Текст книги "Искатель, 2006 №5"
Автор книги: Андрей Тепляков
Соавторы: Сергей Юдин,Игорь Гетманский,Виталий Слюсарь,Артем Федосеенко,Андрей Бор,Валентин Рапп,Кирилл Берендеев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
Кики исчезла под лестницей.
Фантом беззвучно растворился в теле Беллатрикс. Молодая женщина секунду стояла неподвижно – с остекленевшими от ужаса глазами, еще закрываясь руками от только что надвигавшегося на нее кошмара, – и рухнула навзничь.
Хубер машинально сжал пальцами серебристый плоский брелок и обмяк в кресле. Краем глаза он увидел, как на гранях стеклянного куба заиграли цветные блики. Через некоторое время за стеклом раздалось резкое шарканье – энвольтант перестал защищаться и упал на брюхо.
Чарли Рэт Хубер медленно встал из кресла, на деревянных ногах подошел к Беллатрикс и опустился возле нее на колени. Взял ее безвольную руку и прощупал пульс. Сердце Беллатрикс не билось. Хубер зарыдал и уткнулся мокрым лицом в ее ладонь.
Из-под лестницы раздалось жалобное повизгивание Кики. Не обращая на него внимания, Хубер подошел к стеклянному кубу и, двигая его ногами по ковру, задвинул под лестницу. Кики панически завизжала, выскочила из-под лестницы, забилась под кресло и стала тихо подвывать.
Чарли Рэт Хубер достал из кармана пиджака сотовый телефон и набрал номер телефона службы помощи в чрезвычайных ситуациях. В ушах не переставая звучал воющий плач Кики…
* * *
– Ну что ж, мистер Хубер, – сказал пожилой полицейский дознаватель, пряча бумаги в папку, – все формальности завершены. Мы приносим вам извинения за доставленное беспокойство в столь тяжелые для вас минуты. Но, сами понимаете… Мисс Беллатрикс Хубер скончалась столь неожиданно. И такой, в общем-то, редкий диагноз нашего эксперта – «синдром внезапной смерти»… Мы должны были выяснить все обстоятельства немедленно, прямо здесь, в больнице. Не держите на полицию зла и примите наши соболезнования.
«Примите наши соболезнования…» Чарли Хубер вспомнил: точно такие же слова произнес несколько часов назад и Дик Алвар. «Не слишком ли много соболезнований для одного дня моей жизни? – подумал он. – Видимо, нет. На похоронах Беллатрикс будет еще больше…»
Он сидел в кабинете главного врача городской больницы, в которую доставила Беллатрикс машина неотложной медицинской помощи. Мертвое тело его жены уже находилось в морге. Только что он подписал протокол дознания. Вопросы полицейского были чисто формальными, он легко ответил на них и ничем не выдал тайны гибели Беллатрикс. Дик Алвар оказался прав – убийство с помощью энвольтанта было идеальным, никаких следов внешнего воздействия. А мотив… Мотивов убивать у Чарли Рэта Хубера не было, не могло быть. Жили они с Беллатрикс душа в душу…
Он судорожно вздохнул, как вздыхают после долгого плача. Боль в груди перестала жечь, стала тупой и саднящей.
– Вы сейчас отправитесь домой? – деликатно спросил дознаватель.
– Да, – просто ответил Чарли Хубер, – если я вам больше не нужен.
Он слабо пожал протянутую ему руку и вышел из кабинета.
Он ехал в своем автомобиле по пустынным ночным улицам и не думал ни о чем. Он слушал воющий плач Кики, который теперь не оставлял его ни на минуту. Порой ему казалось, что он сам и есть этот плач, и тогда он останавливал машину и некоторое время сидел неподвижно, уронив голову на грудь.
Он подъехал к особняку, вышел из машины и впервые за весь этот долгий и страшный день закурил. Полная луна освещала выложенную плиткой дорожку, ведущую через сад к дому. Окна особняка были черны.
