Текст книги "Искатель, 2006 №5"

Автор книги: Андрей Тепляков

Соавторы: Сергей Юдин,Игорь Гетманский,Виталий Слюсарь,Артем Федосеенко,Андрей Бор,Валентин Рапп,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Джесер джесеру, возводился в отдалении от построек других правителей, в самой глуби некрополя, словно бросал вызов всем предыдущим правителям. Это и был вызов: впервые на трон Египта взошла женщина, провозгласившая свое божественное происхождение и дерзновенное равенство прежним царям, тысячелетняя история которых записана на стенах храма Амона в далеком Карнаке. Не регентом при малолетнем сыне, Тутмосе Третьем стала она, но полноправной правительницей Обеих Земель. А чтобы доказать это, предприняла поход в загадочную страну Пунт, завершившийся блистательной победой: местные жители, едва увидев мощь египетского флота и войска, сразу признали себя вассалами Египта. И обильные дары потекли нескончаемым потоком в великодержавные Фивы.

Здесь была часть этих даров: на свободных от стройки территориях разбивался сад, целиком состоящий из деревьев и кустарников неведомой страны. Еще ближе к храму вырывались два Т-образных озера – мимо них и пролегал путь в храм, – от самой границы орошаемых земель, отмеченных мощными пилонами в виде ярко раскрашенных сфинксов – возле них в шалашах ютились создатели комплекса – и до изножья нижнего пандуса. Путь, предназначенный жрецам святилища. И самой Хатшепсут.

Стас видел ее всего лишь раз, две недели назад. Тогда он еще только привыкал к яростной дневной жаре, ночью сменяющейся лютым холодом, к работе от рассвета до заката, к самим рассветам и закатам, более походящим на включение и выключение света в огромной зале – столь стремительно они проходили.

Царица явилась взглянуть на воплощение своей мысли, на творение рук своего архитектора. Молодая еще женщина в одеждах фараона, решительно выступавшая впереди длинной процессии. Невысокая ростом, она не терялась на фоне мощных стражей, напротив, оттеняла их и статью, и шагом; а всяким словом или жестом низводила до собственной тени. Всех, кроме зодчего. Стасу достаточно было взгляда, чтобы понять причину.

День только разгорался: солнце, уподобленное пушечному ядру, выстрелило из-за восточного гребня скал и стало стремительно карабкаться в зенит, орошая омертвелый воздух жаром утра. При появлении процессии смолкли барабанщики, наступила непривычная тишина. «На колени!» – поспешил рявкнуть надсмотрщик, сам незамедлительно падая ниц. И вся многотысячная толпа, зашевелившись разом в последнем движении, трепетно замерла. Царица взошла на пандус, свита суетливо толпилась окрест; одним движением руки Хатшепсут повелела всем, кроме архитектора, оставить ее. Подняла глаза: на нее смотрели десятки собственных изображений пилястр – колоссальных статуй царицы в образе Осириса, в белом одеянии, со скрещенными на груди руками, удерживающими царские скипетры с длинной подвесной бородкой. Хатшепсут улыбнулась чему-то, фараон должен во всем быть фараоном, примерно так сказала она. И прошла в дальние пределы первого яруса храма, мимо замерших резчиков, изображавших на стенах доставку обелисков из каменоломен близ священного Карнака к вырубленному глубоко в недрах скалы, почти готовому святилищу Осириса. Стас слышал ее голос, звучным эхом разносившийся по портикам, она говорила с одним только зодчим Сененмутом, но акустика храма позволяла им лишь беседовать о будущем храма и молчать о себе. Впрочем, обоим хватало и перехваченных украдкой взглядов, от которых Сененмут останавливал речь, а царица потупляла взор.

