Текст книги "Предначертанная королю Пустых (ЛП)"

Автор книги: Анджела Дж. Форд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

ГЛАВА 21

Я уснула на бархатном диване в одной из его просторных чёрных рубашек, укрытая тяжёлым одеялом. Меня слегка разочаровало, что он не попытался поцеловать меня, соблазнить или как-то воспользоваться тем, что я лежала перед ним полуодетая. Но тут же я себя одёрнула. Что бы я была за женщина, если бы позволила мужчине воспользоваться моей уязвимостью?

Теперь, открыв глаза, я поняла, что спала глубоко, без единого сна.

Откуда-то издалека доносились мощные звуки пианино, будто кто-то вкладывал в игру всю душу.

Я поднялась. Одеяло с тихим шелестом соскользнуло с колен; рубашка Эйрена скользила по бёдрам, пока я босиком шла в соседний зал.

И снова я оказалась на сцене. Сбоку стояло пианино, передо мной простиралось море красных подушек и занавесей, пустых кресел и балконов. Над головой мерцала огромная люстра, сверкая в свете свечей, словно бриллианты.

Я всю жизнь танцевала на сценах, но никогда – на такой. Каково это – стоять здесь и двигаться лишь потому, что этого хочет моё тело, а не ради того, чтобы запечатать рану между мирами или удержать демонов в подземном мире? Танцевать не потому, что ритуал должен кого-то спасти, укрыть, защитить, а просто потому, что мне это нравится? Когда я в последний раз целиком отдавалась чему-то исключительно ради радости? Ради удовольствия, а не боли.

Эйрен сидел за пианино с закрытыми глазами, покачиваясь всем телом. Свет свечей ложился золотом на резкую линию его скулы, на тёмные волосы, на широкие плечи. Его руки с силой и страстью двигались по клавишам, музыка будто поднималась прямо из души, словно он играл лишь то, что слышал внутри себя. Каким же счастьем, каким упоением, должно быть, было играть вот так. Понимать музыку и позволять ей звать тебя за собой.

Я шагнула в свет и закрыла глаза. Музыка наполнила меня так, как никогда прежде. А за звуками пианино я услышала отголоски струн, других инструментов, других голосов, которые тоже пытались вступить, обрести звучание и взмыть ввысь. Они тоже были заперты здесь, во тьме, в пустотах между мирами. А я была танцовщицей, которая освободит их.

Я слышала их безмолвную мольбу, хотя в этой песне не было слов – лишь бесконечный поток звука, волны, которые поднимались и опадали. И всё же я понимала: это были чувства в чистом виде. У них не было голоса, но я точно знала, что они говорят, чувствовала, как их мечты поднимаются, взлетают, как сама мысль перетекает в музыку.

И на мгновение мне показалось, что я этого не вынесу.

Во мне поднялась тоска – густая, неотступная, невозможная, – щемящее желание чего-то, чего я никогда не знала, скорбь по этому. Всё было неправильно. Совсем неправильно. Не так, как должно быть. А я стояла и ждала полнолуния, оставаясь единственной преградой между ними и земным миром.

Я думала о короле Эйрене, который слышал свой народ, но не мог его освободить. Который никогда не видел, как в холодное утро восходит солнце, как сияющие золотые лучи выжигают утренний туман. Никогда не видел розовых оттенков заката, всего разноцветья, которым окрашивается небо. Невообразимой красоты ночи: мерцающих на небосводе звёзд и круглого белого лика луны – чуть несовершенного.

Всего этого он никогда не видел.

Он никогда не пробовал свежий виноград во время сбора урожая, не пил прекрасного вина из погребов. Никогда не праздновал вместе со своим народом ни праздников, ни смены времён года.

Тоска вернулась с десятикратной силой, и вдруг я уже двигалась, танцевала. Руки и ноги точно знали, что делать, хотя прежде я никогда не исполняла этого танца. Тело плавно переходило от одного изящного движения к другому: руки взлетали, ноги вытягивались, я кружилась, тянулась. Пальцы складывались в знаки, и я снимала все преграды одну за другой, отпуская их. Я прыгала, вращалась, и вместо изнеможения или усталости чувствовала в теле жизнь. Словно танец исцелял меня, возвращал мне целостность. Чем дольше я танцевала, тем сильнее становилась.

Я кружилась всё стремительнее, всё быстрее, и впервые танец ничего у меня не отнимал. Ни болезни, ни ощущения, будто из меня вытягивают силы, – только тепло, поднимавшееся по ногам и наполнявшее лёгкие. Моё тело больше не казалось жертвой, возложенной на чей-то алтарь. Оно принадлежало мне.