«Там эта тварь… Энвольтант, – вяло подумал Хубер. – Куда его теперь девать? Кстати, это улика… Надо проконсультироваться с Алваром… Он, наверно, и возьмет свой товар обратно… Недаром он не дал никаких инструкций по поводу того, как безопасно скармливать этой твари кусочки мяса… Да, надо чем-то накормить и Кики. А чем? Этим всегда занималась Беллатрикс…»
Подойдя к дому, он выбросил сигарету, открыл дверь и шагнул в холл.
То, что он увидел, заставило его застыть на месте.
В ярком желтом свете луны, льющемся из окна, он увидел Кики. Она стояла у основания лестницы к нему задом, ее худенькая спинка сотрясалась мелкой дрожью, хохолок на голове стоял торчком. Она глухо рычала, но в этом едва слышном рыке было столько ярости и злобы, что он сделал бы честь любому здоровому псу.
Над ее головой из нижних ступенек лестницы вырастал фантом – мрачная клубящаяся копия разъяренной собачонки. На «морде» фантома тускло светились две багровые точки…
Хубер замер на полушаге, с приподнятой ногой.
Но было поздно, потому что он уже вошел, сделал шаг. Он мгновенно оценил это: было поздно. Он только не успел сообразить, кто, зачем и каким образом отключил защитное поле куба с энвольтантом…
Все снова – как и в момент смерти Беллатрикс – стало происходить для Хубера очень медленно. Он медленно, как в тягучем сне, пытался как можно скорее перенести вес тела назад, чтобы оттолкнуться обеими ногами от пола и прыгнуть за дверь, и видел, как Кики поворачивает к нему свою острую мордочку. Он медленно, очень медленно сгибал ноги в коленях и видел, как фантом тронулся с места и поплыл над собачонкой к нему. Он медленно поднимал руки к груди, защищаясь от нападения, – как Беллатрикс, как два часа назад на том же месте это делала Беллатрикс! – и видел, как оскалилась Кики и как ее глазки-бусинки сверкнули в лунном свете злобным торжеством. Он хотел бы подумать об этом, об этой странной гримасе собачонки, о выражении ее глаз, но ему не было дано ни секунды, уже не было времени, у него совсем не было времени ни для чего – потому что два страшных огня в окружении клубящегося тумана надвигались и делали это теперь с такой скоростью, которая не оставляла надежды на спасение.
Кики визгливо взлаяла.
«Отомщена!» – высверкнуло в голове, и это была его последняя мысль. Фантом стремительно надвинулся, все заволокло удушливой чернотой.
В следующее мгновение сердце Чарли Рэта Хубера с нечеловеческой силой сжала ледяная рука, и он замертво упал на порог своего дома.
* * *
– Ну, вот и все, дело почти сделано, – сказал Дик Алвар и передал планшетный видеоприемник молодому охраннику, который днем внес в его кабинет стеклянный куб с энвольтантом. Охранник посмотрел на прибор – на его экране застыл стоп-кадр: распростертое на полу тело крупного мужчины и стоящая над ним маленькая собачка, из породы декоративных.
Глава частного детективного агентства и его подчиненный сидели в автомобиле, притершемся к тротуару в ста метрах от особняка Чарли Хубера. Дик Алвар опустил руки на руль и задумчиво посмотрел вдоль пустой улицы. Его белые зрачки бесстрастно отразили синий свет фонарей.
– Теперь надо забрать из особняка энвольтанта и устройства слежения, – сказал он. – Это будет ваше первое ответственное задание, стажер.
– Есть, сэр, – с готовностью ответил молодой охранник.
– Технику скрытого проникновения в чужое жилище и уничтожения следов пребывания в нем вы освоили неплохо. То же самое касается и навыков владения аппаратурой. Так что проблем быть не должно.
Молодой человек согласно кивнул, немного помялся и спросил:
– Мистер Алвар, я не знаю всех деталей дела, и это понятно, стажеру не положено… Но мне хотелось бы знать… Мистер Хубер покупал у нас энвольтанта с целью убийства своей жены. Почему же дело кончилось…
– Утром вы слышали весь наш разговор с ныне покойным мистером Хубером, – прервал его Дик Алвар. – Я ему сказал, что устройства слежения уже сняты. Как вы думаете, почему?
