Текст книги "Трон галактики будет моим! Книга 5 (СИ)"

Автор книги: Андрей Скоробогатов

Соавторы: Дмитрий Богуцкий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 24
На дне

Я ещё глаза не продрал, а уже понял, что впечатляющее влип.

Гравитация же.

У искусственной корабельной гравитации есть несколько стандартов, и я на своей собственной шкуре испытал их все. Этот был не особенно распространен из-за архаичности и некоторой несогласованности вектора направления силы тяжести, зато он был дивно экономный. Ну и коэффициент несколько отличался от герберского. Малость полегче прижимал моё тело к бортовой койке, стандартной матросской бортовой койке, уж я на таких повалялся во времена моих учебных походов в Академии.

Потому у меня не было вопроса, где я. Я не на планете. Я на корабле. Причем на движущемся корабле. Даже могу прикинуть эту скорость. Около пяти единиц световой.

Тут я постарался поскорее продрать глаза. Чтобы соотнести ощущения с показаниями других органов чувств. Ну и интересно тоже стало.

Но, как говорится, с этой стороны оказалось ничуть не лучше. Точнее, чувства мне не соврали. Это был корабль. Причем самая близкая к осевому генератору искусственной тяжести и самая дальняя от внешних бортов палуба, цилиндр диаметром метров сто, не более. Потому палуба награждала своих обитателей всеми прелестями эффектов кориолисова ускорения на таком малом диаметре. Слабые желудком тут не выживали. Другими словами полное днище. Место изгнания. Прибежище оштрафованных и неспособных ни к чему созидательному, ещё не карцер, но почти гауптвахта.

Прям интересно стало, а что здесь делаю я? Весь такой прекрасный и выдающийся.

– Похоже, ваш коматозный сон наконец благополучно прервался, молодой человек?

Это еще, что за потусторонний глас? Да и какой я тебе молодой человек, ты офигел вообще? Нахмурившись, я повернулся к произнесшему эту фразу и хмуро переспросил:

– Чего?

– Ваше весьма впечатляющее появление произвело неизгладимое впечатление на местную публику, – пояснил за базар изможденный до состояния иссохшего хвороста старикан в засаленном от непрерывной носки подскафандрюке, сгорбленный годами на соседней койке, задумчиво ковыряющийся четырьмя длинными отвертками в раскрытой головной коробке бытового дроида.

О чем это он? Впечатляющее появление? Хм. Это на меня действительно похоже. Я даже в беспамятстве остаюсь верен себе.

В отдалении от нас на койках сидел и зыркал недобро в нашу сторону какой-то измочаленный равнодушной судьбой посеревший от невзгод народец. Видимо, именно их моё впечатляющее появление задело за живое.

– Сударь, подскажи, я же тут не буянил, надеюсь? – уточнил я.

– Однако, какой вы приятный в общении человек, – заметил добрый старикан. – Когда проспитесь.

– А-а-а, – догадался я. – Все-таки буянил. Ну, я же никого не зашиб?

Вежливо непроницаемое лицо старичка, было мне красноречивым ответом.

– Или зашиб? – нахмурился я. – Ведь не зашиб же?

– Благодарите своего бронированного друга, что вас не придушили во сне, как собрались, – заметил старик. – Он вас отстоял.

А неплохо так утро начинается! Врагов я себе уже завел. Ну, да у хорошего человека врагов не может не быть. Судьба такая.

– Потёмкин! – позвал я, своего бронированного друга, ну а кто это еще мог быть? – Светлейший! Ты где тут?

Потемкин, зевая во всю ширь зубастой морды, выбрался из-под гигиенического полога на койке, где видать, пригрелся и кемарил в ожидании лучших времен.

– Потёмкин! – искренне радуясь, воскликнул я. – Морда ты зубастая! Как я рад, что ты со мной!

Потёмкин с явным сомнением посмотрел на меня. Мол, ты-то, понятное дело, рад, но во что ты, сволочь, нас втянул?

Но тем не менее ласку принял, а потом взобрался на широкое плечо моего пыльника, в котором я судя по его состоянию и проспал все это время.

– А где это мы вообще? – спросил я у Потемкина. – И как сюда попали?