Мне.

Это слово вспыхнуло внутри.

Я даже не заметила, что музыка стихла, пока в одной из черед быстрых вращений не увидела Эйрена за пианино. Он стоял, опираясь одной рукой о его полированную крышку. На лице застыло почти благоговение, такое открытое изумление, что я остановилась на месте. Он смотрел на меня так, словно я протянула руку во тьму и вернулась, держа в ладонях рассвет.

Танец отпустил меня. Я снова опустилась на полную стопу. И всё же по-прежнему слышала шёпот струн, музыку, которая уговаривала продолжать. Руки опустились, а я осталась стоять, слегка покачиваясь, задыхаясь и пылая жизнью.

– Ты слышишь? – спросила я, едва переводя дыхание. – Эту музыку без слов.

– Я слышал её всегда.

Слёзы затуманили зрение, и люстра распалась на сотню падающих звёзд. Я вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Я не знала, что музыка может быть такой прекрасной.

На его губах появилась слабая улыбка.

– Это звучит мой народ. Пустые. Думаю, это сама суть их магии, их сны, их тоска по пробуждению и возвращению к жизни. Я всё пытаюсь передать её в музыке.

– Я не знала, – снова повторила я, беспомощная, не способная подобрать нужные слова.

– Так, как ты танцевала сейчас… я никогда прежде не видел тебя такой. Словно ты чувствовала всё, что чувствую я. Всё, что чувствовали они.

Я кивнула.

– Раньше я не понимала. Думала, что понимаю, но теперь чувствую это по-настоящему. Не представляю, каково знать мир только по чужим рассказам. Не представляю, каково никогда не видеть мир, который я знаю и люблю. Никогда не ходить весной по полям, не видеть, как распускаются цветы и растут растения. Не слышать смех играющих детей, барабаны, зовущие всех танцевать. Не пировать вместе с другими. Не быть среди своих. Не прикасаться.

Эйрен обошёл пианино и уверенно направился ко мне. Он шёл и не останавливался. Но чем ближе подходил, тем яснее я замечала, как напряжена его челюсть, как подрагивают пальцы вдоль тела, как потемнели глаза, в которых тлело что-то опасное. – Благодаря тебе у меня всё это будет, – тихо сказал он. – Теперь ты знаешь, каково потерять смысл, утратить вкус к тому, что когда-то любила, а потом обрести его заново. Несправедливо, что именно страдание приносит самые большие перемены, но это урок, который нужно усвоить самостоятельно. Я могу говорить, могу рассказывать, что мне от тебя нужно. Могу научить тебя танцу, но если ты не почувствуешь его здесь… – Он растопырил пальцы и прижал ладонь к моему сердцу. – Для тебя он ничего не будет значить, пока у тебя не появятся цель, смысл и желание.

Его прикосновение обжигало, но по всему телу пробежала дрожь.

– Теперь у меня есть причина, – твёрдо сказала я, переводя взгляд на его губы.

– Я вижу. – Его большой палец едва заметно скользнул над моим сердцем.

Я не знала, кто из нас двинулся первым, но в следующий миг его губы уже были на моих. Этот поцелуй совсем не походил на прежний – жадный, яростный, неотрывный. Одной рукой он обхватил мою челюсть, другую положил на поясницу и притянул ещё ближе, пока я не почувствовала его всем телом. Твёрдость груди, сухие мышцы, то, как он твердел, прижимаясь ко мне. Я вцепилась обеими руками в его рубашку и рванула его к себе.

Из его груди вырвался низкий, совсем не королевский звук, будто он долго сдерживался и наконец позволил себе уступить. От него меня пронзило желанием. Я разомкнула губы, позволяя углубить поцелуй, принимая последовавшую грубость. Его зубы прихватили мои губы; пальцы сжимали меня так сильно, что могли оставить синяки. Я запрокинула голову, открывая ему шею, и он начал целовать её, спускаясь к ключицам – губы, потом зубы, он втягивал кожу, пробовал меня на вкус, брал своё. А затем снова вернулся к моим губам.

И я чувствовала – его желание и своё одновременно. Эта жажда нарастала, пока мне не показалось, что сердце не выдержит.

Мне хотелось того, чего я никогда прежде не хотела. Почувствовать на себе вес мужчины, попробовать его на вкус, стать с ним одним целым. Хотелось сорвать с него одежду, погрузиться в него так же, как тогда погрузилась в воду в купальне. Мне нужен был весь он – и больше ничего. Он был моим наркотиком, тем, кто давал мне силу, тем, кто подарил мне цель.

