Текст книги "Даймон"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Дорожка 5. «В лунном сиянье». Музыка и слова Е. Юрьева. Из к/ф «Про уродов и людей». (1`43).

Очень хорошее исполнение знаменитого романса. Запись «выдрана» прямо из фонограммы, поэтому качество желает лучшего.

Поежился товарищ Север, пальцами, затянутыми в перчатку, пошевелил. Этак и замерзнуть можно! Всего час на посту, а уже продрог. А еще говорят: потепление, Эль Ниньо, Киотский протокол, понимаешь!

Как там окошко?

Окошко на втором этаже светилось – как и соседние, сверху, снизу, по бокам. И хорошо, и плохо. Вечер не поздний, народ на улице, и в квартирах народ – не спит, ужинает, телесериалы смотрит. Значит, на молодого человека в старой куртке и очках никто не обратит внимания. Но это на улице, в подъезде хуже. Соседи друг друга знают, на посторонних поглядывают искоса. Пролетарии, у них бдительность в крови.

Товарищ Север улыбнулся, качнул тяжелым пакетом. Конечно, обратят внимание – особенно если повязку на рукав надеть, приколоть ближе к сердцу значок, заодно достать из пакета пачку листовок. Выборы – забыли, что ли? Демократия, блин! А раз демократия, то все, как один, голосуйте на нашего самого-самого кандидата. Не знаете, какого? Там мы вам подскажем! И фамилию, и номер в избирательном списке.

Нам Здесь Жить!

Пока вся мишура в пакете – ждет. Что там еще? Ничего особенного, напалм не носим.

Окошко все горело. Поглядел на него товарищ Север, хотел вновь улыбнуться. Не смог – дернул замерзшими губами. Не приглашал, хач? Ничего, демократия без приглашения прийти может, потому что без нее – полный тоталитаризм и прав нарушение. Звонок дверь, если спросят, сразу в лоб: "С избирательного участка"…

А если Варя сейчас у него? От Вари про эти окна и узнал, гуляли как-то, она рукой показала…

Не откроет? Откроет! Рассказывала Варя – пить горазд начальничек. На службе еще держится, а уж дома сразу с двухсот грамм начинает. Но не упивается, на простыни не падает, крепок хач. А тем, кто выпивши, пообщаться охота, даже с агитатором от самой-рассамой "Нам Здесь Жить" партии. Хотя бы послать его подальше.

Сколько нужно, чтобы послать человека по нужному адресу? Секунд пять, а то и все десять, если с чувством и не торопясь. Вполне хватит.

Странное дело: солнце зашло, ледок на лужах захрустел, а словно потеплело. Не удивился товарищ Север, воспринял, как должное. Холод – категория внутренняя, не внешняя. Человек сам себе солнце. Особенно если не отвлекаться, думать о главном.

О чем именно? Допустим о ремонте. Отчего бы и нет? Его комнатушка в последний раз видела маляров и штукатуров при Леониде Ильиче, а то и при Никите Сергеевиче. Хозяину не до того, значит, квартиранту придется стараться.

Не утерпел товарищ Север, в пакет заглянул. Под листовками и повязкой (прямо у станции метро этого барахла набрал) – малярная кисть, шпатель и еще чего-то тяжелое. Как бишь? Ах да, "Букама-Хаубольд АГ".

Пистолет пневматический гвоздезабивной ИП-4402. Предназначен для забивания калиброванных гвоздей. Производитель – Вильнюсское производственное объединение по выпуску строительно-отделочных машин. По лицензии фирмы «Букама-Хаубольд АГ» (Германия). Дорогущий, зараза!

Кто придерется, кто вопросы задавать станет? Ремонт – дело серьезное. Товарищ Север и отнесся соответственно. Все, от шпателя до пневмопистолета, не здесь купил – дома, в огромном новом супермаркете. Толпа у касс, шум, гам, никому нет дела, что за покупатель, какой товар выбрал, почему на руках перчатки…

Как окошко? Горит?

…А если Варя там?

Свет в окне интересовал не сам по себе. Спать хач не ляжет, время детское, но выйти может. Идеально – прямо на лестничной площадке встретить, только не станешь битый час торчать в подъезде. Значит, по плану: подождать еще немного, совсем немного. В восемь вечера – новости, народ к экранам прилипнет. Еще минут через десять – телесериал, то ли "Уродись горбатой", то ли "Людоеды-6". Это уже наверняка, новости проигнорируют, но серию точно не пропустят.

Тогда – вперед. Возле нужной двери достать пневмопистолет, приготовить к работе. Звонок в дверь…

Привет, хач! Ремонт заказывал?