– Вы на рейдере Вольного Флота «Кархародон», – развеял мое невежество милый старичок. – А попали вы сюда, ведомые одному вам известным импульсом, не принимая никаких возражений и не понимая увещеваний.

Вольный Флот? Окраинные пираты, что ли? Впрочем с них станется. Так, стоп! Чего он там сказал?

– Я сюда сам вломился, что ли? – удивился я. – А зачем?

Сила воли у старикана просто титановая. Он даже бровью не повел, а я уже и сам осознал неуместность своих вопросов.

– Ладно, понял. Разберемся, – смущенно произнес я, поводя плечами – я всё тело отлежал на этой неудобной койке.

Кстати, а сколько я на ней валялся? Сколько я отсутствовал?

И тут дошло. Первая неприятная новость. Внутренние часы и вообще весь имплантный функционал Внутреннего Экрана отказывались отзываться. Это что ещё за новости?

Окошко Системы Наследования тоже отказывалось появляться.

Так, а вот это мне уже действительно не нравится. Это уже как-то перебор, пожалуй.

С неприятным предчувствием я попытался инициировать самую простецкую мою технику Большого Взрыва – микрощит, и не получил результата. Ни на второй, ни на десятый раз.

Ну, на десятый раз я убедился окончательно, что ничего не получается.

Вот дерьмо.

– Да что такое я выпил-то? – возмущенно пробормотал я.

Теперь понятно, почему я это утлое корыто в беспамятстве в клочья не разорвал. Нечем было. Повезло подонкам.

Но зачем я сюда вломился? Вот вопрос. И чего накуролесил по дороге? Надеюсь, Королёв не лежит сейчас в развалинах…

– А ты чего меня не остановил? – спросил я у Потемкина придремавшего на моем плече.

От чего заслужил укоризненный взгляд броненосца, мол, а кто полстакана той гадости у тебя можно сказать из горла вырвал? Вот кто? И где бы ты был, сволочь неблагодарная, если бы не я, честный броненосец, удар на грудь не принял и ты полный стакан вылакал? А? Тот-то! Не благодари.

– Ладно, – отозвался я. – Понял, осознал, исправлюсь.

Нда. Хреновое какое-то положение-то.

– Рейдер Вольного Флота, значит, – повторил я. – «Кархародон», понятно-понятно. А это мы на его самой нижней палубе, значит? На самом дне?

– М, – удивился старичок. – А вы разбираетесь, молодой человек. Не впервый раз корабельное дно топчете? Впрочем, это и так заметно, не сомневайтесь, опытного космонавта видать издалека.

– А вас как звать-то? – спросил я растирая опухшее лицо. – Похоже, я проведу тут с вами некоторое время, пора бы и познакомиться.

– Здесь меня зовут Пасюк Игнатьевич, – любезно представился дедушка.

– Здесь? – заметил я. – А на самом деле зовут как-то по-другому?

Добрая дедушкина улыбка не изменилась ни на волос, но я сам все понял:

– Ага, ясно, – пробормотал я. – А меня здесь зовут, гм…

Инкогнито ломать не хочется, мало ли как здесь к губернатору имперского города отнесутся, могут и выкуп потребовать, а у меня вот как раз сейчас лишних денег нет, все во флот вбухано. Ни к чему мне такие осложнения. Хм. А как же тогда меня здесь зовут?

– Сволочь поганая, этот гад, тварь неразумная, – любезно подсказал добрый дедушка. – Матрас для броненосца. Коматозник, Капитан Кома…

– Во! – щелкнул я пальцами, уловив последнее нелестное определение. – Именно так меня и зовут.

Сейчас я Кома. Но однажды вы все будете звать меня командиром…

– Добро пожаловать на дно, Капитан Кома, – любезно, произнес Пасюк Игнатьевич. – Не все, прямо скажу вам рады, но ни у кого из нас нет выбора.

– Ну, это мы еще посмотрим, – пробормотал я, поднимаясь с койки. – Где тут у вас командирский сектор?

– Палуба заперта, – заметил Пасюк Игнатьевич. – Все палубы рейдера изолированы. Особенность полета в беззвездном войде, полная самоизоляция. В межпалубном пространстве во время перехода в войде можно столкнуться со своим худшим кошмаром. Никто и не рискует.