– Вы солгали, сэр, чтобы…
– Я никогда не лгу клиенту, стажер! – резко сказал детектив. – И это, кстати, должно стать принципом вашей работы! Ясно?
– Так точно! – поспешил заверить обескураженный охранник.
– Теперь ответьте на мой вопрос с учетом того, что вы только что услышали.
Молодой человек долго размышлял, но не сумел прийти к правильному умозаключению.
– Я не могу ответить, сэр.
– То, за чем вы сейчас пойдете, – не его аппаратура, Джонни, мальчик, – пренебрежительно-ласково молвил Дик Алвар. – Видеокамеры и телефонные прослушки, которые работали в особняке Чарли Рэта Хубера, перестали работать для него. Его заказ был выполнен, мы предоставили ему всю информацию, которую он хотел получить. Как только он просмотрел наши записи, он перестал быть нашим клиентом. Для него аппаратура агентства уже не существовала, условно она была снята. И тем не менее она осталась в его доме. Почему?
– Нам был сделан заказ на сбор информации о Чарли Хубере, – не колеблясь, ответил молодой человек.
– Блестяще, стажер. Только заказ был сделан не на сбор информации, а на убийство.
– Что-о?!
– Знаете, что такое честь профессионала, стажер? – деланно-небрежно бросил Дик Алвар.
– Надеюсь, да, сэр.
– Я в этом сильно сомневаюсь. Вы наверняка думаете, что она в том, чтобы «на отлично» выполнить работу. Согласен, это так. Но это не все. Честь профессионала в большей степени в том, чтобы принять любой заказ, который он может выполнить «на отлично».
– Я не совсем вас понимаю…
Дик Алвар жестко усмехнулся.
– Мы приняли заказ на убийство Чарли Хубера от его жены, Беллатрикс Хубер. Как раз в то время, когда «ходили» за ней по заданию ее мужа. Женская интуиция, стажер, страшная штука. Я не верю, что наши ребята где-то засветились и что она узнала о слежке. Она почувствовала ее. И почувствовала, что это дело рук Чарли Хубера. И стала думать. В случае позорного для нее развода по инициативе Хубера, который в этом случае предоставил бы суду доказательства ее измены, ее беспечному существованию приходил конец. Она знала, что ее пошлый романчик с этим плейбоем Марсо никогда не перерастет в новый брак, а значит, после развода она не сможет столь же комфортно проводить время, как это делала в браке с Хубером. Она все понимала, она была неглупая женщина. Ей ничего не оставалось, как убить мужа, чтобы получить все его немалое имущество в наследство. И она обратилась к нам. Денег у мисс Хубер было достаточно, муж ей ни в чем не отказывал. И она расплатилась за его убийство наличными – авансом, еще до того, как он получил от нас информацию об ее измене. Честь профессионала не позволила мне отказать этой женщине. Поэтому, когда сегодня утром Хубер пришел в наш офис, он был уже мертв. А мертвецы не могут заказывать убийство своих жен. От них заказы не принимаются… В этом была моя дилемма. – Дик Алвар повернулся к молодому человеку, и тот непроизвольно отметил, что глубокие тени, залегшие в жестких складках бледного лица детектива, делали их похожими на шрамы. – Но он попросил о помощи, и я не смог ему отказать. Он был труп, мертвее мертвого, но честь профессионала дороже предубеждений. И я решил помочь ему.
– И вы подобрали такое орудие убийства… – прошептал стажер.
