Текст книги "Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Опасные островитяне

Васильевский остров всегда считался местом особым, своего рода тридевятым царством Северной столицы. Отделенный Невой от динамичного центра и от простонародной Петербургской стороны, он с давних времен привык жить своей обособленной жизнью. Места богатству и роскоши на его проспектах и линиях оставалось мало; здесь не шумели ночные кафешантаны, не блистали огромными венецианскими окнами дворцы вельмож, не съезжались экипажи к театральным подъездам, князья Рюриковичи не проигрывали состояния за зелеными столами великосветских клубов и игорных домов. Здесь все было – средне. Здесь жили средние обыватели столицы, такие же, как на Песках или в Коломне, но чуточку солиднее, молчаливее и экзотичнее. Немцы-ремесленники, шведы-шкиперы, торговцы-армяне, французы-парикмахеры и кондитеры… Память об их пребывании на острове – лютеранская кирха в начале Большого, реформатская (гугенотская) церковь на углу Среднего и 3-й линии, Гаванский городок с его прянично-немецкой архитектурой, лютеранское кладбище, армянское кладбище. Ну конечно, православный русский люд – моряки, унтера, обер-офицеры, средней руки купцы, чиновники, просто мелкие домовладельцы и домовладелицы – составлял большинство островного населения. Средний класс.

Интересно, что, по данным полицейской статистики второй половины XIX века, Васильевская часть тоже именно средняя. По основным криминальным показателям она находится ровно посредине между чопорной Адмиралтейской и разгульной Спасской частями. За период с 1869 по 1874 год, например, здесь было зарегистрировано тяжких преступлений (убийств, грабежей, поджогов и пр.) – 188 (в Спасской части – 691, в Адмиралтейской – 112); по этим же делам задержано преступников – 486 (Спасская и Адмиралтейская соответственно 1657 и 142), что дает одного опасного преступника на 136 жителей (в Спасской – один на 52, в Адмиралтейской – один на 295). То же и по числу убийств: за 10 лет (1868–1877) на Васильевском острове совершилось ровнехонько 10 кровавых злодеяний со смертельным исходом (в Спасской – 17, в благочестивой Александро-Невской – 5).

И тем не менее – бывало всякое. В газете «Санкт-Петербургские ведомости» от 29 апреля 1866 года в разделе происшествий, например, читаем: «В Двадцать пятой линии Васильевского острова, на чердаке флигеля в доме Лавровой обнаружен высохший труп самоубийцы, лет сорока от роду, повесившегося, видимо, с прошлой осени». Что это был за несчастный, на каких основаниях полиция признала его самоубийцей и как так получилось, что за всю зиму никто его не хватился – на все эти вопросы ответа нет. Полицейские власти сочли за благо замять дело.

Не удалось замять другой случай. 31 мая 1884 года от пристани у Стрелки Васильевского острова отплыла прогулочная лодка-ялик; в лодке двое: штабс-капитан Имшенецкий и его беременная жена Мария. День был пасмурный, но без дождя и ветра: самая подходящая погода для водных прогулок. Имшенецкие, весело болтая, проплыли по Малой Неве, за Тучковым мостом свернули в тихую Ждановку. Вскоре тень их лодочки уже качалась у берега Крестовского острова… И вдруг… Прогуливающиеся у Петровского моста граждане услышали крики, увидели отчаянно раскачивающуюся лодку и одного человека в ней. Это был Имшенецкий. Чьи-то лодки кинулись к нему, отбуксировали к берегу. Имшенецкий бормотал что-то бессвязное, из чего следовало, что его жена упала за борт и утонула. Вскоре ниже по течению выловили ее шляпку. А несколько часов спустя прибывшая полиция извлекла из воды труп несчастной.

Имшенецкий утверждал, что произошла трагическая случайность; что его жена, пересаживаясь, упала за борт; что он пытался спасти ее, но не смог… Во всем этом было два подозрительных обстоятельства. Первое: за несколько дней до трагедии покойница составила завещание и доверенность, в которых передавала все имущественные права мужу. И второе: обнаружилась переписка Имшенецкого с другой женщиной, которой он признавался в любви и жаловался на тяжкую жизнь с постылой супругой. Началось следствие, дело было передано в суд. Имшенецкий был обвинен в преднамеренном убийстве своей жены посредством утопления. Впрочем, обвинение так и не смогло собрать достаточное количество веских доказательств его вины; блистательному адвокату Н. П. Карабчевскому не стоило большого труда убедить судей Петербургского военно-окружного суда в несостоятельности обвинения. Штабс-капитана признали виновным в неосторожности, и он отделался тремя неделями гауптвахты и церковным покаянием.