Войд? Пространство без звезд? Место, где нет ничего. Было такое. Примерно в трёх переходах от Сефирота, тамошние края всегда воспринимались эдаким берегом трёхмерного океана.

Обычно в него никто и не суется, ибо незачем. Глупее лезть только в чёрную дыру. А какого черта мы забрались в него? Вот блин.

Да уж. Что я там себе пожелал? Отпуск? А я-то надеялся, что в худшем случае всё это будет маленьким незаметным смешным приключеньицем. А я как бы тут не застрял надолго. Кошмары ещё какие-то, от которых все по палубам запираются. Нда.

– И сколько ещё мы здесь просидим? – задумчиво спросил я.

– Ик! – внезапно вспыхнули глазные камеры дроида.

Он дернулся под отвертками, Пасюк Игнатьевич нахмурился, убрав отвертки от его позитронных полушарий. Дроид обмяк и погас.

– Неделю от последней звезды мы уже скоротали, – Пасюк Игнатьевич пожал плечами, возвращая отвертки обратно в головную коробку. – Осталась еще неделя.

А от последней звезды, наверное, в лучшем случае неделю до Герберы…

– Ещё неделя, – повторил я.

Да вашу ж мать. Две недели уже прошло? А я и думаю, чего это я всё себе отлежал…

Вот тебе и отпуск. Это точно уже не смешно.

– А связь с командованием есть? – нахмурился я.

– Капитан на время перелета старается привести себя в максимально невменяемое состояние, – тонко улыбнулся Пасюк Игнатьевич. – Есть у человека за душой тяжелые грешки, можно понять. Не хочет с ними сталкиваться. Так что вряд ли вы до него достучитесь. Остальные ничего не сделают.

– А квантовая связь? – последний мой шанс, как бы.

– Мы в войде, – пожал плечами дедушка. – И близко к границе подпространства. Здесь нет звезд на дистанции восьми световых лет.

Фига се. Значит, вовсе не пять световых, а куда больше. Это каким образом мы так далеко забрались за неделю-то?

– А куда мы летим? – нахмурился я.

– Планета-бродяга Гуль, – просветил меня радушный дедушка. – На экстремальной орбите над Черной Звездой Упырь в глубине войда.

Надо же, никогда не слышал. Но я об этом, пожалуй, умолчу.

– Понятно, – задумчиво произнес я.

Да уж понятно, что всё хреново. И межпалубный шлюз уже не высадишь, нечем. Сил нет. У меня даже бластера нет, кобура пуста, потерял, видимо, гуляя по фестивальному городку Королёва. Я на этом пиратском корыте наверное единственный человек с пустой кобурой. Один наплечный броненосец Потемкин наготове. Но это моя последняя линия обороны…

Октавия намеревалась за мной присмотреть. Но судя по тому, что её здесь нет, а я как раз есть, что-то с этим не задалось.

Похоже, придется здесь реально задержаться. Но, это только пока я не восстановлю связь с Герберой, не дольше.

Ну, что ж, значит располагаемся и устраиваемся поудобнее, полет будет долгим.

– Так. И какие же у нас на палубе расклады и клубы по интересам? – поинтересовался я с интересом оглядевшись.

– Утырки, – пожал плечами Пасюк Игнатьевич, показав себе за спину поднятым большим пальцем. – Просто тупые. И Ублюдки.

Он показал уже за спину мне:

– Эти не просто тупые, а еще и сильные. Прошу любить и жаловать.

Хм. Емко, образно и по видимому точно. Мда. Вот это я попал.

– А вам кто ближе? – поинтересовался я. – Или вы сами по себе?

– А я стараюсь представлять тонкую грань благоразумия между этим двумя крайностями, – с невозмутимой улыбкой будды ответил мне этот добрый дедушка, не отрываясь от врачевания безучастного ко всему дроида.

Ага. Этакий сигма-бой, одинокий волк. Трудно ему тут меж двух враждебных полюсов.

Тяжело поддерживать нейтралитет в этой недемаркированной серой зоне. Дедушка либо обладает непререкаемым авторитетом, либо у него руки по локоть в крови.

– Ладно, – произнес я, оглядывая оба конца палубы. – Пойду познакомлюсь с соседями. С кого бы начать?

