Текст книги "Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

На петербургской стороне, или Утопленница

Как только в Петербург приходила весна, солнце начинало греть и светить, разбрасывать неожиданные зайчики радости по чахлым веткам городских деревьев и бледным лицам прохожих, разделы происшествий петербургских газет, как отблесками весеннего света, начинали пестреть известиями об утопленниках. Сообщения об обнаружении мертвых тел в реках и каналах императорского Петербурга встречаются чуть ли не ежедневно в период с марта по май, от начала таяния льда на Неве до прохождения ладожского льда. Например, только весной 1870 года утопленников было обнаружено более 80. В полицейских отчетах все они значатся как жертвы несчастных случаев: зачем полиции возиться с этими «глухарями»? Один Бог знает, какой процент сих несчастных действительно отправился в подводное царство по случайности, во хмелю, сколько среди них было самоубийц, а сколько – жертв преступлений. Удобно-то как: убили – и в прямом смысле слова «концы в воду». Как сказано у Пушкина:

 
Рыболов ли взят волнами,
Али хмельный молодец,
Аль ограбленный ворами
Недогадливый купец?
 

Однако в иных случаях преступники, пытавшиеся скрыть следы злодеяний под невской водой, все же попадали под меч Немезиды. Такая история случилась однажды на Петербургской стороне возле набережной речки Ждановки.

Петербургская (ныне Петроградская) сторона в те времена выглядела совсем не так, как сейчас. К 1870-м годам городскими многоэтажными домами была застроена только малая ее часть, прилегающая к Кронверку, Большой Невке, Большой и Малой Неве; дальше в сторону Петровского, Каменного, Крестовского островов тянулись улицы, окруженные садиками и огородами, обстроенные в основном деревянными одно-двухэтажными домишками с мезонинами, в которых жили небогатые петербургские мещане. По разным углам Петербургской стороны теснились более или менее убогие развлекательные заведения для небогатого люда: кабаки, портерные, трактиры с «кабинетами» и так называемые семейные, или номерные, бани (то есть бани с отдельными номерами). Последние пользовались весьма дурной репутацией и были в большинстве случаев чем-то вроде притонов разврата для простонародья и мещан.

В начале 1870-х годов в номерных банях купца Соловьева, что на Малом проспекте Петроградской стороны, неподалеку от речки Ждановки, работал банщиком некто Егор Емельянов. Как выяснилось впоследствии на суде, Егор был в заведении незаменимым лицом – выполнял функции сводника, сутенера и вышибалы одновременно. Живя при банях, он сошелся со служившей там же некой Аграфеной Суриной, женщиной легкого поведения, темпераментной и с характером. К Аграфене он испытывал непреодолимую страсть… Но со временем стал чувствовать, что слишком уж властная любовница стремится подчинить его своему влиянию. Чтобы избавиться от «роковой» женщины, он решил жениться и через некоторое время, оставив Аграфену, посватался, как положено, к невинной девушке Лукерье Фроловой, дочери его соседки по дому. Свадьбу сыграли чин чином, и первое время Егор казался довольным жизнью, даже делился с приятелями восторгами по поводу невинности своей молодой жены. Но скоро девятнадцатилетняя скромница ему наскучила. Емельянов снова стал искать встреч с Аграфеной. И та его не отвергла. Дважды или трижды они встречались и проводили «ночи, полные огня» в номерах гостиницы с названием «Зоологическая», располагавшейся невдалеке от Кронверка. На второй или третий раз Аграфена, по-видимому, поставила вопрос ребром: «я или она». И Егор сделал свой выбор.

Как раз в эти дни Емельянов должен был отбывать наказание – семь суток ареста – по весьма колоритному поводу: за нанесение побоев некоему студенту, который, подойдя к баням, стал возле них «нарушать чистоту», как сказано в материалах дела. Емельянов отправился в полицейский участок, при котором находилось арестное отделение; верная жена пошла его провожать. Шли они берегом Ждановки… Однако в участок Емельянов явился один, а жена его домой не вернулась.

Тревогу подняла мать пропавшей. Ее начали искать – и вскоре нашли труп. Волнами его прибило к заросшему кустарником невысокому бережку речки. Скоро отыскались и свидетели, которые видели, как Егор тащил свою молодую жену к воде и как та сопротивлялась… На теле утопленницы обнаружились следы насилия. Улик против Емельянова оказалось предостаточно. Он был предан суду. На суде в качестве свидетельницы выступала Аграфена. Она страстно и искренне каялась в своем жестоком поведении. Под влиянием ее речи суровый женоубийца не выдержал и сознался в содеянном. Суд приговорил его к каторге.