– Да, такое, с помощью которого можно выполнить почти одновременно два встречных заказа. И так, чтобы никто не мог ни в чем разобраться. Мисс Беллатрикс Хубер погибла черт знает от чего, бывает – жара, эмоции… Синдром внезапной смерти, одним словом. Чарли Хубер умер через несколько часов от переживаний, сердце не выдержало. Все чисто. Этот энвольтант – идеальное орудие встречного взаимного уничтожения – для тех, кто ненавидит друг друга. – Дик Алвар помолчал. – Больше всего меня беспокоила собачка. Но, как вы видели, стажер, она не помешала, даже помогла. Она почувствовала приближение Хубера к дому и показала энвольтанту зубки. И тем самым подготовила свой фантом для убийства хозяина… Энвольтант убил бы Хубера и без нее, но получилось немного иначе. Один черт знает, что было на уме у этой маленькой сучки: может быть, она демонстрировала преданность хозяину, может быть, знала, что делает, а значит, мстила за смерть хозяйки…
– А кто отключил защитное поле куба?
Дик Алвар покачал перед носом стажера серебристым плоским брелоком – точно таким, какой в этот момент лежал в кармане пиджака мертвого Чарли Хубера;
– Я, Джонни, я. Двадцать минут назад, когда мы смотрели, как Хубер курит у своей машины. – Он вложил пульт дистанционного управления защитным полем куба с энвольтантом в руку молодого человека и сказал: – Идите. И не забудьте воспользоваться им на подходе к дому.
Будущий детектив молча вышел из машины и направился к особняку Чарли Хубера, сжимая в руке серебристый плоский брелок.
Сергей ЮДИН
ПАСХАЛЬНАЯ МИСТЕРИЯ
рассказ
Подлинная история, случившаяся на Страстной неделе 1762 г. в Санкт-Петербурге, рассказанная отставным майором Тимофеем Андрияновичем Павловым и записанная внучатым племенником его статским советником Сергеем Валентиновичем Юдиным в 1804 г. в г. Москве. (Печатается по изданию С. П. Хитрово 1908 г. с некоторыми сокращениями)
<…>
Зимою 1761 года завершилась служба моя при корпусе генерал-майора графа Тотлебена, с коим довелось мне побывать во многих славных для нас баталиях в землях прусских, присутствовать при капитуляции и занятии войсками русскими ихнего столичного города Берлина и других менее знаменитых городков и местечек немецких.
Случилось же сие через то, что в первых числах генваря оного года скончалась блаженной памяти Государыня Императрица Елисавета Петровна, оставив государство племеннику своему Великому князю Петру Федоровичу, коий и взошел тотчас на российский престол под именем Петра III-го.
Говорят, едва ли не в самую ночь смерти Государыни новый Император разослал гонцов в различные корпуса армии русской с приказом прекратить неприятельские действия. Все наши войска, занимавшие Восточную Пруссию, обязаны были приостановить свое наступательное движение, те же, что стояли вместе с цесарской армией, немедленно отделиться от нея. Кроме того, и тем и другим было отдано повеление сейчас же соглашаться на все условия перемирия, каковые будут предложены генералами прусскими.
Сие было тем более досадно, что к оному времени, после наших побед при Грос-Егерсдорфе и Кунесдорфе, а особливо после недавнего взятия считавшегося дотоле неприступным Кольберга, всего несколько лишних месяцев, будь они дадены для совокупных действий союзных русских, цесарских и французских войск, неминуемо повлекли бы верную гибель Фридриха II-го. Ноне же он справедливо мог почитать себя спасенным смертию Государыни Елисаветы.
Видя таковые дела, принялся я тотчас же хлопотать при медиации свойственника моего генерал-лейтенанта Пурчура пред Военной коллегией о переводе на какую-нибудь должность в Петербурге. И хлопоты сии очень скоро окончились для меня весьма благополучно, ибо из коллегии пришел приказ о назначении меня флигель-адъютантом при особе тогдашнего генерал-фельдцехмейстера Александра Никитича Вильбуа, у коего оный Пурчур в ближайших помощниках состоял и потому-то мне таковую успешную протекцию оказать сумел.
Между тем, чуть ранее того успел я испросить и добиться у полкового начальства разрешения отбыть в отпуск для того, что собирался, будучи уже тридцати двух годов от роду, вступить в законный брак с девицею Татьяной Степановной Неверовой.
