Текст книги "Блистательный и преступный. Хроники петербургских преступлений"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Часть III
Криминальные прогулки

Петербург создан для пешеходных прогулок. Он доверху наполнен смыслами; он, как писал Ю. М. Лотман, «по количеству текстов, кодов, связей, ассоциаций, по объему культурной памяти, накопленной за исторически ничтожный срок своего существования, по праву может считаться уникальным явлением в мировой цивилизации». Концентрация истории, обилие сюжетов, отпечатавшихся в самом веществе Петербурга, – исключительны. Водили, водят и будут водить по этим улицам и переулкам экскурсии на всякие темы. Литературный Петербург, императорский Петербург, город-герой Петербург—Ленинград и так далее и тому подобное. Не слыхал я только об экскурсиях на тему «Криминальный Петербург». А жаль. И в этом отношении «объем памяти», «накопленный за исторически ничтожный срок существования», чрезвычайно велик. Топография преступного Петербурга – благодарный предмет как научного исследования, так и простого обывательского любопытства.

В городе издавна выделялись почти свободные от криминала тихие и благополучные кварталы, чопорные улицы и ожерелья набережных, украшенных алмазами особняков; в то же время существовали и целые районы, являвшиеся зонами преступности. Таковой при Петре и Анне слыла Татарская слобода, район между Сытным рынком и нынешней Мытнинской набережной, куда даже днем забредать было опасно; в елизаветинские времена – дальние необжитые закоулки Васильевского острова, где однажды нападению разбойников подвергся Ломоносов; позднее – Сенная площадь, ставшая сценой личной трагедии для сотен Акакиев Акакиевичей; «Вяземская лавра», Семеновский плац; в нэповское время – Лиговка, с ее на всю страну знаменитой шпаной; тихий парк Александрино на Петергофской дороге: там в начале XX века водилась страшная шайка разбойника Вадима Кровяника.

Прогуливаясь по петербургским улицам, мы, сами того не ведая, ходим по сцене огромной детективной драмы, наталкиваемся на безмолвных свидетелей давно совершенных, ужасных и жалких, кровавых и смешных преступлений. Об этом есть что порассказать.

Преступное сердце Петербурга

Начало криминальных прогулок – Сенная площадь. Петербург был разделен в те времена на 12 полицейских частей; самой дурной славой пользовалась Спасская: преступлений здесь совершалось раза в два больше, чем в Московской, Казанской или Александро-Невской (тоже неблагополучных) частях. А главная причина – Сенная площадь. Если огромный рынок, занимавший ее открытое пространство, именовали «чревом Петербурга», то дома и переулки, окружающие площадь, можно было бы, рискуя впасть в анатомическое противоречие, назвать криминальным сердцем города. И главный сгусток девиантности – пресловутая «Вяземская лавра»: так петербуржцы иронически называли огромный доходный дом (точнее, группу строений, снесенных в начале XX века) между Сенной площадью, Обуховским (ныне Московским) проспектом и набережной Фонтанки.

Вообще-то, «лаврами» именуются монастыри высокого духовного значения. Население и нравы «Вяземской лавры» менее всего соответствовали идеалу монастырского благочестия. Это была самая известная и одна из самых мрачных петербургских трущоб. Принадлежал дом и участок аристократу-Рюриковичу, прожженному капиталисту и беспринципному дельцу князю Александру Вяземскому. В середине 1860-х годов князь Вяземский прославился скандальными процессами, связанными с мошенничеством при расходовании средств на постройку и ремонт «лавры». Из своего владения он стремился выжать максимальный доход. Отдельные помещения и флигеля князь сдавал мелким арендаторам, которые, в свою очередь, использовали их под дешевые трактиры, гостиницы, питейные заведения, так называемые семейные бани (по сути дела, копеечные бордели) и просто для сдачи внаем комнат и углов нищему, подозрительному и преступному народу. Так вырос полууголовный поселок примерно в 2–3 тысячи жителей, рассадник дешевого разврата и антисанитарии (князь всячески стремился избежать трат на устройство водопровода и канализации). Тут же по соседству (Сенная, 3) располагался «Малинник», грязный, вонючий притон, обиталище мрачных уголовников и дешевых проституток. «Лаврских» жителей современник Н. Свешников именует «не беднотою, но отребьями, отбросами, паразитами общества. Это не беднота Песков или Петербургской стороны, голодная, но нередко приглаженная, благообразная и стыдливая; это люди хотя до безобразия рваные и грязные, частенько полунагие и полуголодные, но все же умеющие достать копейку».