– Начните с Утырков, – посоветовал Пасюк Игнатьевич. – Это подготовит вас к худшему.

– Ладно, – усмехнулся я. – Воспользуюсь советом.

И я пошел на север, это носовая часть корабля.

– Здравы будем, бояре! Будем соседями по палубе, – воскликнул я врываясь в разговор игнорировавших мое приближение личностей одетых кто во что, форму тут видимо не признавали в принципе и я со своим маскарадом отлично сюда вписался. – Я славный, ненапряжный, незлопамятный. Просто память идеальная. Меня не трогают, и я никого не трогаю. Зовите меня Кома и не ошибетесь.

– И кто же ты такой, брат Кома? – лениво отозвался вальяжный деятель, по всему видать неформальный лидер этого конца палубы. – Где ходил? С кем ходил? Кого знаешь? Черепа знаешь?

А вот это уже совсем интересно. Тут я мог только усмехнуться.

Надо же, какие люди тут в авторитете. Череп. Так вот куда ты подался. В войд. А все трепались, что ты на Ковыль смотался, а оно вон чего. А ведь где-то там рядом и Питер Блейз может обнаружиться, следы которого мы потеряли и так и не нашли.

Так что, может быть, я даже и удачно сюда зашел…

– Ну, я-то положим, Черепа знаю, – добродушно оскалился я. – А ты его знаешь? М? Имя его настоящее знаешь? Не знаешь? Я же вижу, что не знаешь. От чего такое смущение на светлом лице, а? А ведь нехорошо козырять отсутствующими знакомствами.

Лидер Утырков реально на глазах с лица спал:

– Да я так, через одно рукопожатие…

– Да ты что, – я ему мило улыбнулся. – Ну, я же не козыряю, например, что может быть с Императором Человеческой Империи через одно рукопожатие знаком?

Чистая правда, кстати. Мне довелось не раз лицезреть венценосный лик Кости Тридцатого этого имени, но руки пожимать нам не доводилось.

Но местные над этим предположением с готовностью поржали как над уместным и броским художественным преувеличением.

– Ладно, с вами всё ясно, – подвел я итог поучительной беседе. – Знакомство можем считать состоявшимся. Пойду проведаю, как там дела у наших антиподов.

С чем я их и оставил, шушукаться за моей спиной пока я уходил.

Пасюк Игнатьевич ободряюще мне подмигнул, когда я проходил мимо в обратном направлении.

На противопоставленный конец палубы я не дошел, меня остановили сильно раньше:

– Слышь, Кома! Ты сюда лучше не подходи! Ты там стой!

– Да я не такой уж и страшный, – усмехнулся, я останавливаясь.

– А нам отсюда виднее, – ответили мне.

Гм. Кажется я всё-таки кого-то тут обидел.

– Вы чего такие нервные, я же ещё даже и не сделал ничего, – удивился я.

– А вот и хорошо! И не надо ничего делать!

– Да я просто познакомиться хотел, – попытался я продемонстрировать свое миролюбие.

– А мы уже познакомились, больше не надо, нам хватит, – нервно ответили мне.

Интересно, и кого из них я помял, когда сюда вломился? Неужели… всех?

Гм. Этак они все разом от меня убегать бросятся, если я попытаюсь приблизиться. Или даже отстреливаться начнут. Покалечится еще кто-нибудь. А это не гуманно, а мне здесь еще жить какое-то время.

– Ну, ладно-ладно, спокойно, я уже ухожу, – поморщился я, несколько расстроенный в лучших чувствах. – Не компанейские вы какие-то. Выдыхайте.

Развернулся и пошёл обратно на нейтральную территорию имени Пасюка Игнатьевича.

Общий облегченный выдох, одновременно вырвавшийся из десятка глоток догнал меня и подтолкнул в спину. Ого. Похоже я серьезно врезался им в память. Или еще куда врезался резко и болезненно. Так что могу их понять.

Понять и простить.

Ладно, попробую зайти к Ублюдкам попозже, когда воспоминания о травматическом эпизоде поостынут. Утырки контактнее оказались. Может быть потому, что действительно тупые, а может – меня на них не хватило просто, я до них не добрался в агрессивно-бессознательном состоянии.