…И не забыть на шаг отступить. Череп – не бетон, заляпает, не отмоешься!

Без десяти восемь на часах. Девятнадцать пятьдесят – если по-военному. Не холодно, тепло, чуть ли не жарко. Значит, отвлечься следует, о постороннем подумать, о чепухе всякой. Хотя бы…

Хотя бы о "Нам Здесь Жить!". Смех – и только. На Морду Крысобойную, что с плаката пялилась, покушение устроили. Самое настоящее, хоть и странное. Три петарды взорвали, когда деятель из штаба партии своей вываливал. Бах, бах, бах! Жив остался, только тыловые позиции слегка обуглились. Петарда – вещь ненадежная, особенно если китайские.

Говорят – инсценировка, спектакль перед выборами. Товарищ Север, человек серьезный, в эту байку не поверил. Репутация у мордатого такая, что об обмане в первую очередь и подумают, не поверят, будто всерьез. И что за удовольствие собственный афедрон подпаливать, даже ради лишней тысячи голосов? Значит, в самом деле? Но кто же человека петардой убивает? Значит, либо собственные соратники гадость сотворили, намекнули товарищу – либо охрана постаралась, незаменимость продемонстрировала. Больше, считай, некому.

А вышло удачно. Там покушение, тут покушение. Пока разберутся…

Поднес товарищ Север циферблат поближе к глазам, хмыкнул. Приспело времечко!

* * *

Легко ноги несли, весело хрустел под подошвами непрочный ледок. Улыбался товарищ Север, руководитель городского подполья. Удачно день складывается! В город с побывки вернулся, в гостях побывал, принял участие в научном эксперименте. Понравилось! Значит, опыт и продолжить можно, но в несколько ином контексте. Ева бинауральные ритмы использовала, он пневмопистолет испробует…

…Молодец она, Женя-Ева! Повезло Хорсту-безотцовщине, реально повезло! Такая не бросит и за спину не спрячется. Но почему Ева решила, будто с покойником беседы вела? Тот человек, Ричард Макферсон в своем 1851 годужив ! Это мы для него неизвестно кто неизвестно откуда…

Подъезд! Товарищ Север поправил повязку, значок ловко нацепил. Листовки… Как там, в перестроечной песне? "Все идет по плану!" Все идет по плану! Только почему Ева решила, что говорила с мертвым, с покойником…

Протянул Алеша руку к дверной ручке. Опустил. Ева разговаривала с живым. А он сейчас заговорит с покойником. Он, Алексей Николаевич Лебедев, через минуту убьет человека…

Убьет человека! Живого!..

Алеша отступил на шаг, скользнул перчаткой по лбу, ледяной пот вытирая. Господи! Хорошо, хоть опомнился вовремя. А если бы вправду? Какой ужас! Все, хватит! Домой, домой, пневмопистолет выбросить, все забыть, забыть, не думать. Еще чуть-чуть – и он стал бы убийцей!

Не думать! Домой, домой!..

Замерла рука, к мокрому лбу примерзла. Чуть-чуть? А как же аптека, канистра с напалмом, 4-я неотложка?

Он уже убил! Убил двух невинных людей! Ладно, пусть виновных, но – убил!

Алеша понял. Дрогнули огни окон, тьмой подернулись…

* * *

– Молодой человек! Молодой человек! Эй, сюда, помогите, парню плохо! «Скорую», «скорую»!..

Дорожка 6. «Атлантический океан». Михаил Щербаков. (2`51).

«Эх, заняться б пустяками, поболтать бы с корешками, погулять бы кабаками, все бы стало на места. Но пустяки давно забыты, корешки давно зарыты, кабаки давно закрыты, тишина и темнота».

Нет фотографии – рамка пустая. Не траурная, самая обычная, контур тонкий, серая линия. Кто-то рисунки отключил, чтобы лишнего не платить. Экономист, блин…

Еле сдержался Алеша, чтобы не чертыхнуться. Не стоит, полно народа в интернет-кафе, под самым ухом дышат. Полчаса в очереди ждать пришлось.

Сервис, свойства обозревателя… Дополнительно…

Ныла рука – здорово брякнуло об асфальт, хорошо, портретом не приложило. А еще хорошо, что на шум хач не выскочил. И так сбежались – на тело бездыханное взглянуть, нашатырем угостить…

От "Скорой" отбился. От сердобольных бабулек тоже, норовивших "агитатора", на тяжкой своей ниве перетрудившего, чаем с вареньем угостить.