Виновен или невиновен был Имшенецкий на самом деле – мы не узнаем никогда. Известно, однако, что за неполный год жития в браке он изменял жене направо и налево. Так что среди добропорядочных «островитян» попадались личности бедовые. Вот один василеостровский немец, ювелир, человек в летах и небедный, завел себе подругу жизни на двадцать лет моложе себя. Вступать с ней в брак он не собирался, но в знак «вечной любви» предоставил ей, как пишут в полицейском отчете, «право надевать на себя все драгоценные вещи, какие находились в его магазине». Свидетели показывали впоследствии, что молоденькая немочка носила на пальцах по пятнадцати золотых колец и даже подметала и стряпала ручками в бриллиантовых браслетах. Так в один прекрасный день (вернее, ночь) она и скрылась из дома своего «альте либе» – и вместе с ней в неизвестном направлении исчезли несколько десятков драгоценных колец, брошек и браслетов. Немец вначале благородно терпел, но, когда узнал, что она еще набралась наглости и вышла замуж, подал на бывшую содержанку в суд.

Но эта история – из разряда забавно-безобидных. Читая «всеподданнейший отчет» градоначальника Трепова за 1873 год, государь император Александр Николаевич мог обратить высочайшее внимание на куда более серьезное происшествие, случившееся на острове через день после светлого праздника Богоявления, 8 января. Некто неизвестный вошел в квартиру купеческой дочери Елизаветы Собакиной, в 15-й линии Васильевского острова, под предлогом вручения письма. Елизавета взяла письмо, стала его читать, а непрошеный почтальон тем временем схватил лежавший на полке в прихожей молоток и с размаху ударил хозяйку по голове, потом еще и еще. Собакина упала, обливаясь кровью, но, к счастью, нашла в себе силы закричать. Преступник перепугался и ударился в бегство. На вопли купеческой дочери сбежались соседи. Послали за полицией. В ходе дознания сыщики заподозрили в соучастии бывшую служанку Собакиной Пелагею Иванову. Ее отыскали; припертая к стенке, она созналась, что давно лелеяла мысль ограбить хозяйку. С этой целью она подговорила своего любовника (носившего, при своем крестьянском происхождении, звучную фамилию Пожарский) вышеописанным образом напасть на несчастную Елизавету.

Тут дело закончилось относительно благополучно. А вот другой – мрачно-трагический случай, наглядно демонстрирующий, какие опасные страсти таились порой под среднестатистической наружностью «островитян».

В 1870-х годах в одной из линий Васильевского острова ютилась неприметная табачная лавочка. Владелец ее, отставной губернский секретарь, когда-то выгнанный со службы за пьянство, отнюдь не принадлежал к богачам и еле-еле сводил концы с концами. А богатства ему хотелось. Бог знает какие бури кипели в груди неудачливого чиновника XII класса; он пытался даже найти успокоение в монастыре, но не выдержал строгости монастырского устава и, на беду свою и своей будущей жертвы, вернулся к лавочке, приносившей уныло-ничтожный доход.

Забегал в лавчонку соседский мальчишка, с которым пьяница-чиновник отводил душу в разговорах. Как-то раз, хвастаясь «боевым» прошлым, табачник показал бог весть как сохранившийся у него револьвер. Юнец тут же захотел его приобрести.

– О, это дорого стоит! Пятьдесят рублей! – воскликнул владелец.

– А у меня есть! У меня, дяденька, гораздо больше есть! – радостно запищал мальчишка. И, к трепетному изумлению старика, вытащил из-за пазухи толстую пачку денег – рублей, по виду, пятьсот.