Невесту свою я дотоле ни разу еще не видывал, но знал только по описаниям матушки моей Серафимы Густавовны, которая в недавних письмах своих и объявила мне таковую последнюю волю покойного отца моего Андрияна Федоровича Павлова, скончавшегося в августе месяце.
Родитель оной девицы – Степан Алексеевич Неверов (умерший едва ли не в год появления на свет дочери своей) – так же как и отец мой, был из тверских помещиков и оставил ей в наследство 80 душ и пустошь, именуемую Павловской и почти примыкающую к землям нашего родового имения Ногино. Это-то даваемое за ней приданое более всего и соблазняло покойного Андрияна Федоровича, ибо явилось бы существенным добавком к имевшимся у нас с небольшим сорока душам и несколько округлило бы владения наши. С матерью ее, Акулиною Прокофьевной, обо всем уже было сговорено, и дело оставалось за малым – моим приездом и свадьбою.
Так-то, прежде нежели явиться к новому месту службы, поехал я в свое Ногино, куда и прибыл через положенное время. Отдохнув только три дня, отправился я вместе с матушкой свататься к будущей невесте, в Москву, где Неверовы, имея собственный дом на Никольской улице близ Синодальной типографии, каждую зиму и проживали, на лето уезжая в имение Алпатове под Орлом (Акулина Прокофьевна, урожденная Дубинина, была из орловских дворян и владела там тремя деревеньками и довольно изрядным числом душ).
<…>
Невеста мне сразу очень приглянулась, хотя и была она двадцати пяти годов от роду, что по тем временам считалось уже перестарком, но приятная наружность ее, веселый и открытый нрав, стройность и гибкость стана, особливо же выказываемые ею в беседе ум и даже некоторая образованность, не могли не привлекать меня, да и, сказать по правде, тотчас покорили мое сердце.
К несчастию, не мог я того же сказать и о матери ее, которая показалась мне старухою глупой и надменной. Собою она была толста и приземиста, лицом убога, так что я порою недоумевал, как эдакое чудище могло произвести на свет столь нежное и воздушное на вид создание.
Манеры Акулина Прокофьевна имела самые дурные, разумом (как уже сказано) не только не блистала, но иной раз при разговоре неможно было понять, о чем она говорит и не бредит ли. Голос у нее был очень громкий, скаросый, и имелось в нем нечто такое особенно неприятное, что можно его было не только слышать издалека, но и отличать от всех прочих голосов.
Все сие было, конечно, до некоторой степени огорчительно, но я утешал себя мыслию, что век-то коротать мне придется не с нею, а с дочерью ея.
Долго ли, коротко ли, но, поживя некоторое время в первопрестольной нашей столице, сговорились мы обо всем: и о приданом, и о подарках, и о других необходимых в таковых случаях мелочах. Получивши же наконец окончательное согласие невесты и благословение матери ея, воротились мы в имение, где и стали делать все приуготовления к свадьбе и поджидать скорого прибытия будущей супруги моей.
Много, через неделю приехала она в дом мой вместе с матерью, двумя дядьями, дедом – Прокофием Антипатровичем Дубининым – и в сопровождении ажно восьми дворовых девок. В тот же день нас и повенчали в приходской церкви.
Пропуская описание пиршества свадебного, ибо мало чем оное отличалось и от теперешних деревенских свадебных застолий, скажу только, что вышло все не пышно и не убого, а так, что лучше я и желать не мог.
<…>
Как время моего отпуска истекало и надобно мне было уже сбираться в дорогу, сговорились мы с женою, что я поначалу поеду в Петербург один, дабы приискать приличное жилище и служебные дела свои уладить; тем паче что по дороге хотел я еще завернуть во Псков, дабы поблагодарить за все услуги генерала Пурчура, коий в это самое время там по государевой надобности находился. Она же, проведя все приуготовительные и великопостную седмицы в деревне, соединится со мной не ранее Святыя Пасхи.