Как «доставали копейку» обитатели этой трущобы, лучше всего было известно в Спасской полицейской части, расположенной неподалеку, на углу Садовой и Большой Подьяческой улиц. Ограбления и пьяные драки с причинением телесных повреждений были в «лавре» обычным явлением; полицейские разводили руками перед потерпевшими: «Ведь ты знал, что это Вяземский дом. Впредь тебе наука, не будешь в другой раз туда шляться». Питейные заведения, бани и углы «Вяземской лавры» служили удовлетворению потребностей петербургской черни, крутившейся вокруг Сенной площади. Тут можно было и украсть, и выпросить, и подцепить клиента… Но нередко и почтенные, и даже вполне обеспеченные петербуржцы забредали сюда, привлеченные дешевизной разврата или жаждой острых ощущений. Социальные контрасты столицы сталкивались и переплетались здесь в зловеще-причудливых сочетаниях.

Некий юноша, сын статского советника, сошелся здесь с пьяницей и проституткой, пятидесятилетней женой отставного бомбардира. Их страстный роман бурлил восемь лет в закоулках «Вяземской лавры». Генеральский сынок спивался, но не уставал ревновать свою немолодую возлюбленную, «солдатскую женку», к ее клиентам. Кончилось дело тем, что однажды вечером он явился к ней пьяный, ночь они провели в объятиях друг друга на грязных простынях в сырой и темной каморке… И в этой же каморке, на этих же простынях утром полиция обнаружила, как сказано в отчете, «мертвое тело женщины с петлею из обрывка тряпки на шее» и ее любовника, крепко спящего рядом…

А вот другая история из жизни обитателей «Вяземской лавры» под названием «Смех сквозь слезы, или Британскоподданный».

В один прекрасный день к городовому, прохаживающемуся по тротуару Сенной площади, подошел бедно одетый, болезненного вида молодой человек. Назвался он Николаем Данковым, сыном надворного советника, и заявил, что повинен в убийстве. Был препровожден в участок и там поведал такую историю (под Москвой дело было): они-де втроем с товарищами подкараулили приказчика какой-то фабрики, убили его (убил он, Данков, ударом гири в висок), а найденные при нем деньги – 8 тысяч рублей – поделили. Назвал Данков и имена подельников: Поклонский и Тупицын. Оба сих господина, вечно пьяные забулдыги, были немедленно сысканы в дебрях «лавры» и допрошены. Оба клялись и божились, что ни в каком убийстве не замешаны, жили «честно-благородно». Полицейские чины стали наводить справки, связались с Москвой. Никаких сведений об убитом или пропавшем приказчике у московской полиции не оказалось. Сквозь «чистосердечное признание» Данкова явственно просматривался самооговор и вымысел. Занялись установлением личности псевдоубийцы, и тут выяснилось, что Данков – вовсе не Данков, а Даниэль. Почему-то британский подданный. И паспорт его был обнаружен в Обуховской больнице для бедных.

Отыскали свидетелей, поднажали на горе-заявителя. Несчастный оказался незаконнорожденным сыном петербургской мещанки Залипанской от неизвестного. Ненужный ни матери, ни родне, он с детства скитался, жил «в людях». Бывал за границей, каким-то образом получил статус подданного королевы Виктории. Места себе не нашел и на Альбионе, вернулся в Петербург. Перебивался случайными грошовыми заработками, обитал вместе с Поклонским в одной из конур грязной и преступной «Вяземской лавры». Голодал, практически не имея средств к существованию, и к тому же хворал. На какое-то время его приютили в Обуховской больнице для бедных, но потом выписали. За лечение ему платить было нечем, и его паспорт остался в больнице в качестве залога. Очутившись без документа, Даниэль лишился надежды найти работу и от отчаяния решил наговорить на себя, дабы попасть в тюрьму: там хоть тепло и кормят. Это ему удалось: суд признал его виновным в преступлении, называемом «введением суда в заблуждение», и приговорил к двум годам тюрьмы. Как жил-был горемыка, выйдя из мест заключения, – неизвестно.