Стыдно? Ой, стыдно! И хорошо, что стыдно, можно о тех двоих не думать, о жареном мясе с напалмовой подливкой.

Отображать рисунки… Применить…

А если бы хач вышел? Узнать не узнал бы, не встречались, но все равно. Не удержался, рассказал бы Варе, прежде чем на диван ее уложить – или возле дивана на колени поставить. Смешной случай па-ны-ма-ешь, очкатый парень прямо у подъезда в обморок брякнулся. Смышно, га-га-га! А теперь работай, Охрименко, отрабатывай по полной программе! И-раз, и-раз!..

Умереть бы!

Лисиченко Ольга Ивановна, провизор…

Лицо обычное, улыбка обычная, встретишь в толпе – не запомнишь. Родинка на левой щеке, особая примета. Старая фотография, ей, Лисиченко Ольге Ивановне, двадцать два было, а на фото – девчонка с выпускного бала.

Ниже – статья, интервью. Неужели с родителями?

Закрыл глаза Алеша, очки снял. Протереть, что ли? Вот дьявол, пальцы в крови, разбил, когда к асфальту прикладывался. Хорошо еще, в собственной.

Достал Алексей Лебедев, отставной демократ и убийца, флешку из кармана. Подумал. Навести "мышь" на фотографию, затем – "сохранить как", потом – смотреть каждое утро, чтобы не забывалась.

Сжал губы Алеша, сунул флешку обратно в карман. Ужимки и прыжки… Ходил по городу до самой ночи, к университету завернул, по Сумской побродил, в свернул в холодный темный парк. Хорошо, что интернет-кафе круглосуточное. Постоял в очереди – и ныряй в виртуалку, гляди в глаза той, которую убил.

Лисиченко Ольга Ивановна…

Сдался бы сразу – уже, поди, и допрос сняли бы, и в тюрьму отправили. Или сначала в следственный изолятор полагается?

Дрогнула рука с "мышью". Хватит! Встать, расплатиться, выйти на холодный воздух, вдохнуть полной грудью…

А дальше куда? В тюрьму? Или обратно, в чужую пустую комнату – дожидаться утра? Но утром все по новой, с этим придется жить не долго, а всегда. Всю жизнь!..

…Бояться, что разыщут, дрожать при виде каждой официальной бумажки в почтовом ящике, шарахаться от всякого, кто в форме, переезжать из города в город, уехать за кордон, в Россию, в Молдавию, может, в Штаты. Годы будут сменяться годами, стукнет тридцать, сорок, полвека, но он останется убийцей, а срок давности для таких, как он, не предусмотрен. И никуда не спрятаться – даже среди белых облаков, даже в лучах прожекторов, даже в мире духов. А он еще на Десант грешил, на Игоря-Хорста свысока поглядывал! А теперь смотреть? На него, на Еву, на Профессора?

А на мента взглянуть не хочешь? На гражданина «П-ко»?

Дернуло Алешу, пробило морозом. Ты еще здесь, товарищ Север, сволочь кровавая? Не радуйся, вместе мучаться придется!

Взгляни, взгляни!..

Не стал очки протирать, так надел. Сойдет! А что паранойя на пороге – худо, совсем худо. Этак и до изолятора следственного не дотянешь, отправишься прямиком на Сабурову дачу, к Наполеонам, в дом Хи-хи.

Успокоиться, успокоиться, отвлечься, не думать, не думать… Утром, все утром – встать, умыться, заварить кофе, подумать…

Ладно, что там еще в новостях?

* * *

А что в новостях может быть? Выборы, ясное дело. Агитация, провокация, ажитация. В Донецке Десант вступил в драку со служителями правопорядка… Прямо дежа вю! Ну, Федя Березин, ну, дает! В Одессе убит преступный «авторитет»… Ясное дело – Одесса! Представитель движения «Отечество и Порядок» заявил… Знаем, слышали! Покушение на кандидата в депутаты, три петарды, сожженные брюки…

Ого!

…В Киеве… сотрудник милиции… из табельного оружия 17-летнего активиста партии… расклеивал листовки… Молодой человек выполнил требование милиционера… лег лицом вниз… не оказывая сопротивления… пытался надеть наручники…. по неизвестной причине выстрелил ему в спину… Пострадавший потерял много крови… нуждается в помощи доноров… Представитель МВД заявил… строго по уставу… Прокуратура не нашла состава преступления…

Товарищ Север дернул сухими губами, на пластиковую спинку стула откинулся. Кому-то, значит, всю жизнь мучаться, Лисиченко Ольгу Ивановну двадцати двух лет вспоминать, а кому-то людям спины дырявить? Строго по уставу? Семнадцатилетних ребят калечить – а потом дырочки для новых звезд на погонах вертеть и на казенный кошт к Черному морю ездить, здоровьишко поправлять?