Вообще надо сказать, что в криминогенном отношении Петербургская часть (Петроградская сторона) была местом сравнительно тихим. Но и тут происходили порой кровавые драмы. Уединенность мещанских домиков создавала естественную почву для грабежей, иногда с покушениями на убийство. Весной 1874 года в глухой, безлюдной Зелениной улице было совершено, например, ограбление и покушение на убийство мещанки Марфы Яковлевой. Замечательно то, что в этот день жертве преступления «повезло» дважды. Утром в доме Яковлевой, в отсутствие хозяйки, была совершена кража со взломом. Яковлева вызвала полицию. Полиция обследовала место происшествия и удалилась… И сразу же по уходе полицейских в дом ворвался неизвестный и набросился на Яковлеву с ломом. Нанеся ей несколько ударов, от которых она упала, обливаясь кровью, злодей решил, что с хозяйкой покончено, и, схватив кое-какие вещи и деньги, убежал. К счастью, Марфа выжила и даже смогла выбраться из дому и позвать на помощь. За расследование дела взялась сыскная полиция во главе со знаменитым сыщиком И. Д. Путилиным. Любопытное обстоятельство: при розыске подозреваемых – чуть ли не впервые в практике петербургского сыска – Путилин использовал фотокарточки из архива сыскной полиции. Потерпевшая узнала злодея по фотопортрету. Спустя несколько дней подозреваемый и его соучастники – крестьяне Гуцев, Ильин и Кузичев – были разысканы и арестованы. При них найдены некоторые вещи, похищенные у Яковлевой.

Суд, состоявшийся в сентябре того же года, приговорил их к разным срокам тюрьмы и каторги.

Рифы и мели Обводного канала

Во второй половине XIX века южной границей Петербурга служил Обводный канал. Его берега еще не были облицованы гранитом; сюда, к откосам, поросшим пыльной травкой и чахлыми ивовыми кустами, выходили задворки города, тут выказывалась изнанка Северной Пальмиры. К югу от Обводного городской застройки почти не было. Пригородный пейзаж разнообразили два новых вокзала (Балтийский и Варшавский) и строй унылых домов, большей частью деревянных, тянущихся вдоль четырех магистралей – Петергофской дороги, Забалканского, Лиговского проспектов и Шлиссельбургского тракта. Да, еще кладбища – Новодевичье на Забалканском проспекте, Преображенское на Шлиссельбургском тракте, Митрофаньевское между Забалканским проспектом и Варшавской железной дорогой – дополняли облик предместий.

На берегах Обводного канала – как на северном, так и на южном – оставалось немало пустырей и безлюдных мест, удобных для пребывания темных личностей и совершения темных деяний. Особенно беспокойным в этом отношении считался Семеновский плац, обширное пространство между Загородным проспектом, Звенигородской улицей, Обводным каналом и Царскосельской (Витебской) железной дорогой. (Часть его, прилегающая к Обводному, была застроена в конце XIX века; ближе к Загородному уже в советское время разбили сад и возвели здание ТЮЗа.) Когда-то здесь на учениях и парадах маршировали солдаты лейб-гвардии Семеновского полка, казармы коего располагались в северной части плаца. Южная, примыкающая к каналу часть днем и ночью поражала широтой и безлюдностью. Вечером плац становился местом прогулок праздношатающихся простолюдинов, а в темное время суток – излюбленным полем деятельности воров и грабителей, подстерегавших запоздалых прохожих. Недобрая репутация Семеновского плаца усугублялась тем, что здесь изредка совершались казни государственных преступников: многие помнили церемонию казни петрашевцев в 1849 году; тогда среди приговоренных «к расстрелянию» ждал своей очереди Достоевский; приговор был отменен в последний момент…