Историй подобного рода могло быть множество в летописях «Вяземской лавры» и «Малинника», если бы кто-нибудь такие летописи вел. Но обитателям этих трущоб было не до того; подвиги их чаще всего фиксировались в бумагах полицейских участков. Впрочем, порой в окрестностях Сенной площади совершались преступления, приобретавшие громкую известность. О некоторых из них мы расскажем во время следующей прогулки.

Вокруг Сенной площади, или Труп в сундуке

Окрестности Сенной площади составляли ядро Спасской части Петербурга. (Название – от церкви Спаса-на-Сенной, возвышавшейся там, где сейчас уныло торчит наземный павильон станции метро «Сенная площадь». Церковь снесли в 1961 году.) Улицы тут были темноватые, дома непритязательные, жители небогатые, а нравы – дикие. Спасская часть включала в себя самые криминогенные углы города: Сенную площадь с «Вяземской лаврой» и «Малинником», Демидов переулок (ныне пер. Гривцова), с его ночлежками и мрачным зданием Пересыльной тюрьмы; Таиров переулок (ныне пер. Бринько) с дешевыми трактирами и лекарским участком для простонародья; Горсткин переулок (ныне пер. Ефимова), торговый Апраксин двор, Никольский рынок, служивший простонародной биржей труда, и прочие «злачные места». Здесь ограбили гоголевского Акакия Акакиевича, здесь по воле Достоевского грешил и каялся Раскольников, здесь бродили обитатели «Петербургских трущоб» Вс. Крестовского. 22 июня 1831 года здесь шумел «холерный бунт»: толпа черни громила лавки, нападала на полицию, убивала врачей и их помощников, якобы виновных в распространении заразы.

Разыгрывались тут сцены, невозможные в других, более приличных локусах чопорного, заботящегося о респектабельности Петербурга. Репортер и фельетонист второй половины XIX века Владимир Михневич описывает не без иронии такой эпизод: «Раз как-то вечером, в одной из людных улиц Спасской части, глазам сторонних прохожих представилась нечасто встречающаяся картина: четверо каких-то легких на руку расторопных молодцов ухаживали за неизвестным прилично одетым мужчиной, находящимся в сильном опьянении; в одну минуту они беспрепятственно превратили его из „прилично одетого“ в неприлично обнаженного мужчину, сняв с него все до рубашки…» Заметьте, журналиста удивляет не сам факт грабежа (ограбления пьяных были в закоулках Спасской части повседневным явлением, впрочем, как и трезвых; вспомним «Шинель» Гоголя), а то, что «неприличное» обнажение жертвы происходило при всем честном народе, «на одной из людных улиц».

Однако же в окрестностях Сенной случались дела и похуже. В 1869–1870 годах по всей России прогремело дело об убийстве Фон-Зона: отставной чиновник был завлечен в «блудилище» в Спасском переулке, что между Сенной и Екатерининским каналом, и там убит (см. об этом в ч. II, гл. «Знаменитые убийства»). Другая история, разыгравшаяся два года спустя неподалеку, в противоположной стороне от Сенной площади, менее известна, хотя не менее колоритна.

11 сентября 1871 года жильцы дома Ханкиной по Средней Подьяческой улице обнаружили на чердаке сундук, издававший невыносимый трупный запах. Прибывшая полиция вскрыла сундук; в нем оказался сильно разложившийся труп старика; голова и туловище были обернуты простыней, на шее туго затянут ремень. На голове и груди – рубленые раны, ставшие, по заключению врача, причиной смерти. В убитом был опознан ростовщик Филипп Штрам, старик состоятельный, но страшно скупой, часто и подолгу проживавший в этом доме у своих родственников. Подозрение и пало на этих родственников, а именно на ревельскую уроженку Елизавету Штрам и ее сына Александра. С ними проживала также сестра Александра Штрама, проститутка и беспробудная пьяница. Александр Штрам, переплетчик, к этому времени потерял работу и промышлял темными делами в темной компании; по всей вероятности, был кем-то вроде сутенера. Елизавета Штрам сдавала комнаты и койки дешевым проституткам Спасской части.

