мужчины, так любили посещать представления в Театре «Буфф». А там их уже подкарауливали соблазнительные сирены полусвета, или, попросту говоря, проститутки. Поэтому сей театр пользовался в обществе (и в полиции) развеселой репутацией.

Итак, иностранки Гондон и Филиппо переусердствовали в демонстрации отсутствия нижнего белья отечественной публике. И были привлечены к суду. Им грозили штраф и тюремное заключение. Подсудимую Филиппо защищал известный столичный адвокат Турчанинов. Он, вообще-то, чаще выступал по кровавым уголовным делам и хорошо освоил приемы психологического воздействия на публику и присяжных. И здесь, в тихой камере пожилого седовласого мирового судьи, он, по свидетельству известного репортера Власа Дорошевича, «вынув во время речи из портфеля одну из принадлежностей ее туалета, потрясал этой шелковой безделушкой в воздухе и патетически восклицал:

– Неправда! Вот в чем она была в вечер преступления! Как видите, все дело состоит в том, что шелк не выдержал и лопнул от усиленного канкана!»

Можем себе представить эту живописную судебную картинку.

Рука дающего

Угол Невского и Владимирского – самый разгульный угол Петербурга. Здесь темные личности обделывали делишки в буфетах и номерах гостиницы «Москва». Напротив нее, через Владимирский проспект, горел огнями популярный ресторан Палкина. А через Невский полусветская публика всю ночь гуляла в кафешантане «Кристалл-Палас». В те времена, как, впрочем, и в нынешние, это заведение пользовалось репутацией довольно-таки скандального «злачного места». Публика там собиралась пестрая. Как-то раз некий студент во время танцев подрался с девицей легкого поведения. Когда полицейский выводил его вон, студент во всеуслышание заявил, что тот потому горячо заступается за проституток, что (цитируем репортаж газеты «Судебный вестник») «все публичные женщины дают ему даром». Эта фраза была болезненно воспринята обидчивым полицейским. Тот пожаловался суду за «оскорбление чина полиции при исполнении им служебных обязанностей». Суд приступил к выяснению обстоятельств дела. Цитируем снова газетный отчет:

«Председатель (полицейскому):

– Не говорил ли подсудимый, что женщины дают вам?

Полицейский:

– Так точно, именно так и сказал.

Председатель:

– А не говорил ли подсудимый, что именно они вам дают?

Полицейский (помолчав, и довольно тихо):

– Да будто деньги я с них беру, что ли… Право, не припомню…»

«Играть строго запрещается!»

Как-то раз – дело было на Святой седмице, в понедельник, когда народ по всей России гулял и веселился, – в один из участков Нарвской части был доставлен молодой подвыпивший приказчик винного погреба. Притащил его за шкирку городовой, в свободной руке страж порядка держал разбитую вдребезги гармонь. Из объяснений преступника и полицейского явствовало, что совершено «нарушение порядка и благопристойности» и что при этом имеются пострадавшие. Такого рода дела подлежали разбирательству в мировом суде, куда вскоре и был доставлен виновный.

При опросе свидетелей и потерпевшего выяснилось следующее. Молодой мещанин N., пребывавший на второй день Пасхи в превосходном настроении, возрадовавшись по поводу хорошей, солнечной погоды, вышел на улицу возле Нарвской заставы с музыкальным инструментом – с гармоникой – в руках. Начал играть, запел… Только распелся – подбегает городовой:

– Милостивый государь, на улицах играть воспрещается!

Наш герой попытался не унывать; отойдя неверными шагами от строгого блюстителя порядка, он свернул в другую улицу, потихонечку снова заиграл, запел, потом заиграл и запел громче… Только-только стало ему хорошо – глядь, опять городовой, с другого угла поспешает:

– Не извольте, сударь, шуметь – это не дозволено!

Свернул наш приказчик в третью улицу – и там та же история. После встречи с четвертым городовым настроение стало портиться… Отошел, смотрит – опять городовой на углу двух улиц важно так прогуливается… Закипело тут на сердце у приказчика, подбежал он к полицейскому и ни с того ни с сего как хватит его гармонью по форменной шапке! Конечно, тут его и скрутили.

Мировому судье виновный объяснял свою вспыльчивость:

– Целый год работаешь, сидишь в погребе, как в тюрьме… На праздник вот вырвался погулять, а тут: одно – нельзя, другое – нельзя… Да и выпимши я был, конечно. Обидно стало: я эту музыку ужасно как люблю, охотник я на гармони поиграть… Войдите в положение.

Мировой, может, и вошел бы в положение, но по закону за оскорбление, нанесенное полиции, вынужден был «припаять» музыканту несколько месяцев тюрьмы.

Русская литература в полицейском участке

Невольными посетителями полицейских участков бывали не одни только обитатели петербургского дна, но и его бытописатели. Нередко попадал в кутузку беспутный и умерший в тридцать лет современник и тезка Достоевского литератор Федор Михайлович Решетников. Талантливый автор этнографической прозы о жизни вятских крестьян, он страдал неукротимыми запоями. В пьяном же виде обычно отправлялся в Летний сад, где эпатировал приличную публику хулиганскими выходками. Заканчивалось подобное баловство в участке. Другой хорошо знакомый полиции писатель и заядлый картежник – Корнилий Бороздин – не раз сиживал в долговой тюрьме. Не довольствуясь этим, он пошел на серьезное преступление: подделку векселей и заемных писем. За что был судим и приговорен к ссылке.

Попадал в полицейские передряги известный автор «Петербургских трущоб» Всеволод Крестовский. Однажды он был доставлен в участок за избиение адвоката Соколовского. Дело обстояло так. Храбрый кавалерист, путешественник, скандалист, пьяница и антисемит Всеволод Крестовский, оказывается, был диким ревнивцем. Надо, правда, и то сказать, что жена его, актриса В. Д. Гринева, давала множество поводов для ревности. Дошло до того, что она стала открыто изменять писателю – и с кем? – с мужем его родной сестры Клеопатры поручиком Майковым. Дело об их незаконном сожительстве стало даже предметом судебного разбирательства. Защитником изменницы выступал в суде Соколовский. И, защищая чужую жену, он пару раз нелицеприятно отозвался о ее муже. Разгневанный Крестовский ворвался на квартиру адвокатишки, угрожая оружием, потребовал дуэли, а когда тот отказался, то просто поколотил его. За что и был доставлен в участок, где также вел себя буйно: как тогда говорили, «допустил оскорбление чинов полиции». Правда, Крестовского в полиции любили: как же, автор романов на криминальные темы. И поэтому дело об оскорблении замяли. А за мордобой писателю-кавалеристу дали две недели гауптвахты.