А я?

Я была его спасением.

Его руки нашли край рубашки, которая была на мне – его рубашки, – и я подняла руки прежде, чем он успел попросить. Он снимал её мучительно медленно, словно наслаждаясь каждым открывающимся сантиметром кожи. Прохладный воздух скользнул по телу призрачными пальцами, а затем вернулись его тёплые руки – уверенные, твёрдые, бледные пальцы широко легли на мою медово-смуглую кожу. Он смотрел на меня так же, как тогда, когда я танцевала, – словно я была чем-то священным. Кем-то бесценным. Словно я была достойна, а ведь прежде никто никогда не смотрел на меня так. Никто не заставлял меня чувствовать, что я заслуживаю этого. Любви.

Я потянулась к нему, жаждая прикоснуться ладонями к его коже, увидеть его обнажённым так же, как он видел меня. Он склонил тёмную голову, снова завладел моими губами, и из его груди вырвался отчаянный стон. От него по позвоночнику прошла дрожь, и я наслаждалась ею, пока его руки скользили по моей коже, словно запоминая каждый её сантиметр.

Он уложил меня на бархат, собравшийся складками у края сцены. Под нами смялись мёртвые розы. Я жадно ответила на его поцелуй, но он оторвался от моих губ и двинулся ниже. К горлу, где бешено бился пульс. Ещё ниже – и спина выгнулась над полом, а звуки, сорвавшиеся с моих губ, нечто среднее между всхлипом и криком наслаждения, были такими, каких я и не знала за собой. Вся моя выдержка исчезла. Вместе со стыдом и смущением.

Он не спешил, словно его забавляло наблюдать, что со мной делают его прикосновения, язык, пальцы. Как он может довести меня почти до предела, а потом отступить прежде, чем я получу разрядку.

Я дрожала, когда он поднялся надо мной и начал снимать одежду. В свете свечей он был прекрасен. Бледная кожа, не тронутая следами прожитой жизни, – от этой красоты мне хотелось плакать, потому что я знала, как ужасно быть запертым в пустотах. Быть одному.

Я приподнялась на локте и притянула его к себе, принимая его губы, его тяжесть. Он устроился между моих ног, а я крепко обняла его, обхватив пальцами за шею. Медленная, яркая жгучая боль пронзила меня, вспыхнув сначала серебром, потом золотом.

– Газель, – прошептал он.

– Пожалуйста, – взмолилась я.

Потому что ожидание, напряжение, необходимость сдерживаться стали невыносимыми. Мы начали двигаться вместе. И наконец я поняла, что он всё это время пытался сказать мне через танец. Я была сломана. Разрушена. Мою душу украли, но танец, он сам – исцеляли меня. Я чувствовала, как во мне течёт жизнь. Словно он собрал недостающие части моей души и соединил их заново. Меня затопила энергия, похожая на ту, которую давал танец, только гораздо мощнее. Его дар ничего у меня не отнимал – он возвращал меня самой себе и давал ещё намного больше.

Он шептал мне что-то на ухо, в губы, в шею, ключицы, в округлости груди. Непристойное и благоговейное одновременно, и я отвечала ему тем же. Вместе мы взмывали всё выше, словно парили в звёздном небе, и прошло много времени, прежде чем я снова пришла в себя, обнаружив, что лежу в его объятиях, тяжело дышу, а тело всё ещё гудит от наслаждения.

Его пальцы перебирали мои кудри, мягко играя с ними, а он вдыхал мой запах так же, как я – его.

– Эйрен, – прошептала я, потому что больше ничего не нужно было говорить. Мне просто хотелось ощутить его имя на языке. И я подумала, что неважно, что будет дальше, если у меня будет он. Если у меня будет это.

ГЛАВА 22

В ту ночь я больше не спала. Да и как могла?

Следующие дни слились в туман страха и восторга.

Священная Мать больше не приходила смотреть наши тренировки. По крайней мере, в тот день. Но память о том, что она со мной сделала, осталась в моём танце. Я спотыкалась, ошибалась, и тень страха не позволяла мне танцевать в полную силу.

Но на это закрывали глаза, потому что остальные танцовщицы чувствовали себя не лучше. Я видела покрасневшие глаза, усталые лица, и страх снова подступал к горлу, даже когда я считала дни до полнолуния, когда освобожу нас всех. Или, возможно, это будет не освобождение. Но я изменю расстановку сил.

Несмотря на страх, я помнила о своей цели. Найти правду, узнать как можно больше о Священной Матери, не вызывая подозрений, и выяснить, кто убивает людей и зачем. И всё это время меня безнадёжно отвлекали мысли об Эйрене. О Короле Пустых.