Что же это я такое пил, действительно? Вот только возвращаюсь домой, сразу запрещаю все эти кабаки и забегаловки. Хватит. Погуляли уже. На все деньги. Мне же давно домой пора.

Но, видимо, придется дожидаться выхода из этого их тёмного прыжка в войде, и тогда уже выходить на контакт с кем-то повыше и поразвитее. Кто понимает тонкий язык дипломатии и невнятных посулов. Чтобы, значит, разворачивали это утлое корыто и везли меня обратно, где взяли. И им за это даже ничего не будет.

Хотя Череп… Череп знает, что случилось с Питером Блейзом.

Значит, это возможность что-то разузнать о них обоих.

Нда. А бардак тут, на этой палубе, конечно просто невероятный. Видать, сюда стаскивают всё непригодное со всех остальных палуб, включая людей.

Нда. Вроде невменяемого психа, не слушающего увещеваний, без роли в экипаже, толковой профессии и иных заметных дарований кроме немотивированной агрессии. Я такого и сам бы сюда засунул, подумать на досуге о жизни своей неприглядной.

Не слишком приятно предполагать, что я в текущей ситуации здесь я на своём месте.

Значит, придется выбивать другое. Неприятность эту мы переживем. Я ещё покажу себя с моих лучших сторон. Я умею быть впечатляющим, вот и заживём дружно.

Я вернулся к средней части палубы, к бессознательно занятой мной койке, уселся и задумался о роли своей личности в истории и её влиянии на массы. Потемкин сладко сопел у меня на плече, тёплый, родной и надежный друг – кусочек родной Герберы.

– Может, вам помочь дроида починить? – задумчиво спросил я, глядя как дедушка коввряется в мозгах беспомощной машины.

– Не стоит, – покачал головой Пасюк Игнатьевич. – Здесь тогда совершенно нечем будет заняться, а я бездеятельности не терплю, могу и вспылить.

– А ну тогда конечно, не стоит, – понимающе покивал я. – Пыль нам тут совершенно ни к чему…

Безделье оказалось действительно самым сложным испытанием. Заняться здесь было совершенно нечем. Оставалось только строить стратегические планы на буквы А. Б, В. Ну и на Г и Д тоже. Грандиозное Дерьмо тоже случается, стоит и его предусмотреть.

Свет на палубе менялся в мерцающем циркадном ритме, от которого клонило в сон. Я и так и не заметил, как задремал.

Проснулся я от того, что моего горла коснулся холодный металл скверно зашкуренной заточки.

– Ну, что Кома, теперь тебе уже не так весело? – почувствовал я вонь давно не чищенных зубов.

Да блин! Расслабился, называется! Ну, я так и знал!

Глава 25
Закон и порядок

Холодная заточка дрожит у моей кожи, прямо над сонной артерией, шевельнись – и пропорет. Это кто же у нас такой храбрый?

Надо же, это лидер Утырков. Расхрабрился, придурок, мстить явился, явно. От меня ранее ему ещё не прилетало, не усвоил общедоступный бесплатный урок. Реально же тупой.

Ну, что ж, некоторым необходимо учиться исключительно на собственных ошибках. Ну, придется взять на себя нелегкую ношу просветителя.

Раньше я бы поставил щит между горлом и заточкой и долбанул бы ему по башке с ноги, тем более, стоит он для такого номера идеально. Но щита у меня теперь нет. Впрочем, меня в Академии успели обучить дисциплине применения тела в боевых действиях. Я сам себе оружие. Я меч Империи, и не с кривой заточкой тебе на меня нападать.

– Ну и что ты такое удумал, утырок? – спросил я. – Кровью моей решил умыться?

– А это было бы неплохо, – прошипел, или, скорее, провонял в ответ этот утырок.

– Облезешь, – ответил я и вцепился зубами в его руку.

Вкус был отвратительный.

Утырок взвыл нечеловеческим голосом. А потом ему в башку прилетел тяжелый палубный ботинок, и вопль сменился коротким взвизгом.

С шипением на постель из глубин койки выкатился ошпеваший от недельной бессоницы Потемкин.

Утырок не один явился, а с группой поддержки, чтобы не скучать на ледяном полу в одиночестве.