Было установлено, что мать и сын вскоре после предполагаемого времени убийства пытались получить деньги по чекам, принадлежавшим убитому. Это им не удалось, и, оставшись без денег, они вскоре (и неожиданно для них самих) вынуждены были съехать с квартиры – по требованию хозяйки – за неуплату. Этим объяснялось, почему не был уничтожен или надежно спрятан труп. Штрамы были вскоре задержаны в Ревеле (Таллине), доставлены в Петербург и преданы суду. На суде, в октябре того же года, вина Александра Штрама была вполне доказана, да он и сам не особенно пытался ее скрыть и даже брал всю вину на себя, отрицал участие матери в преступлении. Старика он убил топором, подкравшись к нему, когда тот спал. На суде Александр Штрам вел себя уверенно, даже нагло, стараясь показать, что ему все нипочем… Однако после выступления свидетеля – своего бывшего наставника в переплетном ремесле, доброго старика-немца, дрожащим голосом поведавшего суду, каким добрым мальчиком когда-то был подсудимый, – Александр неожиданно разрыдался…

Дело это, помимо детективной стороны, интересно тем, что оно показывает жизнь своеобразной ниши петербургского дна, занимаемой приезжими из прибалтийских («остзейских») губерний. Как видим, «добропорядочные» немцы и «горячие» прибалты играли не последнюю роль в жизни криминального Петербурга. Так, например, по данным врачебно-полицейского комитета (в его функции входило осуществление контроля за легальными проститутками), каждая десятая «жрица любви» в Петербурге была уроженкой Прибалтики.

Впрочем, об этой животрепещущей теме – проституции и ее связи с криминалом – мы поговорим в следующий раз, прогуливаясь по улицам соседней, Казанской части Петербурга.

Дворяне в Мещанской…

Есть у Пушкина такая эпиграмма на негодяя и доносчика Фаддея Булгарина:

 
Решил Фиглярин вдохновенный:
Я во дворянстве мещанин.
Что ж он в семье своей почтенной?
Он? Он – в Мещанской дворянин.
 

Ядовитое жало этой эпиграммы скрыто от современного читателя. Дело в том, что улицы Большая Мещанская (она же Казанская, в советское время – улица Плеханова), Средняя Мещанская (ныне Гражданская) и Малая Мещанская (Казначейская) еще в пушкинские времена славились своими сомнительными увеселительными заведениями и публичными домами. Булгарин же, частый посетитель такого рода заведений, по уверениям современников, взял жену из публичного дома.

Свою нелестную репутацию район Мещанских улиц сохранил и впоследствии. Насколько она была справедлива, можно судить по данным полицейской статистики. На 1877 год в Петербурге было зарегистрировано 197 домов терпимости; из них 74 – в Казанской части, к которой относились Мещанские улицы. Даже Спасская, самая преступная часть города, здорово отставала по этому показателю – всего 42 «заведения». Впрочем, противоречия тут нет: проституция в императорской России была явлением не криминальным, а официально разрешенным; содержание публичных домов дозволялось при условии соблюдения полицейско-санитарных норм: прописки, получения «сотрудницами» особых видов на жительство (их называли «желтыми билетами»), прохождения врачебных осмотров и, если понадобится, лечения в известной клинике на Фонтанке возле Калинкина моста.

Наличие такого количества специфических заведений в районе Мещанских улиц дополнялось обилием трактиров, оружейных и ювелирных лавок. Все это создавало достаточно напряженную криминогенную обстановку в Казанской части города. За примерами далеко ходить не надо.

Газета «Судебный вестник» за ноябрь 1870 года повествует о том, как в питейном заведении, расположенном в Фонарном переулке, двадцатилетний приказчик Петр Комаров и кухонный мальчик Осип Комаров, двенадцати лет от роду, топором пытались зарубить крестьянина Василия Данилова, завернувшего в этот кабачок со скромным намерением выпить. Цель – ограбление. К счастью, не получилось; оба попали в исправительные заведения, а крестьянин отделался травмами. Зарекся ли он после этого шляться по кабакам – неизвестно.