Стас смотрел на них, склонив голову, пристально разглядывал две фигуры, и сердце его невольно то замирало, то билось, все убыстряя темп. Он уже слышал о младшей дочери Хатшепсут – Меритре, рожденной в союзе с Сененмутом, теперь зодчий является ее наставником. Первая, Нефрура, уже покинула сей бренный мир, верно, еще больше сблизив, говорящих сейчас о царстве Осириса словами, за каждым из которых скрывался иной смысл. Стас опустил глаза, сморгнул невольно: тысячелетнее горе вернулось к нему, промчавшись сквозь века и отыскав его даже здесь, в заупокойном храме. Слишком близкая, невыносимо похожая история. Будто специально для него повторившаяся.

Царица и Сененмут ушли незаметно, лишь внове зазвучавшие барабаны вернули Стаса в привычный ритм работы. Но Хатшепсут еще долго являлась ему во снах, обретшая в них невыносимо знакомые черты, и этим будоража и без того переполненный впечатлениями разум, покуда единообразие действий не истерло первые, самые острые воспоминания о прекрасной царице и вечные жажда и голод не вернули его назад, к камням, где горячий воздух, налетавший со стороны пустыни, обжигал носоглотку и легкие, скрипел на зубах мелким песком, а вездесущая пыль липла к потной коже, к вечеру покрывавшейся коркой соленой грязи.

Уже в первую неделю кожа Стаса загорела до оттенка круто заваренного чая, сделав его похожим на местного, и лишь рост да выгоревшие на солнце светлые волосы выдавали в нем пришельца из иного времени.

Впрочем, в глаза его внешность почти не бросалась. Здесь было полно наемных работников из самых разных времен и стран, большинство из XIX–XX веков. Но были и такие, что пришли из начала следующего века и даже немного позже. Сокровища страны Пунт позволяли царице не скупиться на рабочую силу, которой, видимо, не хватало даже в Обеих Землях.

Поначалу Стас держался обособленно: он прибыл в одиночку, в то время как остальные оказывались на земле Египта группами в несколько человек, порой до дюжины. А потом познакомился с Вениамином из особенно большой компании, прибывшей незадолго до его появления. Вениамин завербовался в конторе «Осириса» в 2015 году, можно сказать, дал деру, когда в его родном Ростове-на-Дону случилась серьезная заварушка, стоившая немалой крови жителям города. Если верить его рассказам, тогда настала пора вербоваться куда угодно, хоть в пекло, лишь бы унести ноги.

Очень быстро они стали друзьями – как-никак, почти земляки. Странно было, что в «Осирисе» все же взяли Вениамина – сильно отличался он от здешнего контингента. Худой, нескладный, в очках с тяжелыми линзами. Он раньше работал в туристической компании, финансировавшей археологические экспедиции местного музея, сам неоднократно участвовал в них, увлекался трудами Льва Гумилева и мечтал отыскать нечто необыкновенное. Можно сказать, ему это удалось.

Очки в сочетании с набедренной повязкой смотрелись диковато. Обгоревший Вениамин здорово походил на Махатму Ганди.

– Меня в учебниках истории всегда удивляли масштабы древнего строительства, – говорил он вечерами, когда они хлебали самодельными ложками супец, составлявший их ужин. – Взять те же пирамиды. Там на строительстве трудились сто тысяч человек, там – чуть не двести. Но ведь людей-то в те времена было намного меньше, чем в наше! Даже если согнать в рабство все окрестное население, столько не наберется… А военные кампании, проводившиеся в самый разгар храмового строительства? Египет вечно воевал с соседями.

– Знаешь, а я в толк никак не возьму, каким ма-каром жрецы выискали способ перемещения во времени.

– Вот этого я и сам понять не в состоянии. Хотя расспрашивал, разнюхивал долго. Только одна гипотеза, и то довольно бредовая. Но, тем не менее, о чем-то подобном обмолвился жрец Осириса, когда совершал ритуал над умершим надсмотрщиком – незадолго до твоего прибытия. Похоже, около тысячи лет назад в одном из заброшенных храмов в Гизе жрецы нашли машину времени, оставшуюся, как утверждается, еще от потонувшей Атлантиды. По крайней мере, на это напирал сам жрец. Вполне в рабочем состоянии. Жрецы, видно, сразу смекнули, как использовать аппарат для своей выгоды. Раз не хватает рабочих рук для строительства тех же пирамид – теперь их можно нанять в любом будущем. А вербовать народ – что может быть проще? Достаточно найти подходящее место и время.