Оказалось, что молодой, да ранний парнишка стащил эти деньги у своей воспитательницы, состоятельной купчихи. Тут-то бес и овладел табачником. Поначалу он вознамерился незаметно украсть их у мальчишки и, имея эту цель в примете, повел его по магазинам якобы покупать револьвер. Но как-то уж не получилось у старого чиновника вытащить заветную пачку из мальчикова кармана. Они вернулись домой. Отделаться от желания овладеть деньгами старик уже не мог. Он заманил мальчишку в сарай, там попытался силой отнять деньги. Мальчишка сопротивлялся… Что и как случилось потом, не знает никто. Адвокат доказывал потом на суде, что губернский секретарь действовал прямо-таки в каком-то беспамятстве. На другой день, когда пропавшего мальчика хватились, полиция обнаружила его останки в сарае, в ящике, изрубленные, по словам очевидца, в куски, как говядина.

Проспект терпимости

Есть такой роман – «В петербургском омуте», творение забытого ныне писателя и журналиста второй половины XIX века Владимира Михневича. На первых его страницах герой, провинциальный дворянин Балабанов, приехав в Петербург, останавливается в огромной и хмурой, под стать городу, «Знаменской» гостинице (на ее месте теперь стоит столь же хмурая гостиница «Октябрьская»). «Оставшись один, он не торопясь налил себе стакан жиденького чаю и, случайно взглянув в окно, как бы застыл от очарования. <…> Окно номерка Балабанова в четвертом этаже выходило как раз насупротив Невского проспекта, так что с его высоты можно было видеть à vol d’oiseau на всем протяжении эту главную артерию петербургской деловитости и шалопайства, петербургской суеты и разврата. <…> Закатывающееся солнце пурпурными пятнами рдело на верхушках громадных домов левой стороны улицы и сверкало вдали яркой звездой на золотом шпиле Адмиралтейства. В глубине проспекта стоял вечерний синий туман, пронизываемый то там, то здесь угасающими прядями солнечного света; попадающие в фокус этих прядей экипажи и толпы прохожих на мгновение казались точно золотыми и, мелькнув сияющим призраком, исчезали потом в сетке тумана. Глубокая, бесконечная впадина улицы, с мелькающими в ее дымчатой синеве тенями людей и экипажей, с этими движущимися блестками солнечного отсвета, с этим неустанным гулом и рокотом, казалась с высоты каким-то исполинским змеем, мерно извивающимся в своем тесном ложе вороненой чешуею».

Михневич, тридцать лет проработавший репортером столичных газет, имел все основания для того, чтобы назвать Невский проспект «артерией суеты и разврата». Эта великолепная парадная перспектива в те времена (впрочем, как и сейчас) за строгостью мостовых и фасадов, блеском вывесок и витрин дорогих магазинов, важными физиономиями банковских швейцаров, респектабельным видом посетителей дорогих ресторанов скрывала все пороки политической и криминальной столицы империи. Ни одна другая улица города, наверное, не упоминалась так часто в полицейских отчетах того времени; нигде (кроме разве что одиозной Сенной площади и ее округи) не совершалось такого количества разнообразнейших преступлений – от карманных краж и мелкого хулиганства до миллионных растрат и громких убийств.

В садике у памятника Екатерине II тайно встречались для обделывания шантажных афер фигуранты «дела Седковой». Неподалеку от Троицкой улицы (ул. Рубинштейна) жил мрачный гений преступного мира однорукий отставной офицер Левицкий; поблизости от него подрабатывал подделкой ценных бумаг участник шайки Левицкого чахоточный художник Ярошевич со своей преданной подругой девицей Шебалиной. Чуть дальше в сторону Николаевского вокзала в помещении ссудной кассы Мироновича совершилось, говоря шекспировскими словами, «ужасное и жалкое убийство» тринадцатилетней Сарры Беккер. На противоположной стороне Невского, в доме № 94, обитала мадам Ковальчукова, соучастница в убийстве собственного мужа. В респектабельной и дорогой гостинице «Бель-вю», что на углу Большой Морской, при драматичных и загадочных обстоятельствах была смертельно ранена жена знаменитого журналиста и издателя Суворина. В залы Благородного собрания (Невский пр., 15) захаживал почтенный надворный советник Фон-Зон. От дверей Публичной библиотеки в сторону Конюшенной улицы топал долговязый немец доктор Пихлер, прячущий под широким непромокаемым плащом украденные из библиотеки книги. Да что там, все герои, все злодеи преступного Петербурга, все их жертвы бродили по похожим на паркет торцовым мостовым Невского, заглядывали в магазины и лавки Филиппова и Одинцовой, Лизере и Сан-Галли, пили кофе у «Доминика» или вино в погребке Фохтса, сиживали в «кабинетах» ресторана Палкина, игрывали на бильярде в общем зале гостиницы «Москва», а бывало, удалялись с дамами в ее непрезентабельные номера… В общем, куролесили на Невском.