Я подобрал броненосца в ладонь как тяжелый камень и недобрым взглядом остановил поступившую было поближе шааль.

– Мужики, – миролюбиво произнес я. – Вы чего не спите? Ночь же глухая.

– Давай, – сдавленно прошипел один из группы подложки. – Мочи его.

Мда. Я вздохнул. Не сложилось у меня расслабленное ни к чему не обязывающее путешествие. Ну, вы сами этого хотели.

Удивил – значит победил. А уж я-то смог их удивить прежде, чем они кинулись на меня все разом.

Я швырнул в них броненосца, свернувшегося у меня в ладони. Он отскочил, оглушив от черепа первого, растопырив когти в лицо второму, потом как лесной пожар пробежал по третьему и четвертому.

– Эй-эй! Приятель! – возмутился я. – Я же тоже собирался в этой драке участвовать!

Но светлейшего князя было уже не остановить. Он свирепствовал, карал и причинял тяжелые телесные повреждения. Народ с визгом разбегался.

Ничего, через страдания тела очищается дух, если тренер в Академии нам не врал, а с него станется, тот еще пройдоха был.

В течении минуты Потемкин разогнал всех, кто еще оставался на ногах.

– Браво, – проснувшийся от шума Пасюк Игнатьевич, с одобрением и хлопал мне в ладоши. – Браво. Впечатляет.

– Обращайтесь, – усмехнулся я ему, а потому повернулся к разгромленным Утыркам. – Вы всё-таки на что надеялись, убогие? Заточкой меня продырявить? Может быть, хоть с бластеров бы начали, они у вас есть, я видел.

– Так это, – пробормотал старший из Утырков. – Сатана этот, ну, твой броненосец. Все батареи к бластерам съел. Еще на первой неделе…

Обычно я его за такое ругаю, но тут следовало похвалить.

– О! Это многое объясняет. Но всё-таки! Какого черта? – спросил я. – Я надеялся, что мы сможем сосуществовать в относительном мире и гармонии, а это что такое? Вы какого черта учинили, утырки? Вы зачем будете во мне государственного деятеля? Вы же его так реально разбудите и сладко не будет никому, уж я-то себя знаю. Ни сна, ни отдыха, только беспримерное служение и непрерывное самосовершенствование. Сходил в дауншифтинг, называется!

– Это не мы, это Ублюдки, – буркнул старший из Утырков.

– Что значит «это Ублюдки»? – скривился я. – Что же это такое Ублюдки сделали?

– Подбили нас во сне тебя прирезать, – смущенно произнес этот гений безинтеллектуального труда.

– Ну начинается, – простонал я. – А если они вам скажут все по очереди в шлюз выпрыгнуть, вы тоже это сделаете?

Это я так, чисто поржать уточнил. Но оказалось не смешно, потому что на этих одухотворенных лицах вдруг разом отразилась нешуточная глубинная борьба безумия с благоразумием, и правильный ответ, видимо, не представлялся очевидным никому.

Ладно. Как говаривал один мой невезучий, а потому страшно героический знакомый «других нас для вас нет». Работаем с тем, что есть.

Просто страшно работать не хочется. Я так славно расслабился за эту неделю, без интриг с тремя слоями вложенности и непрерывного четырехслойного стратегического планирования. Глоток свежего воздуха прям. Был. Уже кончился. Грубая реальность стучится в двери – хорош почивать в коме, дела срочные, они не ждут. Блин.

Меланхоличный Потемкин как раз догрызал остаток заточки.

– Ну, что-ж, – проговорил я. – Похоже, придется мне заняться этим запущенным хозяйством. Так жить нельзя. Мы и не будем. Значит так, убогие, зовите своих подельников с южного конца палубы на общепалубный сбор. Так им и скажите. И чтобы все пришли, я ясно выразился? Или вспоследствуют репрессалии, санкции и коллективная ответственность. Я не шучу. Они меня знают. Погнали, не спать! Время пошло!

Надо признать, собрались у окрестностей моей койки обитатели дна достаточно оперативно, всего около полусотни человек. Даже близко не рота. Я обвел командирским взглядом их нестройные ряды, оценивая каждого по достоинству. Материалец с гнильцой, но ничего сложного. Не смогут – научу. Не захотят – заставлю. Потом догоню, и заставлю окончательно. Зато буду спать спокойно. Наверное.