– Это верно, платят здесь хорошо, вот и отбоя от желающих поработать нет. Как только приходит нужда, а она на нашей планете частый гость, и хоть в Средние века, хоть в твое, хоть в мое время.

– Ты прав. И уходящему на заработок уже неважно, чего это будет стоить. Взять меня, мне было главное уйти. А остальное казалось настолько несущественным… после всего случившегося, – Вениамин замолкал, вспоминая. А потом продолжал с новой ноты: – Нет, я не зря попал именно сюда. В страну, где культ мертвых, культ Осириса, наиважнейший из всех. Знаешь, здесь только раб или самый последний бедняк не может позволить себе мумификацию, обеспечивающую прямую дорогу к судие вечного царства. Что говорить о прочих. Ведь у них по рукам чуть не шпаргалка ходит, какие три вопроса может задать Осирис добравшейся до него душе – и от правильности ответов зависит, получит ли душа успокоение или будет вечно бродить, обретая лишь краткий приют в собственном мумифицированном теле.

– Да, смешной народ…

– Просто глубоко верующий в смерть и всю свою сознательную жизнь готовящий себя к ней, – отвечал Вениамин. – В отличие от нас, ни во что, кроме денег, не верующих. Иначе не сидели бы мы здесь.

– И все же я считаю себя христианином, – возражал обычно Стас. – А потому верю в жизнь, ибо Христос «восстал из мертвых, смертию смерть поправ».

– А ожидание конца света и царствия грядущего, не означает ли все той же подготовки к переходу в иное состояние?

– Но в жизнь вечную.

– Ну, хорошо, скажи мне, возможна ли по сути своей вечная жизнь? И что подразумевать под вечностью – время существования нашей вселенной? Или нечто большее?

– После конца вселенной времени просто не будет, по крайней мере, так считает наука. И тогда жизнь, коли она сохранится, вполне может считать себя вечной.

– Да она попросту не заметит такой вечности. Ведь жизнь всегда есть ожидание чего-либо. А безвременье – удел ее извечной подружки.

И следом, помимо других доводов, Вениамин обычно приводил известный афоризм о том, что «жизнь – это смертельная болезнь, передающаяся половым путем». А если Стас оказывался бит его аргументами, читал любимое хокку, написанное позабытым автором, в противовес всему сказанному ранее, дабы возобновить их диалог:

«Смерти боятся все.

Но если бы смерть любили —

Кто бы тогда остался?»

Подобные споры у них возникали довольно часто за все время их знакомства. Но особенно в самые последние дни, когда Вениамина подкосила болотная лихорадка. К несчастью этих мест, обычное дело среди туземцев и строителей некрополя.

Осмотревший наскоро больного, жрец Осириса дал знать: недужному осталось недолго. Если не быть готовым, его душа вечно будет блуждать по миру, не зная покоя, не находя даже кратковременного пристанища в собственном мумифицированном теле. Но Вениамин покачал головой в ответ на предложение о процедуре приобщения к таинству: все заработанное золото он пожелал перевести в Ростов. «Кому?» – спросил жрец, и по тону его голоса стало ясным главное: «Осирис» прекратил свою деятельность в этом времени, в этом городе; контора спешно закрылась, обрезая последнюю связь с прошлым будущим.

Тогда он кивнул в сторону Стаса.

– Все равно у меня никого из близких уже нет, – хрипел он, обращая тусклые глаза, заполненные послеполуденным зноем разлившейся по телу болезни. – Все ушли, только я и остался. Хотел сделать подарок одной… да видно не судьба…

Он неожиданно приподнялся на локтях, вгляделся в задремавшего Стаса – время неумолимо скатывалось к полуночи, над некрополем всходила кровавая луна, до рассвета пожинавшая свой тяжкий урожай. Каждый день уходило несколько человек: уставших, не выдержавших, сломавшихся, махнувших рукой. Очнувшись от дремы, Стас поглядел на друга и осознал с колющей болью в сердце, что и этот день не будет исключением. Вот только среди ушедших будет и самый дорогой ему человек на окрестные несколько тысяч лет.