Маленькая выборка эпизодов из полицейских отчетов и газетной хроники происшествий.

На углу Литейного достопочтенный господин Зак подвергся нападению со стороны двух женщин легкого поведения и мужчины, бывшего с ними. Отбиваясь тростью, нанес нападавшим телесные повреждения, за что доставлен в камеру мирового судьи; осужден на пять суток ареста… Подвыпивший провизор (приличный ведь человек!) прямо на Аничковом мосту, под конями, пристал к какой-то порядочной женщине с требованием предъявить «желтый билет». В ответ на возмущенный отказ ударил даму коленом под зад и кулаком в ухо. На крики сбежались прохожие, явился городовой; разбуянившийся аптекарь был доставлен в участок… У самых дверей ресторана «Новый Палкин» проститутка избила зонтиком скромно одетого гражданина за то, что тот отказался воспользоваться ее услугами; а подле Знаменской церкви (ныне на ее месте стоит павильон метро «Площадь Восстания») – обратная ситуация: молодой служащий, телеграфист, не смущаясь святостью места, стал грязно преследовать молоденькую девушку; когда же та позвала на помощь – набросился на нее и прокусил ей руку… Студент подрался с проституткой в кафешантане «Кристалл-Палас»… Беглый арестант Григорьев проник в лавку часовых дел мастера Ивана Глазунова на Невском, неподалеку от лавры; убил малолетнего ученика хозяина, похитил ценности и скрылся; отыскан полицией и предан суду… Это и многое другое совершалось на протяжении великолепной перспективы, открывшейся взору постояльца «Знаменской» гостиницы.

Если бы мы начали двигаться по Невскому в противоположном направлении, навстречу взору Балабанова, от Адмиралтейства, то и ста шагов не прошли бы, не столкнувшись с «суетой и развратом» Петрополя. В самом начале Невского, на углу Малой Морской, находился доходный дом генерала Максимовича. На его счет Михневич однажды высказался так: «Ни один добрый семьянин ни за что не сознается жене, что у него есть знакомства в доме Максимовича». Почему? – спросим мы. Потому что весь этот дом был занят борделями, большими и маленькими, дорогими и дешевыми. Население дома составляли проститутки, сутенеры, «мадамы» и тому подобный «почтенный» люд. Где проституция – там и преступление. Дом Максимовича прославился тем, что в некоторых его «квартирах терпимости» орудовала шайка: тихонько вытаскивали бумажники, кошельки и часы из карманов сброшенных одежд сладострастных клиентов, пока те были без памяти «заняты» барышнями. Промысел долго процветал, ибо клиенты стеснялись жаловаться в полицию; в конце концов нашелся один не робкого десятка капитан, не побоявшийся служебного и семейного скандала; дело раскрутилось, и некоторые участники шайки были-таки арестованы.

Местоположение дома Максимовича примечательно: буквально в трех минутах ходьбы от него, на углу Гороховой и Адмиралтейского проспекта, располагалось градоначальство, штаб-квартира сил охраны законности и порядка. Впрочем, соседство твердынь власти и островов криминала не удивляло тогда никого в Петербурге, как не удивляет и сейчас. Точнее сказать, твердыни власти в этом городе оставались и остаются затопляемыми островами посреди криминального моря.