– Ну что, господа, – сообщил я всем присутствующим. – Отныне мы живем иначе, лучше и веселее. Утырков и Ублюдков с данного момента объявляю распущенными. Всё личное оружие, включая холодное, предлагаю сложить вот тут на койке, она не занята, никто не пожалуется. Все личное оружие, я сказал. Немедленно. Начинайте. Ты первый.

Я ткнул пальцем в крайнего с правого фланга. Тот сначала оторопел от подобного внимания, потом замялся, потом под тяжким грузом товарищеских взглядов, добрел до койки и кинул на нее убогий самодельный ножик.

– Проходим, не задерживаем, – подбодрил его я. – Следующий!

Следующий расстался с обгрызенной Потемкиным пушкой без особого сожаления, и процесс пошел, дело закрутилось, куча оружия под конец всеобщего и полного разоружения собралась приличная.

– И что делать с этим арсеналом? – задумчиво пробормотал Пасюк Игнатьевич, глядя на заваленную оружейным хламом койку.

– Рассортируйте и спрячьте, – ответил я. – Вы дроида сможете починить? Нам пригодятся рабочие руки.

– Не хватает деталей, – поморщился Пасюк Игнатьевич. – Вообще, тут всего не хватает. Снабжение этой палубы ведется по остаточному принципу, как можете видеть.

– Это я решу, – усмехнулся я. – Я этого так не оставлю, тут вы можете на меня рассчитывать. Итак, все! Слушаем меня внимательно! Отныне я устанавливаю чёткий режим жизнедеятельности на палубе! Я официально отделяю ночь от дня, а этот асинхронный бардак со сменой дня и ночи я отменяю. Совы и жаворонки смиритесь, ради покоя в обществе. За пару дней привыкните. Никаких брожений ночью, никаких засад с целью членовредительства. Днём – облагораживающий труд и общественные работы. Личное время я объявляю отдельно, по результатам коллективных достижений. Продовольственные запасы объединяются в общий палубный фонд под моим протекторатом. Распределение совершается пять раз в день в установленном в Имперском флоте объеме килокалорий. Не ныть, я сказал. Не ныть! И не роптать! Дважды в неделю обещаю удвоенные выдачи сахара и раз в неделю устраиваем общепалубный пир. Мое слово твердое, я сказал.

Ну как-то так оно у нас дальше и пошло.

Хотя первое препятствие возникло быстро и предсказуемо.

– Я с этим утырком работать не стану, – завявил бывший главный Ублюдок, которого я поставил в пару с бывшим главным Утрыком, для трудового слаживания, поиска точек соприкосновения и личностной притирки.

– С этим ублюдком дел иметь не буду, – не остался в долгу бывший главный Утырок.

– Ребята, – я тепло обнял их обоих за шеи и сдавил посильнее, чтобы мои слова эффективнее доходили до их отбитых мозгов. – Не будите во мне зверя. Давайте жить дружно.

– Да пошел он, – злобно прошипел злопамятный и неконструктивный Утырок.

– Ну ладно, – легко отозвался я. – Хорошо. Вообще не вопрос, парни. Придется стимулировать вас к продуктивной совместной деятельности. Легко. Вы еще научитесь у меня эффективно работать в одной связке. Пасюк Игнатьевич. Я там в куче видел цепь. Вы не могли бы смонтировать на неё пару наручников покомфортнее?

– Это можно, – не стал возражать Пасюк Игнатьевич. – Прямо люкс в бархате не обещаю, но сделаю всё возможное.

Утырок с Ублюдком разом посмотрели на меня вопросительно, внезапно осознали, что я ни разу не шучу, и с ужасом посмотрели друг на друга.

А вот поздно метаться, парни, решение принято и будет реализовано, не взирая на ваши истошные возражения.

Я приковал их друг к другу, на время, чисто в педагогических целях, и как только замечу признаки прогресса, устрою голубкам торжественный развод, я же не зверь. А пока пусть поработают скованные одной цепью, как одной целью.

Ну, вот так оно и пошло. Других осуждающих мои решения, после этого очевидного примера того, как я работаю с возражениями, не нашлось.