Но несопоставимо чаще разыгрывались здесь заурядные криминальные сцены. Самым распространенным промыслом петербургских грабителей было заманить прилично одетого горожанина или завезти его ночью на извозчике к Семеновскому плацу, а там… Как-то раз вечерком (дело было на Масленицу) возвращался с дружеской пирушки молодой купец. На Гороховой улице повстречалась ему дама под вуалью. Как же пройти мимо? Гуляка начал приставать к одинокой красавице, и, против ожидания, успешно. Вскоре оба уже катили на извозчике к ней домой. У Царскосельского (ныне Витебского) вокзала дама остановила пролетку: теперь надо, объяснила она, пройти немного пешком через Семеновский плац, а там, за этим холодным темным пространством, их ждут тепло, уют и ложе наслаждений. Посреди плаца нетерпеливый купец полез к прекрасной незнакомке с поцелуями… но вместо ответа получил оглушающий удар по голове. Прелестница вытащила из его кармана бумажник, сорвала золотые часы и бросилась бежать. К счастью для потерпевшего, поблизости проходили двое солдат; с их помощью преступницу поймали, доставили в участок… И тут, к изумлению действующих лиц, выяснилось: она – не она, а он, профессиональный грабитель и искусный актер, использующий женский образ как приманку для искателей любовных приключений с туго набитыми кошельками.

Как не стать Семеновскому плацу ареной преступлений, если поблизости от него располагались три беспокойных в криминальном отношении объекта: Сенная площадь, Ямской двор (извозчичья биржа на углу Ямской и Разъезжей улиц, окруженная трактирами и домами терпимости) и большой ночлежный дом на углу Обводного канала и Измайловского проспекта. О последнем – два слова.

В Петербурге тех лет постоянно или временно, законно или незаконно проживало великое множество пришлого неимущего народа: вольнонаемных рабочих (выходцев из деревни), артельщиков, богомольцев, да и просто нищих бродяг. Немало было и опустившихся коренных питерцев, собратьев чиновника Мармеладова. Кто-то из них устраивался жить у хозяев, кто-то за гроши обретал жалкое пристанище в дебрях «Вяземской лавры»… Для совсем безденежных и убогих в 1870–1880-х годах были выстроены ночлежные приюты. Тот, о котором речь, был первым, одним из самых больших и благоустроенных. Он был рассчитан на 500 мест. Для странников и бездомных из простонародья (таких, разумеется, было подавляющее большинство) предназначались общие комнаты. Ночлежники спали на нарах, расположенных в два этажа, получали тюфяк, подушку и даже белье. Имелось и дворянское отделение, где стояли железные кровати и было чище и просторнее. Для ночлежников всех сословий существовали дешевая столовая, магазин и баня. Главный недостаток ночлежки заключался в том, что мест в ней явно не хватало, и по утрам, особенно зимой, толпы желающих устроиться в тепле под ее кровом буквально штурмом брали двери кирпичного здания на Обводном. А те, кому не повезло, отправлялись побираться и воровать.

Между прочим, прямо напротив ночлежки (и возле того самого места, где в июле 1904 года бомбой эсеровского боевика Сазонова был убит министр внутренних дел Плеве) находилась Фейгинская, она же Овсянниковская паровая мельница, с которой связана одна из самых громких криминальных историй капиталистического Петербурга.

В 1875 году город взволновал пожар на мельнице, что на углу Обводного канала и Измайловского проспекта, принадлежащей В. А. Кокореву и арендуемой богатейшим петербургским купцом С. Т. Овсянниковым. Фейгинской ее называли потому, что построена она была в 1868–1871 годах купцом Фейгиным. Тогда же ее первый хозяин получил большой выгодный подряд на снабжение мукой войск Петербургского военного округа. Вскоре Фейгин продал мельницу и подряд Кокореву и Овсянникову. Потомственный почетный гражданин, коммерции советник и миллионер Овсянников всеми силами стремился к получению государственных подрядов; поэтому он пошел на большие расходы по аренде и содержанию мельницы. Однако дело оказалось убыточным. Овсянников задумал компенсировать убытки незаконным сбытом казенного зерна, но этот замысел был обнаружен, пресечен, а мельница передана в собственность бывшему компаньону Овсянникова – Кокореву. Все попытки Овсянникова добиться отмены этого неприятного для его деловой репутации решения закончились неудачей. Буквально накануне того дня, когда мельница (застрахованная Овсянниковым на крупную сумму) должна была перейти в руки Кокорева, случился пожар.