В этом отношении показательно происшедшее на углу Невского и Малой Садовой улицы. Дом, находившийся на месте нынешнего Елисеевского магазина, принадлежал графине Менгден. В расположенном неподалеку здании на Малой Садовой располагалось Министерство юстиции; в одном из его углов находился рабочий кабинет прокурора Петербургского окружного суда. В конце 1880 года в нижнем этаже дома Менгден снял лавку молодой купец Кобозев; он завел там сырную торговлю. Нельзя сказать, чтобы торговлишка приносила Кобозеву доход; зато каждую ночь с черного хода из подвала кобозевской лавки несколько работников выносили корзины с чем-то, грузили на телегу и увозили за город и там, подальше от посторонних глаз, содержимое выбрасывали. Ничего страшного, содержимое оказывалось просто землей… Лишь в марте 1881 года, уже после того как на Екатерининском канале прогремел взрыв, смертельно ранивший императора Александра II и его убийцу Гриневицкого, выяснилось, что из лавки лже-Кобозева (который оказался членом исполнительного комитета «Народной воли» по фамилии Фроленко) прямо под Малую Садовую улицу был сделан подкоп, в который соратники Гриневицкого собирались заложить мощнейшее взрывное устройство. Ход рыли прямо под фундаментом здания Министерства юстиции; при этом повредили канализационную трубу, и нечистоты из прокурорского кабинета хлынули на головы революционерам. Впрочем, они отмылись – и продолжили работу. А «кобозевские сыры» потом долго вспоминали в Петербурге.

От великого до смешного один шаг, и шаг этот сам собой делается на Невском. В несохранившемся доме, на месте которого стоит теперь дом № 64, разыгралась трагедия прямо-таки в стиле готических романов. Говорили, что на камнях у порога этого дома много лет видно было темно-кровавое пятно… У одной почтенной бездетной особы была любимая воспитанница. По достижении совершеннолетия она познакомилась с прекрасным молодым человеком и влюбилась в него. Дело клонилось к свадьбе. Беда, однако, заключалась в том, что приемная мать ее тоже влюбилась в юношу со всем пылом пятидесятилетней Федры. После множества терзаний благородная дама решила не мешать счастью молодых. Был назначен день свадьбы; после венчания молодожены и гости отправились в дом невесты, сели за стол. Пока произносили здравицы, приемная мать потихонечку выскользнула на улицу, добрела до дома на углу Невского и Караванной, вошла в подъезд, поднялась на верхний этаж и бросилась оттуда, из окна лестничной площадки, вниз, на камни мостовой. На месте ее гибели в пористом известняке и образовалось несмываемое пятно. Потом стали ходить слухи о призраке самоубийцы, виденном на исходе белых ночей на неосвещенной лестнице рокового дома. Жильцы стали разъезжаться, домохозяин терпел убытки. В конце концов решено было сломать дом и построить на его месте новый.

Рядом с местом действия этой мрачно-романтической пиесы буквально накануне начала глобальной трагедии Мировой войны был разыгран комический фарс на криминальной подкладке. В июне 1914 года в один из дорогих ювелирных магазинов на Невском вошла богато одетая молодая дама. Осмотрев украшения, она выбрала одно: бриллиантовое колье стоимостью 75 тысяч рублей.

– Ах, – обратилась она к хозяину магазина, – как мне нравится эта вещь! Но я должна показать ее мужу. – И конфиденциальным тоном: – Мой муж – профессор Бехтерев.

– Сам профессор Бехтерев! Знаменитый психиатр! – воскликнул хозяин. – В чем же дело? Мой приказчик поедет с вами, и, если ваш муж одобрит покупку, вы сразу же и расплатитесь.

Дама положила колье в сумочку и в сопровождении приказчика отправилась на квартиру Бехтерева, что на углу Невского и Надеждинской. Профессор вел прием. Дама, извинившись перед посетителями, проскользнула в кабинет и через несколько минут вышла, поманила приказчика гантированной ручкой: супруг ждет его. Приказчик вошел. Бехтерев принял его очень любезно:

– Как же, как же, прекрасное колье… Знаю, знаю-с, семьдесят пять тысяч… А вообще, как вы себя чувствуете? Хорошо ли спите? Не страдаете ли головными болями?

Лишь через четверть часа профессор и приказчик поняли, что стали жертвами мошенницы: профессору она объявила, что ее несчастный муж, ожидающий приема за дверью, страдает манией получения денег за какое-то бриллиантовое колье. Так прекрасная обманщица замкнула обоих своих «мужей» друг на друга и скрылась с добычей. Отыскать ее не удалось.