Тот же «Судебный вестник» в сентябре—октябре 1869 года немало страниц уделил делу о грабеже и покушении на убийство, совершенном по соседству, в немецком клубе «Пальма», в Глухом переулке (ныне – пер. Пирогова). Некто Трофим Родионов, крестьянин, двадцати трех лет, работавший раньше кухонным мужиком в этом самом добропорядочном клубе, пришел туда поздно вечером в гости к швейцару Макару Павлову. Выпили; слово за слово – Трофим хватает топор и бьет Макара по голове раз, другой, третий… Окровавленный швейцар был обнаружен утром, без сознания, но еще живой; на его голове и теле насчитали семь рубленых ран; деньги, бывшие при нем, похищены. Преступника выследила секретная агентура сыскного отделения в публичном доме на углу Владимирского и Колокольной; собственно говоря, этой «агентурой» была проститутка, с которой Родионов пытался забыться в любовном угаре после совершенного злодеяния. При нем обнаружили окровавленное полотенце и деньги. Под тяжестью улик преступник сознался – и получил шесть лет каторги.

Другая газета – «Санкт-Петербургские ведомости» – сообщает: в конце декабря, перед новым, 1866 годом, «отставной губернский секретарь Александр Аменин, сорока лет от роду, придя в трактир Бурмистровой, в Казанской части, в доме Ососова, остался в отдельном нумере ночевать, на другой день потребовал закуски и водки и потом усмотрен повесившимся на поясном ремне, прикрепленном к медному крюку на перегородке». Что заставило отставного носителя маленького чина XII класса свести счеты с жизнью – неведомо. Возможно, несчастная любовь, потеря смысла жизни, а может быть, банальное пьянство, доводившее до белой горячки не один десяток петербургских губернских и коллежских секретарей, собратьев господина Мармеладова.

В «Отчете Санкт-Петербургской городской полиции» за 1872 год читаем про то, как бриллиантовых дел мастер Тильман, имеющий мастерскую на Большой Мещанской улице, вдруг обнаружил пропажу нескольких крупных бриллиантов (один из них – 4,3 карата!) на сумму 5 тысяч рублей. В краже был заподозрен внезапно пропавший ученик Тильмана, подросток по фамилии Канифман. Его стали искать и скоро выследили: он весело проводил время в одном из трактиров Апраксина двора. Мальчишку задержали, в его кармане обнаружили тот самый четырехкаратный бриллиант.

Между прочим, эта история была доведена до сведения государя посредством отчетов городской полиции. Царь-освободитель, как мы уже говорили, любил развлечь себя детективными историями и за неимением времени для чтения приключенческих романов изучал главу «О деятельности сыскного отделения».

Среди таких дел за 1876 год вниманию государя императора было предложено описание криминальной трагедии, развязка которой произошла в одном из домов терпимости на Малой Мещанской. Секретный осведомитель (осведомительница?), жительствовавший в этом доме, сообщил в полицию, что некий постоянный посетитель «заведения», мещанин Александров, в пьяном виде похвалялся убийством «какого-то чухонца». Как раз незадолго до этого в темном Языковом переулке неподалеку от Черной речки был обнаружен труп неизвестного с проломленным черепом. В убитом опознали уроженца Выборга Андерса Паксу, приехавшего в Петербург подработать извозом. Сопоставив факты, сыщики решили задержать и допросить Александрова. С этой целью они нагрянули в дом на Малой Мещанской. Там они и накрыли еще не проспавшегося гуляку; во дворе были обнаружены сани и лошадь убитого чухонца. С похмелья Александров сознался в убийстве и в том, что он на самом деле не Александров, а Александр Меркулов. И тут же выдал своего соучастника, брата Алексея. Оба братца были преданы суду.

Вообще, полиция извлекала весьма существенную выгоду из дружбы с обитателями и обитательницами публичных домов. Находившиеся под постоянной угрозой репрессий за нарушения санитарно-полицейских правил и паспортного режима, проститутки и «мадамы» охотно делились с сыщиками информацией о клиентах. Эта информация была тем более ценна, что столичные преступники (впрочем, не только столичные) любили расслабляться после своих подвигов именно в гостеприимных интерьерах этих домов. Так было раскрыто, например, «глухое» убийство крестьянина Ивана Тимофеева, подобно Паксу приехавшего в Петербург подзаработать извозом. Убийцы – крестьяне Захар Борисов и Ефрем Егоров – познакомились со своей жертвой в одном из домов терпимости в Свечном переулке (там было много такого рода заведений, рассчитанных на клиента из простых: рядом находился Ямской двор, извозчичья биржа Петербурга). Убийцы были опознаны проститутками, слышавшими об их сговоре, и тапером публичного дома, дворянином (!) с характерной фамилией – Иродов.