Раскис, студент? "Гадов всегда заливают" – забыл?

Вздохнул Алеша – глубоко, глубоко. Выдохнул товарищ Север, усмехнулся. Не забыл, просто слабину дал. Не возле подъезда, когда в обморок бухнулся – раньше, как за пневмопистолет в кассе расплачивался. Зачем тебе хач? Вендетту решил устроить? Взревновал? "Гляжу, как безумный на черную шаль, и хладную душу…"

Пневмопистолет, впрочем, еще пригодится.

А с Лисиченко Ольгой Ивановной позже разберемся – на Суде, где взвешивают и навешивают. Связалась с теми, кому в Аду гореть…

Гори сама, сука!

Хватит, и так столько времени – впустую. Домой? Нет, сначала почту поглядим.

Логин… Пароль…

* * *

"Товарищу Северу

В связи с ухудшением общей обстановки и вероятностью прямой вооруженной конфронтации, Вам в подчинение передаются оперативные группы, действующие в городе и области. Связной обратиться к Вам по этому адресу. Пароль для связи – "Кинопремьера", Ваш личный пароль, известный лишь командирам групп – "Виктория". В дальнейшем осуществляйте непосредственное руководство группами, исходя из ситуации.

Ваш Юго-Восток. № 72."

Дорожка 7. «Над твердью голубой». Исполняет Елена Камбурова. (3`31).

Еще один «Рай» Вавилова и Волохонского с сильно исправленным текстом. Несмотря на свою славу, Камбурова мне никогда особо не нравилась. Данное исполнение лишь подтверждает мою правоту. Охи, ахи, придыхания…

Суббота, 16 августа 1851AD. Восход солнца – 7.29, заход – 17.20. Луна –IIIфаза, возраст в полдень – 18, 8 дня.

Заметно потеплело. Вопреки обыкновению занесу цифру не только в рабочий блокнот, но и в дневник: + 16 С. Тучи исчезли, небо необыкновенно яркое и глубокое. Взгляд так и скользит по черным стволам деревьев в поисках оранжевых пятнышек – первых весенних побегов. Нет, еще рано. Весна рядом, но зима пока не ушла.

Наше вступление в Талачеу превосходило пышностью все, прежде виденное в Южной Африке. Негры любят бесполезные церемонии ничуть не менее нашего белого племени и охотно тратят время на эту суету. Некий смысл и значение сии обычаи, конечно, имеют, являясь своего рода термометром, демонстрирующим градус могущества хозяев, а заодно и уровень тепла по отношению к гостям. В данном случае термометр местного рундо явно зашкаливал.

В виду селения, когда уже можно было разглядеть его хижины с привычными "китайскими" крышами, нас встретила целая процессия. Впереди с громким лаем бежали собаки, небольшие, но весьма крепкие и выносливые с виду. За ними валила толпа, издалека могущая показаться усыпанной снегом: встречающие надели головной убор из белых страусовых перьев. Однообразие оживляли шлемы, сделанные из львиной гривы. Почти все имели на себе кроме упомянутых уборов лишь набедренные повязки, но на двух-трех я не без удивления рассмотрел португальские военные мундиры и странные одеяния, сшитые из столь ценимого в этих местах коленкора. Сии модники были явно из числа знати, каждый держал в руке дубинку, сделанную из рога носорога, слуга же, шедший сзади, нес большой, ярко раскрашенный щит. "мачака", то есть воины-гвардейцы, шли в полном вооружении, с топорами, копьями и прочим оружием.

Наконец, показался сам рундо. Разглядеть его было почти невозможно, ибо вождя сопровождал "мопато", отряд телохранителей. Обычно они являются его родичами, свойственниками или хорошими друзьями, всех их обязательно кормят за одним столом с самим рундо и часто одаривают. В целом "мопато" очень подобен дружине у древних скандинавов или славян. Я ожидал увидеть привычные уже копья и топоры, но ошибся – каждый "дружинник" нес с собою мушкет. Более того, у нескольких из них я разглядел ружья, судя по виду, игольчатые. Они напоминали знакомый Дрейзе, но были несколько меньшими по размеру.

Вновь вспомнился мой друг Ливингстон с его мечтаниями. Вот он, приход европейской цивилизации в глубины Африки!

Местного вождя удалось увидеть лишь мельком. Он немолод, толст, одет по-арабски. Ехал рундо на коне, тоже "арабе".