Привезти ее намеревалась сама Акулина Прокофьевна, которая очень желала отпраздновать Светлое Христово Воскресение в Петербурге и обещалась, пожив с нами не более месяца, отбыть уж сразу из столицы в Орловское свое имение.
В путь пришлось мне отправиться по самой что ни на есть распутице, так что не раз пожалел я, что в коляске поехал, а не в санях.
<…>
Наконец, вдень самого Благовещения, подъехал я к столице нашей, в коей до того времени и бывать мне не приходилось. Едва лишь приблизившись к Петербургу, был я весьма поражен и восхищен открывшимся мне видом: в лучах весеннего светила ярко блистали золотые спицы высоких башен и колоколен, а особливо выделялся видимый издалека и превозвышающий кровли всех прочих домов верхний этаж нового дворца Зимнего (который тогда только что отделывался), уставленный множеством статуй, всевозможные кумиры языческие изображающих.
Первым делом по приезде в город отправился я с визитом к генералу моему, дабы не быть как-нибудь обвиненным или заподозренным в контумации и пренебрежении к обязанностям своим. Будучи принят с довольным решпектом и даже весьма обласкан Александром Никитичем, озаботился я вторым делом – приисканием приличной квартиры, в коей не только я, но и ожидаемое семейство поместиться могло.
Как я довольно мало был озабочен предстоящей службой и не ожидал от нее особливых хлопот, то и квартиру велел высматривать не вблизи от генерал-фельдцехмейстерова дома, что на самом берегу Мойки близ старого дворца находился, а где-нибудь подалее. Таковая вскоре и нашлась в доме княгини Долгоруковой в Миллионной улице. Это был большой поземельный деревянный дом довольно нелепой постройки с неуютными проходными комнатами, обставленными старой сборной мебелью. Комнаты были с низкими потолками, парадные – расписанные какими-то невиданными фантастическими цветами, птицами, фруктами самых ядовитейших расцветок. Помимо того, к дому примыкало множество позднейших пристроек и флигельков, коие все вместе образовывали некий сумбур, с темными коридорами, лесенками, разными закоулками с лежанками, со спящими на них жирными котами и шныряющими под ними не менее жирными мышами. Однако ж один из таковых флигельков, видимо, совсем недавно пристроенный, мне довольно приглянулся. Был он достаточно поместителен и состоял из четырех комнаток с большими окнами, потолками, подбитыми холстиною и выбеленными, и стенами со светлыми штофными обоями. Наибольший из сих покойцев составлял род гостиной или передней, был освещен тремя порядочными окнами, одно из коих выходило во двор перед домом, а два – в небольшой садик, что располагался на задах строения. Второй покоец с двумя окнами вполне годился для подклети (или, как немцы говорят, – браутенкамеры), и в нем решил я обустроить нашу с женою супружескую спальню. Третий же и четвертый представляли собой разгороженные стеною на две неравные комнатки сени, меньшую из которых я решил отвести под спальню тещи, а ту, что поболее, – под лакейскую.
Таковым образом обустроившись и более всего довольным оставшись крайне умеренной ценой, запрошенной хозяевами за квартиру, начал я жизнь свою в Петербурге.
Как генерал Вильбуа действительно мало нуждался в новом флигель-адъютанте, ибо таковых молодцов у него уже было четверо, которые сами порой от безделия томились, то служба моя и взаправду оказалась весьма необременительной.
Однако ж первое время, более по своему хотению и из любопытства, нежели по необходимости, я довольно часто сопровождал генерала при его визитах ко двору, куда он езживал почти ежедневно. Куртаги придворные были для меня зрелищем новым и никогда дотоле не виданным. Тут-то я наконец и увидал всех первейших тогдашних вельмож наших и самого Государя Петра Федоровича и Государыню (будущую великую Екатерину). Впрочем, Императрица Екатерина Алексеевна весьма редко покидала свои комнаты и в обществе супруга своего бывала. Зато неизменно при нем можно было лицезреть тогдашнюю фаворитку Елисавету Романовну Воронцову.