От этой мысли он вздрогнул, словно лихорадка передалась и ему.

– Знаешь, почему я здесь? – спросил Вениамин. – Почему я решил бросить все после декабрьских погромов и бежать куда глаза глядят? – Стас покачал головой. – Все дело в нем. В храме.

Он попытался поднять руку, но силы оставили болящего, Вениамин снова упал на камышовую подстилку. Стас поднял его, привалил к неостывшему камню, обломку храма.

– Я был здесь с семьей в день открытия. 2011 год, поздняя осень. Пятьдесят лет с начала реставрации. Сначала ею занимались польские археологи, советские, потом, после развала, все свалилось на плечи местных властей. Это не пирамиды в Гизе, интерес не тот. Давно забытый храм, разрушенный после прихода арабов. Пусть он и был священным местом на протяжении тысячелетий. Еще греки и римляне молились здесь, выспрашивая исцеление от болезней, – странно смотрелись их письмена рядом со статуями Имхотепа и Аменхотепа. На открытии говорили, что не надеялись воссоздать все великолепие храма, собирали по крупицам, просеивали пески, выспрашивали музеи: не попадали к ним облицовка, статуя… – он надолго закашлялся. А когда Стас хотел его укрыть, заговорил снова: – И все же он был предо мной. Восьмое чудо света, три яруса удивительных картин на стенах портиков о богах Египта, о делах царицы, о жизни… нашей жизни. Я бродил по нему, я поражался, я восхищался, я… Мне никогда не могло прийти в голову, что история сделает такой виток. Что я, волею судеб, попаду сюда. Я не поверил, когда мне предложили. Я не мог отказаться: после того как увидел храм, уже не посмел отречься от этой затаенной мечты.

Стас поднял голову. Сириус светил высоко в небе, предвещая скорый разлив вод Нила. 1510 год до нашей эры, ранняя весна. Лишь только через два века греки нападут на Трою, подумалось почему-то ему.

– Строить храм, – произнес Стас, не отрываясь, глядя на звезды.

– Этот храм, – ответил Вениамин. – Именно этот. – И после долгой, томительной паузы продолжил: – Ты говорил о жизни, мы столько спорили с тобой на эту тему, а ведь и здесь и сейчас, и там и тогда миром правит смерть. И этот заупокойный храм робкое тому подтверждение. Как, скажем, и церковь Успения Богородицы, что бы ни говорили служители грядущего культа… Знаешь, я просто хочу стать частью ее, причаститься ею. Оставим в стороне культы, я закоренелый атеист, чтобы верить в мумификацию и благость Осириса. Но они, – кивок в сторону реки, где в небольшом дощатом доме жил жрец Осириса, – они поняли бы меня. Колесо сделало полный круг, замкнув меня в себе. И я сейчас строю то, что видел, воссозданное из руин, когда-то прежде. Удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение… Смерть сильнее жизни, и когда жизнь на земле прекратится, она останется, и все созданное во славу ее, сохранится. Как пирамиды, как этот храм. Вечность бессильна перед ней. Вечность склоняет голову перед деяниями во имя смерти… Все мы – одни из дерзновенных создателей во славу царицы, мир ее грядущему праху. Царицы этого мира.

Он замолчал и уже не говорил более. А наутро, когда звезды закатились и на востоке начало белеть небо, предвещая скорый восход светила, он ушел. И едва погас Сириус и солнце все так же стремительно выпрыгнуло из-за скал, Стас подозвал знаками служек жреца бога смерти, в скорбном молчании собиравших остатки полночного пира. Вениамина завернули в полотно, ставшее его саваном, и положили в общую могилу, вместе с теми, кого в эту ночь увела с собой луна.

Стасу разрешили поприсутствовать при скором погребении. Могилу наскоро закидали землей, и только малый холм остался робким следом на глади земли. Весенний разлив смоет его, стерев земную память.