При расследовании инцидента появились веские основания заподозрить поджог. По указанию прокурора за дело взялся судебный следователь по особо важным делам, честный и опытный И. Ф. Книрим. Овсянников пробовал оказать давление на следствие, используя свои обширные связи и колоссальные денежные возможности. В обществе на все лады говорили, что до суда дело не дойдет, что связи и деньги возьмут свое. Неужто у нас, в России, может быть осужден такой богач, официальный поставщик военного ведомства, владелец огромных складов в Петербурге на Песках. (Кстати, расположенный подле этих складов сад, между Мытнинской, Старорусской и Калашниковской (ныне Бакунина) улицами, до сих пор называется Овсянниковским.) Вспоминали, что Овсянников уже состоял однажды под судом в связи с обвинениями в злоупотреблениях по казенным подрядам, но постановлением судебной палаты был освобожден от преследования. Думали, что тем же кончится и теперь.

Но прокуратура и судебные власти на этот раз проявили решительность и твердость. Стараниями Книрима дело было доведено до суда в конце 1875 года. В организации поджога, кроме Овсянникова, обвинялись еще два его доверенных лица: Левтеев и Рудометов. Защищал Овсянникова известный адвокат П. А. Потехин. С противоположной стороны на суде выступал один из лучших обвинителей, товарищ прокурора В. И. Жуковский; интересы страховых обществ отстаивал не менее известный присяжный поверенный В. Д. Спасович. Овсянникова и его подручных признали виновными. Овсянникову был вынесен приговор: как имеющего более 70 лет от роду, сослать на поселение в отдаленные места Сибири. Через несколько лет ему по состоянию здоровья разрешили вернуться. Остаток жизни Овсянников прожил на покое в Царском Селе. А дело о поджоге мельницы стало одним из известнейших в истории экономической преступности в России.

Бойтесь обывателя с Песков!

Рождественская часть Петербурга – не самая бедная, но и не самая респектабельная – включала в себя тихий район Песков и несколько кварталов, прилегающих к шумной Калашниковской (ныне Синопской) набережной.

От того места, где Большая Болотная улица (ныне ул. Моисеенко) выходит к Неве, на три версты, до самого Обводного канала тянулась Калашниковская пристань – речные ворота Петербурга, его «разверстый зев», поглощающий ежедневно бездну товаров и людей, которые стекались в столицу водными путями со всех рек, речек и озер Российской империи. Сюда прибывали грузовые баржи, в огромных объемах свозились зерно, рыба, соль, уголь, кожи, сало, керосин, лес, руда и прочие товары – как для нужд столицы, так и для продажи на экспорт; здесь они перегружались в вагоны (специально была построена железнодорожная ветка от Николаевского, ныне Московского вокзала) или хранились в амбарах и на складах. Поблизости жили многочисленные рабочие – грузчики, «крючники»; тут же находился и торг: в Барановском трактире (расположенном в одноименном переулке) заключались сделки на куплю-продажу зерна. Словом, место простонародное и очень оживленное.

С шумом и гамом Калашниковской набережной соседствовали тишайшие Пески – местность, прилегающая к Слоновому (ныне Суворовскому) проспекту. Основу этого района составляли десять параллельно расположенных Рождественских (ныне Советских) улиц, перпендикулярно нанизанных на ось Слонового проспекта. Здесь не существовало тогда сплошной каменной застройки; трех-четырехэтажные доходные дома перемежались с маленькими деревянными домиками и огородами. Обитателями Песков были в основном чиновники средней руки и мещане; селились также студенты, отставные чиновники и офицеры, небогатые представители интеллигентных профессий. В общем, Пески слыли бедным, но благопристойным местом, почти пригородом Петербурга.

Полицейские статистические сводки Рождественской части в какой-то мере подтверждают эту репутацию: преступлений здесь совершалось втрое меньше, чем в буйной Спасской части, но все же вдвое больше, чем в аристократической Адмиралтейской части. Но уж если совершались, то всерьез: за период с 1868 по 1877 год здесь произошло 13 убийств (в «передовой» Спасской части – 17; в Александро-Невской – 5). Тихий обыватель Песков если уж вступал на путь преступления, то делал это с обывательской основательностью.

В 1867 году в доме на 3-й Рождественской улице была убита жена водовоза, двадцатичетырехлетняя Сигклитикия Михайлова. Дело затеялось в соседнем кабаке. Несколько собутыльников, верховодил которыми крестьянин Иванов, решили ограбить водовоза, проникли в его жилище и тут повстречали хозяйку. Несчастную придушили, но она сопротивлялась и кричала, поднялся шум, преступники вынуждены были бежать, так и не успев поживиться добычей. Их отыскали и предали суду. Горше всего в этой истории было то, что полиция заранее знала о готовящемся преступлении: в кабаке работал секретный осведомитель, подслушавший сговор злодеев. Сыщики решили не мешать их планам, дабы поймать на месте преступления… Но грабители пошли на дело раньше намеченного срока – и совершилась бессмысленная трагедия.