Первый раз увидевши ее близ Государя и спросив о ней бывшего с нами и почти всегда неизменно сопровождавшего генерала Вильбуа казначея артиллерийских войск Григория Орлова, я отказался было поверить, что эта-то толстенная и дурная собой, нескладная и ширококостная, с обрюзглой рожею боярыня и есть Государева любимица. Ибо более всего она походила на ожиревшую бабу-торговку, коих можно было видеть на рынках, сидящих на корчагах со щами с целью удержать теплоту в них. Но раньше всего поразило меня удивительное сходство оной с тещею моей: хотя Елисавета Воронцова и была много моложе, но чертами лица и всей непомерной корпулентностью своей и приземистостью, а равно и повадками, очень напоминала мне дражайшую Акулину Прокофьевну.
Надобно отметить, что двор тогда находился в старом дворце, что был построен на берегу Мойки, подле самого Полицейского моста, на том месте, где воздвигнуто ныне здание Дворянского клуба. То был не весьма высокий, но довольно просторный деревянный дом со многими флигелями, коий служил для пребывания императорской фамилии, покуда еще не был отделан новый Зимний дворец на берегу Невы, подле Адмиралтейства.
Туда-то и езживал я с генералом на даваемые ежедневно Государем большие обеды. Но вскоре таковое времяпрепровождение изрядно мне надоело, ибо зрелище это бывало зачастую весьма досадно и ни с чем не сообразно. Император любил, чтобы общество за столом его было как можно более многолюдное и пестрое, почему в обедах этих участвовали не только певицы и танцовщицы его оперы, но нередко и целая толпа простых женщин из самого подлого народа, которых прихватывали с собой офицеры его голштинского войска. Кроме того, был он великий охотник до курения табаку, и, чтобы угодить ему, надо было и всем бывшим с ним закурить и не выпускать трубку изо рта в течение нескольких часов, так что едва отзвучат первые тосты и здравицы, как уж лакеи тащат целую корзину голландских глиняных трубок и множество картузов с кнастером и другими табаками, и вмиг вся зала наполняется густейшим дымом и скверным табачным запахом, а Государю то и любо. Нечасто возможно было увидать его и трезвым и в полном разуме, а всего больше уже до обеда, чуть проснувшись, опоражнивал он с десяток бутылок аглинкого пива, до которого был превеликий охотник, да и за обедом рюмки и бокалы, натурально, не гуляли. Напротив, звенели столь прилежно, что многие и из сановников даже важнейших доводили себя продуктами бахусовыми до такого оглумления, что выйти из-за стола и сесть в линею и сил не имели, а гренадеры уже выносили их туда на руках своих.
Наконец, утомившись окончательно присутствием на сих оргиях, упросил я генерала более меня с собой не брать, что тем легче оказалось, как и сам начальник мой все чаще стал манкировать под разными предлогами своими посещениями двора Государева, а нередко теперь уже вызывали его на половине Императрицы.
Около сего времени не только среди знати, но и в простом народе ропот на Государя усиливаться начал, ибо ежели знатные были крайне недовольны заключенным с пруссаками перемирием и негодовали на слепую приверженность его к Фридриху, то простолюдины не могли не видеть явную ненависть Помазанника к православию и вообще ко всему русскому.
Повсеместно уже многие отваживались публично даже судить и рядить все поступки и дела Государевы и сожалеть о горькой участи Государыни Императрицы, ибо слышны были неведомо откуда взявшиеся слухи о том, что ея супруг-де едва не готов оную постричь в монахини, а наследника своего Павла Петровича объявить незаконнорожденным и от престола отринуть.