За авангардом с вождем во главе, шла, точнее бежала, громадная толпа простонародья – голые, без перьев и без дубинок. Судя по количеству народа, Талачеу – весьма крупное селение.

Все описанное было лишь началом. После того, как мы проследовали на главную площадь, точнее, на огромный выгон посреди селения, нас вновь окружила толпа. Забили барабаны – и начался многочасовый танец. Мужчины, почти обнаженные, зато покрытые разноцветной раскраской, образовали круг, держа в руках дубины и небольшие топорики. Каждый из них громко кричал, вернее, орал во всю свою негрскую глотку. После очередного крика, все одновременно, с завидной синхронностью, поднимали одну ногу и сильно топали два раза, пуская в небо облака пыли и оставляя на земле глубокие следы. Их руки и головы при этом тоже двигались, причем способом, описать который весьма затруднительно. Топнув и покричав, они проделывали затем это же, но иной ногой, после чего били барабаны – и все повторялось опять и опять. Танцевали мужчины всех возрастов – от почти мальчишек до седовласых старцев, топавших и оравших с не меньшим жаром. Надо ли говорить, что очень быстро все вокруг заволокло пылью, по телам же танцоров густо потек пот. Я засек время на своем хронометре: от первого удара ноги в землю до последнего прошло три часа и двадцать одна минута.

Шум, производивший все это время, был поистине ужасен. Особенно страдал Куджур. Бедный ослик прял ушами и жалобно поглядывал на нас, словно надеясь на помощь. А вот Чипри поступил, словно истинный философ. Поглядев вокруг и убедившись в отсутствии опасности, он зевнул во всю пасть и… Естественно, уснул прямо у моих ног, пробудившись точно с последним ударом босых пяток в пыль.

Доктор Ливингстон, стажировавшийся в знаменитой клинике для душевнобольных в Бедламе, рассказывал, что танцы в таких заведениях весьма поощряются, ибо способствуют разряжению крайнего возбуждения мозга. Остается представить, как выглядят со стороны столь привычные для нас, европейцев, военные парады и придворные балы. Мбомо, невозмутимо наблюдавший за происходящим, заметил: здесь подобное почитается очень красивым (!!!). После добавил, что встреча свидетельствует о тесной дружбе между гостями и хозяевами, копья же и топоры в руках танцующих – о заключенном военном союзе. Этот нехитрый дипломатический язык понятен и без перевода.

После танца, когда пыль улеглась, началась церемония взаимного вручения даров. Ее я наблюдал со стороны, радуясь, что мои "дипломатические интересы" взялся представлять сам мистер Зубейр. В противном случае, запасы коленкора и всего прочего сократились бы не менее чем наполовину. Дарили многое и разное, среди прочего Рахама преподнес вождю десяток новых португальских мушкетов.

История с вручением подарков имела несколько странный финал. Как я понял, дары вручались не только от самого мистера Зубейра, но и от лица его "друзей". В их число попал и я, поскольку был одарен ответно: несколько голых негров принесли три корзины с лепешками и всякой прочей снедью – а заодно привели некое юное создание, закутанное в покрывало. Мбомо без особых церемоний приоткрыл краешек ткани. На нас взглянули испуганные черные глазки, и послышалось нечто среднее между "ой!" и "ай!". Осознав, что произошло, я хотел немедленно отпустить девочку (ей никак не больше двенадцати лет), но был остановлен моим другом. Мбомо прехладнокровно заметил, что идти "подарку" некуда. Она рабыня, скорее всего из селения, сожженного и дотла разграбленного теми же мачака, что недавно плясали перед нами. Кроме того, если отвергнуть дар, рундо оскорбится.

Я махнул рукой и предоставил Мбомо самому разбираться со всей этой историей.

В подобных хлопотах прошел весь день. Даймоны, вероятно, тоже оказались весьма заняты, так как никто из них меня не посетил. Признаться, сие весьма огорчило. Привык, что поделаешь!

Между прочим, из слов духа Евгении, я понял, что со временем все обстоит еще более странно, чем казалось вначале. Судя по моим записям, Даймон впервые посетил меня 27 июля, то есть менее трех недель назад. Евгения же утверждает, будто ее отец "установил связь" со мной два месяца тому. Итак, мое время и время Даймонов неодинаково. Они умудряются попадать ко мне, так сказать, последовательно, редко пропуская более одного дня (как, например, сегодня). В их же мире между "сеансами связи" (ну и выражение!) разрывы куда более значительны.

Евгения очень просила "не выдавать" ее при грядущей беседе с Даймоном-отцом.

Мой Даймон очень строг.