В 1874 году в одном из домов на Тверской улице был убит дворник Дмитрий Васильев, юноша восемнадцати лет. Его зарубил топором пущенный им ночевать крестьянин Василий Михайлов; похищенными оказались тулуп, поддевка и 10 рублей денег. По горячим следам полиция отыскала его. Убийца пьянствовал в трактире у вокзала Николаевской железной дороги (то есть у Московского), где его и арестовали. Преступник был пьян и беспечен: на нем оказалась поддевка убитого. Под тяжестью этой улики (а также, возможно, и похмелья) Михайлов сознался в содеянном.

В том же (кстати, вообще урожайном на преступления) году на другом конце Песков, в Орловском переулке, что возле Знаменской площади (ныне пл. Восстания), у себя дома был задушен и ограблен отставной чиновник Фохт. Его соседи по квартире, мещанин Малинин и отставной чиновник Померанцев, исчезли. Полиция стала разыскивать их, а разыскав, обнаружила при них некоторые вещи убитого. Добрые соседи были изобличены и сознались.

Другой любопытный эпизод сентиментально-криминальной жизни Песков имел место в 1871 году. Раз летним днем хорошо одетая, молодая и эффектная дама подъехала в пролетке к одному из домов, приютившихся на тихом Греческом проспекте. В палисаднике у дома играли дети штабс-капитана Золотниковского: трехлетний Саша под присмотром старшего брата, десятилетнего Сергея. Дама вышла из пролетки, ласково заговорила с детьми, потом сунула старшему братцу двугривенный на леденцы и, пока тот с детской радостью разглядывал монеты, схватила Сашу, бросилась с ним в пролетку и скрылась. К великой гордости градоначальника Ф. Ф. Трепова, полиция скоро разыскала и задержала похитительницу. Ею оказалась молодая вдовушка Елена Разамасцева. Коротая годы вдовства в сожительстве с писарем Гутманом, она прижила от него ребенка, коего без особых раздумий отдала в Воспитательный дом (что означало безвозвратный отказ от родительских прав). Оказалось, что поспешила: Гутман хотел сына. Опасаясь лишиться любви Гутмана, а главное, потерять материальную поддержку с его стороны, Разамасцева решила похитить чужого ребенка и выдать его за своего… Любопытно, что через несколько лет молодая, темпераментная красотка по фамилии Разамасцева была осуждена за кражи драгоценностей, совершенных при весьма пикантных обстоятельствах в доме военного министра Д. Н. Милютина и во дворце великого князя Константина Николаевича. Правда, ту Разамасцеву звали Ольгой. Но имена Ольга и Елена могут быть тождественны (св. княгиня Ольга – в крещении Елена), и весьма вероятно, что дерзкая воровка и похитительница детей с Песков – одно и то же лицо (об этом см. в ч. II, гл. «Очаровательные мошенницы»).

Преступление из разряда трагедий с социальным подтекстом было совершено 23 марта 1876 года в доме на углу Калашниковского проспекта (ныне пр. Бакунина) и 2-й Рождественской улицы. Крестьянин Сергей Александров явился к своей жене Ольге Кирилловой, с которой уже давно жил врозь, попрощаться навсегда: он якобы уезжает в деревню. Ольга усадила его, жалеючи, за стол: бывший супруг был оборван и голоден, выглядел несчастно-решительным; от него сильно пахло нищетой и запоем. Стали обедать, в какой-то момент Сергей схватил нож и нанес удар жене в грудь. От ранения Ольга скончалась через несколько минут. Известный журналист того времени Владимир Михневич приводит грустные подробности беспросветной жизни Кирилловой: муж – забулдыга и пьяница, все пропивал, поколачивал жену, изменял ей направо и налево; ценой неимоверных усилий Ольге удалось добиться права на раздельное жительство; чтобы прокормить себя, ребенка и старуху-мать, она пошла работать на табачную фабрику. Жизнь стала налаживаться – и вот… На следствии и суде Александров признал свою вину, но вел себя грубо, обвинял убитую в распутстве (все соседи дружно засвидетельствовали, что она вела целомудренную жизнь) и ни в чем не раскаялся. Суд, состоявшийся в июне того же года, вынес ему суровый приговор: 20 лет каторги. И поделом!