Стас развернулся и побрел к ждавшему его камню. Теперь уже в одиночестве, взялся за деревяшку, напряг мышцы и под заунывные крики надсмотрщика, под несмолкаемый бой барабанов, продолжил свой бесконечный путь по пандусам. В том самом томительном одиночестве, которое, пребывая ныне в неведомых мирах, а может быть, совсем рядом, разделил с ним Вениамин. Веривший в смерть, он даровал ему, единственному своему товарищу, шанс на спасение, на бегство от нее – на годы жизни и тысячелетия вечности. Словом, одной верой своей.

Стас качнул головой, стряхивая пот, навалился на палку и принялся толкать монолит вперед. В конце концов, работа закончится, как и любая другая, выполнявшаяся им прежде. Надо только напрячься, стиснуть зубы, надо только верить, не считая часы и дни, надо только отбросить мысли и, вслушиваясь в пульсирующий бой барабанов, подобный колотью собственного усталого сердца, толкать и толкать вверх гранит, так похожий на огромный сизифов камень. Надо верить в сказанные давно… или так недавно… или еще не сказанные слова: «все пройдет, и это тоже». Надо жить. И теперь уже не только ради себя, ради Ленки и Танюшки, оставшихся в неведомом будущем, но и ради того, кто ровно сорок дней говорил с ним о смерти, давая этим силу выжить. Выкарабкаться из оставшихся по контракту дней, вернуться и… снова вернуться – но уже в тот Египет, где храм Хатшепсут, восставший из праха, возродится в прежнем своем великолепии. К которому приложена и его рука – за три с половиной тысячи лет до второго открытия. Колесо обязано двинуться внове, возвращаясь вместе с ним, – и тогда, в память о Вениамине, он сможет произнести слова, хотя бы отчасти схожие с теми, что изрекла сама царица, приказав запечатлеть их в граните: «Вот мечется сердце мое туда и обратно, думая, что же скажут люди, те, что увидят памятники, мной сотворенные, спустя годы, и будут говорить о том, что я совершила…»

Он должен выбраться, он обязан. Он дал слово, не сдержать которое невозможно. Ибо дано оно другу в самый миг расставания с ним. И еще той, что забрала его друга в вечное странствие. Им обоим. На следующие три с половиной, а может и больше, тысячи лет.

Андрей ТЕПЛЯКОВ

ЧЕЛОВЕК ИЗ МАШИНЫ

рассказ

1

Виктор включил вторую передачу и расслабился, откинувшись на спинку водительского кресла. Тяжелые, засыпанные снегом и грязью подмосковные дороги остались позади; предстояло проехать еще километр по поселку, и он дома. Редкие фонари вдоль улицы, которую жители Николина Болота по привычке называли «деревенской», с трудом разгоняли темноту, размазывая ее призрачными желтыми кругами. По сравнению с ними дальний свет автомобильных фар казался ярким, как солнце. Шел снег, и снежинки мелькали перед стеклом, вспыхивая, словно искры костра всеми цветами спектра: от бело-голубого до красного. Машина медленно катилась, зажатая двумя глубокими колеями, проползая мимо покосившихся заборов из штакетника и темных силуэтов домов.

«Деревенская» улица предваряла собой новую часть поселка, застроенную современными каменными коттеджами; она была словно черный ход где-нибудь в трущобах, за которым скрывается блеск и великолепие дорого отеля. Эти коттеджи в три или четыре этажа скрывались за высокими кирпичными заборами, как будто не хотели иметь с окружающим миром ничего общего. Так оно и было. За каждым забором существовал свой космос, своя вселенная, и им не было дела до того, что происходит за его пределами.

Людей на «деревенской» улице почти не было, и Виктора это немало удивляло. Когда бы он ни проезжал здесь – рано утром, по дороге на работу или вечером, возвращаясь домой, – она была пуста и погружена в темноту. Даже в окнах стареньких домов не было света, как будто обитатели покинули их давным-давно. Но это было не так, потому что, приходя сюда с сыном в выходные дни, Виктор с женой могли убедиться, что улица обитаема. Да – при свете дня. А стоило только опуститься темноте, как она почти полностью вымирала. И никакого разумного объяснения этому не существовало.