Сердце рвалось к нему – я ощущала почти физическую тягу, словно больше не могла выдержать вдали от него ни часа.

Едва заканчивался ужин, я уже тайком пробиралась в подземелья. Мои новые покои находились слишком высоко во дворце, чтобы оттуда открывались проходы. По крайней мере, я так думала. К тому же они располагались слишком близко к новым покоям Священной Матери, а я боялась, что она может от меня потребовать. Я не хотела там спать. От одной мысли провести во дворце ещё хоть немного времени мне становилось физически плохо.

Так дни проходили под тенью страха, зато кошмары по ночам сменились блаженством. Я считала. Ждала. Каждое утро на тренировке мне казалось, что Священная Мать наблюдает за мной, хотя я даже не знала, присутствует ли она там. Я больше ни разу не позволила себе поднять глаза и жила в этом страхе.

Наконец приблизилась ночь полнолуния.

В дни ритуала распорядок всегда менялся. Мы тренировались, дольше оставались в купальнях, растягивали мышцы, готовились. Разговоров почти не было.

Бетта нашла меня, когда я выходила из купален.

– Газель, сегодня перед ритуалом будет речь.

– Объявление? – спросила я. Новой Матери Разлома так и не было. Голосование не состоялось.

Бетта закрыла глаза, словно ей было больно.

– Священная Мать хочет выступить перед началом ритуала.

Я почувствовала, что Бетта знает, о чём пойдёт речь, но не скажет мне. Я кивнула.

– Подожду, пока она закончит.

– Ты уверена, что тебе стоит танцевать?

– Ты знаешь, что случится, если я не станцую.

Она нервно заломила руки.

– Я за тебя беспокоюсь. Ты пропадаешь, ведёшь себя странно. Бормочешь сама с собой, вздрагиваешь от каждой тени. Некоторые танцовщицы тоже это заметили: в одни дни ты добра к ним, учишь, направляешь, а в другие будто вообще их не знаешь. Мне кажется, тебе лучше отдохнуть.

Во мне вспыхнула злость. Все эти люди якобы обо мне заботились – и при этом хотели, чтобы я перестала танцевать. Я глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться.

– На сегодня уже слишком поздно. Отдохну завтра.

Бетта сжала мою руку и поспешила прочь, но я никак не могла избавиться от ощущения, что мой ответ её не устроил.

Я не спеша готовилась к ритуалу и надела красное кружевное платье с юбкой чуть выше колен. Тонкие бретели почти не ощущались на плечах, и я представила, что в лунном свете буду похожа на кровавую жертву. Раньше мне никогда не приходило в голову, насколько моё красное платье отличается от белых нарядов остальных танцовщиц. Насколько очевидно именно я была жертвой – той, чья душа заранее предназначалась смерти.

Но не сегодня. Я не стану питать бессмертие Священной Матери. Не позволю ей выпить мою душу.

Я всегда танцевала босиком, но волосы уложила особенно тщательно, оставив волны свободно спадать ниже плеч. Многие танцовщицы заплетали волосы или аккуратно собирали их в пучок. А мне нравилось ходить с распущенными – в этом было что-то первозданное, свободное, мне нравилось, как они двигались вместе со мной.

Закрыв глаза, я мысленно отсчитала движения, и пульс зачастил. Пришло время обмана. Готова ли я действительно на это пойти? Отвернуться от всего, что знала, от всего, чему меня учили, и рискнуть выпустить ад на землю?

Я прогнала сомнения, размышления, бесконечные «а что, если». Напомнила себе, что, когда я освобожу Короля Пустых, мы сможем быть вместе. Я покажу ему свой мир. Небо, которого он никогда не видел, солнце, о котором знает только по рассказам.

Бой барабанов повёл меня к амфитеатру, и я остановилась среди колонн, ожидая.

Священная Мать появилась словно из ниоткуда. За ней по широким ступеням спускалась целая процессия, пока она не заняла своё место в центре круга. Казалось, даже статуи склонялись перед ней, и меня охватил глубокий ужас, когда она откинула вуаль и позволила людям увидеть своё лицо.

По толпе прокатилась благоговейная тишина. Я чувствовала исходившую от неё силу – она словно излучалась из самой глубины её существа. Раньше я об этом не задумывалась, но теперь не сомневалась: у неё была магия. Особенно если она действительно моя древняя прародительница. Какой бог благословил её? Какой бог подарил ей вечную жизнь?

Она подняла руки.

– Дети мои.