А я что? А я ничо. Мне, во-первых, не впервой. И других однопалубников у меня нет. Придется работать с тем, что имею.

Народ тут, кстати подобрался разный, со всех концов Империи, даже с Герберы была пара человек, выяснил, когда познакомился с контингентом поближе. Ничего, мужики. Можете быть спокойны. Я вас отсюда всех вытащу, никого не оставлю. Если уж я за кого-то взялся, можете быть уверены, он прибудет в светлое будущее по расписанию, чего бы там сам по этому поводу не думал.

С утра общая зарядка, и медитация, прием пищи, уборка палубы, работы над неисправной инфраструктурой, начиная от воздушных фильтров, заканчивая замкнутым контуром водного цикла. Собрали по палубе все доступные детали для ремонта дроида, тот даже начал подавать обнадеживающие признаки жизни.

Если у нас будет функциональный ремонтный дроид – у нас будет доступ к техническим каналам за пределами палубы, а это доступ к запирающим системам шлюза. А это значит, что мы здесь будем уже не изолированные насильно отбросы, а разумное самодостаточное подразделение с осознанным доступом к ключевой технологии коллективной безопасности. Совсем другой статус у коллектива получается, как мне кажется. Есть к чему стремится. А там и корабль в порядок приведем, вернем его к режиму разумной деятельности, а не как сейчас, не функциональной коме, где все держится на одних подсознательных процессах.

Я когда об этому от Пасюка Игнатьевича узнал, признаться, офигел. Таких инвалидов при мне в космос дальше низкой опорной орбиты не выпускали. Но в войде и Вольном Флоте, очевидно, воззрения другие, и полеты на практическим мертвых кораблях нормальный осознанный риск.

Я намеревался всё это изменить в самое ближайшее время. И это намерение привносило в мой жизненый ритм некоторый оттенок контроля над происходящим. И даже ощущение положительного прогресса, что немного отвлекало от тяжёлых дум, над тем как же я в эту переделку попал и как из нее выбираться буду, здесь на этом странном, стремном корабле, с искусственным интеллектом в коме, бухающим капитаном, и экипажем прячущимся от своих снов по отдельным палубам, далеко за пределами Системы, вдалеке от энергии Большого Взрыва.

Система не подавала признаков жизни, как я не изгалялся, я тестировал свой коммуникационный имплант, а в конце-концов пожалуй что и насиловал, но стюардесса, в смысле Империя Терровна не подавала признаков жизни.

А где-то там осталась постройка мегазавода. Осталась Лу Олдрина, которая родит – через сколько? уже через три месяца, получается?

Ну, и Даша осталась. И вакуум власти. Одна надежда на Октавию.

Я упорно практиковал медитации, рассчитывая, хотя бы на некоторое возвращение контроля над недавно доступными мне техниками. Это мне бы весьма пригодилось, но тут никаких обнадеживающих признаков не было.

Ощущения энергии ноль. Ноль. Ноль. Полный абсолютный ноль! Я такого даже в период восстановления после выгорания не помню, всегда было теплое ощущение фонового присутствия энергии как солнечного света на коже. А тут какая-то депривационная энергетическая камера, блин!

Но я продолжал вкалывать, более изматывающей серии медитаций у меня не было. Так интенсивно ничего не делать я ещё не пробовал. А это реально выматывает и, самое главное, безрезультатно. Бесит, блин! Никакого ощущения открытости Вселенной. Словно за пределами этой палубы никакой Вселенной и нет. А это, знаете ли, уже заметно подтачивало самые основы моего взгляда на мир.

Навроде стрёмненькой мысли: а вдруг никакого выхода из Пантеона и не было, а? И это всё продолжение моих посмертных видений после той страшной битвы.

Я никогда солипсистом не был, но это впечатление, что всё вокруг непрекращающаяся галлюцинация, начинало проникать в самые базовые убеждения, а это не к добру, уж я такого насмотрелся в некоторых запущенных случаях.

Нет уж. Это реальность, и с этим я буду работать.

И я продолжал медитировать, уже просто для того, чтобы сохранить равновесие ума. И остальных принудил. Всех, кроме Пасюка Игнатьевича, он у нас бессменно, не сходя с места чинил постоянно выходившие из строя элементы жизнеобеспечения. Героический человек.