«Нексия» подпрыгнула, наехав на «лежачего полицейского». Виктор переключился на первую передачу, и машина замедлила ход; она теперь почти ползла, раздвигая колесами глубокий снег. Смотреть вокруг было не на что, поэтому он стал перебирать в уме текущие проблемы. В первую очередь – няни. С ними просто фатально не везло. Его сыну Илье исполнилось два с половиной года, и за это время они с женой сменили уже четырех. И дело было не в том, что они не справлялись со своими обязанностями; вначале Виктор вообще не мог понять, в чем дело. Они что-то лепетали про трудную дорогу, хотя еще неделю назад никаких проблем с ней не возникало. Не помогало даже обещание повысить оплату. Он долго ломал голову, пытаясь понять, что происходит, пока вдруг не сообразил – они боялись темноты. По условиям договора няня должна была приезжать к восьми утра и уходить в семь вечера. Пока дни были длинными, никаких проблем не возникало. Но, как только темнота захватывала эти часы, начинались разговоры о тяжелой дороге. И что бы они ни говорили, суть была одна – «мне страшно!». Вот такая мистика.

Им с женой это стоило многих нервов, и в конце концов они сдались – выделили няне комнату в доме, в которой она могла оставаться на ночь. Не самое изящное решение, потому что теперь приходилось мириться с постоянным присутствием чужого человека, но другого выхода не было.

Машина снова подпрыгнула. Фары осветили стоящую на обочине большую собаку. Виктор не успел ее рассмотреть – в следующий момент он уже проехал мимо. Что-то в этой собаке показалось ему неправильным: то ли ее размер, то ли еще что. Он посмотрел в зеркало заднего вида, но ничего не увидел – собака исчезла. «Наверное, забежала к себе во двор».

«Деревенская» улица закончилась, а вместе с ней и фонари. Виктор повернул налево и оказался зажатым между высокими заборами коттеджей. Отсюда до самого его дома не было ни одного источника света. Впрочем, это уже не имело значения – здешние обитатели передвигались исключительно на автомобилях, фары которых справлялись с темнотой намного лучше старых тусклых фонарей.

Машина медленно ползла вперед, продираясь сквозь метель и снег. До дома оставалось всего две сотни метров. Если снегопад не прекратится, к утру от дороги не останется ничего, даже колеи. «Как же неудачно все складывается, – размышлял Виктор. – Именно в тот день, когда я должен отдать машину в ремонт, поселок полностью занесет снегом. Как же я завтра пойду здесь пешком? Тут лыжи нужны. Или снегоступы».

Впереди забрезжил свет – няня включила фонари на участке. Толку от них было немного, но они, как маяк для мореплавателей, создавали ощущение дома – конец путешествия, вас ждет тихая гавань. Виктор свернул на занесенную снегом подъездную дорожку и остановился.

«Палио» жены на месте не было – наверное, стоит где-нибудь в пробке. Он открыл дверь и вылез из машины. Лицо обжег холодный ветер. Где-то в поселке выли собаки. Виктор ссутулился и, проваливаясь в глубоком снегу, пошел открывать ворота.

Заехав во двор, он запер машину и поднялся по ступеням. Здесь, под навесом, снега было гораздо меньше. Виктор улыбнулся, увидев около двери маленькие следы – это Илюшка с няней выходили чистить площадку у входа. Он повесил сумку на плечо и нажал на кнопку звонка, начиная ежевечерний ритуал под названием «папа вернулся с работы». Этот ритуал повторялся каждый вечер: Виктор звонил и заглядывал в окошко рядом с дверью, из которого была видна прихожая; через несколько секунд там вспыхивал свет и раздавался топот маленьких ножек: Илюшка бежал к окну посмотреть, кто пришел; Виктор корчил смешную рожу и махал рукой; «Папа!» – кричал Илюшка и бросался обратно в прихожую, чтобы поторопить няню; убедившись, что она идет в правильном направлении, он прятался за дверью, как научила его мама, чтобы не попасть в поток холодного воздуха с улицы; как только Виктор запирал замок, он выпрыгивал к нему с криком…

– Папа! – Илюшка выскочил из своего укрытия, как маленький чертенок, и принялся бегать по прихожей.