Так-то и все Общество петербургское оказалось расколотым на две партии, одна их которых, состоящая преимущественно из иностранцев и особливо голштинцев, вождем своим числила дядю Императора – принца Георга Голштинского (оный к тому времени был назначен главнокомандующим всей русской армией и поставлен во главе конной гвардии, до того не знавшей другого командира, кроме самого Государя) – и привержена естественным образом была к особе Императора; вторая же, хотя и не имевшая какого-то единого вождя, но значительно более многочисленная, почитала, что засилие иностранное преодолеть можно, лишь посадив на престол Великого князя Павла Петровича (о возможности воцарения Государыни Екатерины Алексеевны никто еще тогда говорить открыто и не осмеливался).
Вот с оными-то последними и познакомил меня упомянутый гвардии поручик и казначей артиллерии Григорий Григорьевич Орлов (будущий князь и первейший вельможа наш). Он ввел меня в дом к князю Алексею Александровичу Вяземскому, где едва не каждый вечер собирались молодые офицеры Семеновского, Преображенского, Измайловского и Конногвардейского полков и все вместе говаривали и рассуждали о всех тогдашних обстоятельствах и огорчениях. Приставши к этой компании, более всего сдружился я с двумя братьями Олсуфьевыми – Иваном и Петром, первый из которых служил в Измайловском, а второй – в Преображенском полку, а также с капитан-поручиком Преображенского же полка Андреяном Капышкиным.
Строго говоря, главнейшими различиями голштинской и русской партий были те, что приверженцы первой по примеру и в подражание Государю предпочитали пить аглицкое пиво и пунш, а в картах, вместо обычного у нас фараона, играли в любимую Императором «campi» – особую игру вроде «chat qui dort» или «as qui court»; мы же в компании пили водку, да и за ломберным столом традиций придерживались.
<…>
Князь Вяземский владел довольно поместительным домом на Сенной, близ церкви Спаса; первый этаж оного был каменный, и там размещались все-различные службы, а второй – деревянный и жилой. Там-то и проходили наши ежевечерние собрания. Бывало, чуть смеркаться начинает, как и подтягивается народец один за другим, а у князя уж и стол готов. Хотя в ту пору он лет тридцати пяти был, но женою не обзавелся и проживал один с немногочисленной челядью, зато поваров держал отменных. Среди оных вящее всего славились двое: француз Трамбле и Михайло Кукин из его дворовых людей. Француз обыкновенно готовил сладкие кушания и соусы, а уж Кукин на закуски был особенный мастер: блины у него отменные получались и с икрою, и с семгою, и с балыком, а уж что за стерляжью уху с подовыми пирожками он делал, так это я вам и передать не могу.
Насытившись, вся компания, натурально, садилась за карты. Играли обычно не по-крупному, однако бывало, что к утру счет уже и на сотни шел. И хотя до сей поры я и небольшой охотник картежный был, но тут открылось, что фортуна в этом деле особенно для меня благоприятна, так что редкое утро я без выигрыша в кармане домой ворочался.
Вот в таковом-то приятном времяпрепровождении и приближался для меня светлый праздник Святыя Пасхи, когда ожидал я прибытия молодой жены своей и любезной тещи.
Надобно отметить, что попервоначалу оные сборища наши сугубо мужской и холостяцкий характер имели, но вскорости стали на них появляться и дамы. Первыми отметились приятели мои Олсуфьевы и Капышкин. Как-то, испросивши на то согласие князя, привели они все трое своих конкубин из петербургских мещаночек, с коими дотоле лишь по собственным холостяцким квартирам одиночество коротали. Ну а дальше – больше: Григорий Орлов и бывший тут же брат его Алексей что ни вечер – с новыми пассиями являться принялись, а за ними и другие гвардейцы тушеваться не стали, так что с той поры уж у нас иное веселье пошло: то и глядишь, что после ужина заместо того, чтобы к столам ломберным поспешать, некоторые парочки стремятся уединиться в разных закоулках, дабы время еще с большей приятностью провести.
Князь, который сам же первый своим попустительством и дозволил эдакую вольность, был поначалу не весьма доволен характером, в коий пришли дружеские застолья наши. Однако ж братьям Орловым удалось убедить его, будто таковым образом мы отведем от себя всякие подозрения со стороны двора и правительства, и догляд-де за нами прекращен будет.