Странно было слышать, как она называет всех нас своими детьми, словно сама нас породила и мы принадлежали ей.

– Долгие годы вы жили здесь в мире. Сдерживали демонов, оберегали своих детей и детей своих детей. До прошлого месяца, когда враг проник к нам, убил Мать Разлома и многих других по всему городу. – Её голос достигал каждого камня. – Я пришла вернуть вам этот мир, вернуть уверенность и чувство безопасности. Мы нашли чудовище, пробравшееся в Священный дворец. Нашли того, кто убил Мать Разлома. Казнь состоится завтра, на закате. – Она умолкла, медленно обводя взглядом собравшихся и задерживаясь на поднятых к ней лицах. – А сегодня воздадим благодарность. Исполним ритуалы, которые оберегают нас, и будем покоиться с уверенностью в том, что мы и вправду благословенны.

Я приоткрыла рот, а за спиной прокатилась волна шёпота. Они нашли убийцу? Кто это?

Тут рядом оказалась Бетта.

– Газель, пора.

Я вышла из тени колонн в центр каменного круга и остановилась под белым светом луны, пока каменные статуи взирали на меня сверху. Я подняла руки, как делала уже сотни – нет, тысячи – раз, и вдохнула, готовясь к танцу. Всё остальное я заставила отойти на задний план: слова Священной Матери о найденном убийце, её намерение остаться здесь. Со всем этим и с бушующими во мне чувствами я разберусь позже. Сейчас имело значение только то, что происходило здесь и сейчас, то, что изливалось из моего сердца. Танец.

Я приняла исходную позу и начала с движений танца, запечатывающего разлом. Удерживающего демонов снаружи. И снова на душу навалилась тяжесть, словно огромный камень придавил грудь и тянул меня вниз. Горло сжалось, кашель вот-вот должен был вырваться наружу. От усилия сдержать его дрожало всё тело. Я закрыла глаза и почувствовала, как двигаются руки и ноги, направляя магию. Она хлынула вокруг меня, взметнулась, закружилась, потянулась пальцами – так же, как туман над разломом тянулся и рвался вперёд.

Мысли переключились на него, на другой танец, и я почти без паузы перешла в него. Всё внутри изменилось мгновенно. Убийственный кашель отступил. Тяжесть с груди исчезла, и мне показалось, будто я снова оказалась там, на сцене, слушаю пианино, слушаю сны полубогов. Их жажда свободы была настолько сильна, что превратилась в музыку.

Казалось, музыка окружала меня со всех сторон. Не барабанный бой моего народа и не звучание струн, а нечто нарастающее и гулкое, более глубокое, тёмное и смелое, чем любая музыка, которую я слышала прежде.

Я продолжала танец, выполняя сложные движения ног. Закружилась и смутно заметила, как люди вскакивают с мест, кричат, размахивают руками. Они показывали на меня. Кричали, чтобы я остановилась. Танцовщицы жестами звали меня назад, и на каждом лице, мелькавшем перед глазами во время вращений, я видела только страх и ужас.

Я изменила танец, и это заметила каждая душа в амфитеатре. Ритуал был так же прочно запечатлён в их памяти, и этот новый танец был недопустим. Но я не остановилась. Губы сжались в жёсткую линию. Я была полна решимости закончить.

Я прыгнула, и железная стрела ударила меня в плечо, сбив на землю.

Я рухнула на спину, в ушах зазвенело, из лёгких вышибло воздух. А потом пришла чудовищная боль, расходившаяся от плечевого сустава. Я подняла руку и нащупала не собственную плоть, а наконечник стрелы, глубоко вошедший в плечо. Где-то вокруг кричали, и лишь через мгновение я поняла, что этот крик принадлежит мне.

Я изменила танец, и они ответили – сбили меня с ног. Даже магии Эйрена оказалось недостаточно, чтобы защитить меня. Я лежала, судорожно хватая воздух и изо всех сил цепляясь за сознание, пока вокруг растекалась кровь. Дар. Жертва. В конце концов боги всё равно получили своё. Я пыталась двигаться, ступни подрагивали, пальцы шарили по земле, ища хоть что-нибудь, за что можно было бы уцепиться.

Ко мне бросились чьи-то фигуры и подняли меня. Я закричала, когда меня понесли прочь. К губам прижали какую-то жидкость. Не думая, я проглотила её и только потом, сквозь туман, услышала слова.

– Держите её.

– Остановите кровь.

– Прижмите рану.

– Священная Мать придёт в ярость, если мы её потеряем.

Тело начало неметь. Проваливаясь во тьму, я поняла, что натворила.