– Привет, Илюха!

– Мама!

– Мама едет домой.

– Мама брррр! – закричал Илюшка и принялся показывать, как мама рулит.

– Правильно.

Илюшка переключился на папину сумку и стал расстегивать молнии.

– Как он? – спросил Виктор у няни, снимая куртку.

– Хорошо. Мы сегодня рисовали буквы «О» и «А».

Виктор кивнул. В свои два года Илья уже знал двадцать букв, но нарисовать мог только две. Они с женой шутили, что читать он научится раньше, чем говорить.

– Он какал?

– Да, после обеда.

– Отлично.

Он снял ботинки и придвинул их к батарее.

– И я! – закричал Илюшка и бросился к нему. Виктор умиленно наблюдал, как сын схватил ботинки и стал запихивать их в маленькую этажерку, где стояла другая обувь. Действие сопровождалось сопением и пыхтением.

– Молодец! – сказал Виктор. – А теперь иди с няней и вымой ручки.

– Да! – крикнул Илюшка и побежал в ванную.

Время до девяти часов вечера пролетело незаметно. Илюшка с удовольствием послушал в очередной (сто первый или сто второй – Виктор точно не помнил) раз историю про волка и трех поросят, не забыв напоследок пожалеть бестолкового хищника, который в конце книжки падает в кастрюлю с кипящей водой, а затем переключился на метание мягких игрушек.

– Бух! – кричал он восхищенно, кидая в папу зеленого зайца. – Бух!

В девять вечера, преодолев традиционное сопротивление неугомонного чада, Виктор уложил его спать. Он посидел немного у детской кровати, слушая как быстрое дыхание ребенка переходит в чуть слышное посапывание. Где-то внизу хлопнула дверь – это вернулась жена. Виктор поцеловал сына, поправил сбившееся в сторону одеяло и вышел из комнаты.

Ольга была, как обычно, полна новостей, поток которых иссяк только к одиннадцати часам. Обсудив все насущные вопросы, она заявила, что неплохо бы отправиться на боковую, что и сделала немедленно в своей обычной стремительной манере. Виктор прошелся по первому этажу, выключая везде свет. Оставалось только запереть на ночь ворота, и на этом труды дневные можно было считать законченными.

Снег утих, и в свете фонарей на участке, лениво кружился в воздухе крупными пушистыми хлопьями. Виктор поднял воротник и, загребая валенками, не спеша направился к воротам. Когда он преодолел уже половину пути, фонари на соседнем участке погасли. Хлопнула дверь.

«Он точен, как швейцарские часы».

Их сосед, живший в следующем доме, выходил курить ровно в четверть двенадцатого. Этот ритуал был нерушим; по крайней мере, Виктор не помнил, чтобы сосед хотя бы раз изменил своей привычке. При этом, прежде чем выйти на крыльцо, он гасил свои уличные фонари и выходил в темноте, так что был виден лишь тусклый огонек его сигареты. Виктор всегда ломал над этим голову. Обычно, выходя ночью на улицу, люди включают свет. Странно. Окна в его доме тоже почти всегда темные. Интересно, кто он такой?

Снова завыли собаки. Кто-то закричал, и снова стало тихо. Убедившись, что у него на участке свет по-прежнему горит, Виктор дошел до ворот и запер их на висячий замок.

2

Автобус медленно тащился по темной заснеженной дороге, оставляя за обледенелыми стеклами расплывчатые огни деревенских фонарей. Натужно ревел изношенный двигатель. Виктор сидел у окна под одной из немногих работающих ламп и читал книгу. Лампа противно гудела. В автобусе почти никого не было – большая часть пассажиров вышла у ближайших поселков. Николино Болото было последней остановкой, и туда мало кто ехал.

Несмотря на строгую надпись над дверью «НА МАРШРУТЕ РАБОТАЕТ КОНТРОЛЕР», никто билетов не проверял, так что Виктор ехал совершенно бесплатно. Дерганье и раскачивание салона убаюкивало, и он постоянно терял нить повествования в своей книге. Благо, это ничуть не сказывалось на ее читабельности. Наверное, когда Гарри Гаррисон писал свою «Крысу из нержавеющей стали», он имел в виду именно такого, наполовину спящего читателя, который в любой момент может проснуться и продолжить чтение с любого места.

Где-то в салоне заиграл мобильник. Виктор поднял глаза, оторвавшись от описания сцены, в которой Джим ди Гриз легко и непринужденно грабил самый неприступный банк на планете, и увидел, как девушка лет семнадцати роется в сумке. На ней была длинная, немного потертая дубленка, на усталом лице ярко выделялись пухлые густо накрашенные губы.

– Алло? – сказала она.

Виктор вернулся к своей книге. Мотор заревел, когда автобус начал взбираться на гору, и на несколько минут его рев заглушил все остальные звуки.

– Не плачь, поняла? – произнесла девушка. – Успокойся! Что он сказал?

Тон ее был резкий, почти грубый и одновременно встревоженный. Виктор снова поднял глаза.

– Сиди дома, хорошо? Я приду через двадцать минут.

Кто-то кашлянул.

– Ты будешь дома?

Она подобрала ноги в маленьких грязных сапогах.

– Нет, не звони. Жди меня. Ты поняла?

Девушка выслушала ответ и выключила телефон. Сжав его в руке, она стала смотреть в замерзшее окно. Виктор снова уставился в книгу.

Только что на его глазах разыгралась одна из больших трагедий маленьких поселков. Скорее всего, она говорила с подругой. Виктору девушка понравилась: несмотря на свой возраст и грубоватую манеру говорить, она излучала силу и заботу. Оставалось только порадоваться за ее подругу – она в надежных руках. Наверняка они живут в военной части, расположенной в одной остановке от Николина болота. А в таких местах жизнь совсем другая, совершенно не похожая на жизнь большого города. Там все иначе, все на виду, и неурядицы, маленькие по меркам московского жителя, там вырастают до настоящих трагедий.

Виктор оказался прав: девушка сошла у военной части, как и почти все пассажиры. Остались только двое: мужик в старой черной куртке (он спал, привалившись к окну) и женщина лет пятидесяти в сером пальто и мохнатом шарфе (она сидела, повернувшись к проходу, а между ее ног стояли две большие сумки).

Огоньки снаружи исчезли, и теперь автобус двигался в полной темноте, с обеих сторон окруженный густым, полным топей лесом, частью которого и было Николино болото.

На остановке горел единственный уцелевший фонарь, а дальше в стороне, метрах в двухстах, виднелось зыбкое мерцание огней на «деревенской» улице. «Хорошо хоть снег не идет», – подумал Виктор, выходя из автобуса, и двинулся вперед, скользя и проваливаясь в глубокий снег.

Он миновал узкий мост через речку, названия которой за три года жизни в поселке так и не узнал. Вода в ней была стоячая и всегда рано покрывалась льдом на радость местным рыбакам. Только что там можно было поймать? После моста начался длинный подъем. Виктор прошел мимо старой церкви (говорят, она недавно открылась) и продуктового магазина. Идти было трудно: ноги все время скользили на льду, присыпанном пушистой снежной периной. Где-то впереди залаяла собака, а потом стала выть, протяжно и басовито.

Одолев подъем, Виктор почувствовал себя полностью выдохшимся. Вот оно – сказывается сидячий образ жизни. Он остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся. Никого. Наверное, те двое из автобуса свернули у магазина. Он постоял еще минуту, тревожно всматриваясь в неподвижную, немного разбавленную призрачным светом темноту впереди, и решительно пошел вперед.