Текст книги "Прелести"

Автор книги: Андрей Школин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Н-да… – и почесал переносицу. – А можно немного подумать? Озадачили вы меня, гражданин старший лейтенант.

– Да чего тут думать, работать надо, – с твёрдостью Маяковского произнёс опер. – Ну, так как?

– Нет, я всё-таки подумаю.

– Ну, что ж… – он щёлкнул пальцами и посмотрел с таким видом, словно хотел сказать: «Моё дело предложить…» – Подумай, подумай… Можешь идти. Пригласи Чернова.

– Вопрос можно?

– Да, конечно.

– Чего это у вас дело Бертникова в стороне ото всех лежит? – кивнул головой на папку с фотографией Владимира.

– Идите… – он недовольно сунул дело в стол, – гражданин Школин.

* * *

В конце февраля состоялись суды, сначала у Макара, а следом за ним у Бертника. Первому дали шесть, а второму девять лет строгого режима. И сразу после этого хату стали раскидывать. Первым ушёл на химию Серёга Чернов. Затем перевели в другую хату Барона. Барон в последний раз сходил к «адвокату» и, вернувшись, сообщил, что «теперь точно отправят на зону – досиживать». Однако «досиживать» он переехал на третий этаж в точно такой же тройник… Андрюху забрали на этап, и больше мы о нём ничего не слышали. Бертника, не дав даже, как следует собраться, увели, как потом оказалось, в другой корпус. Телевизор остался в камере…

Пару дней мы оставались в хате вдвоём с Макаром. Юрик, который шесть лет лишения свободы воспринял, как несправедливую меру наказания, почти не разговаривал, лишь молча ходил взад-вперёд по проходу. Мы никак не могли понять, что происходит? Два человека в камере…

Наконец, в один из вечеров фреза открылась, и в хату заехали сразу три новых пассажира. Все из камеры сто тридцать восьмой. Первой из нашего ряда. Странный номер – три-восемь говорил сам за себя. Следующая камера имела порядковый номер сто двадцать три, и чётная восьмёрка на конце номера начальной хаты никак не вписывалась в логический ряд. Странная хата… Странная и со слов новеньких – деда «полосатика», мужичка лет сорока пяти и пацана моего возраста. Три-восемь не имела дорог и выходов на тюрьму, а единственным нормальным человеком, опять же со слов вновь заехавших, в ней оставался православный священник – Отец Сергий или просто Серёга. Это всё, что я успел узнать, потому что, сразу после заезда новых арестантов, кормушка открылась, и коридорный оповестил:

– Школин, с вещами на выход.

– Валерка, куда его? – подбежал к фрезе Макар.

– Переводят, – ответил знакомый мент.

– А в какую камеру?

– Не положено.

– Да ладно ты, заладил – не положено, не положено…

– В сто двадцать третью, скажи, чтоб поторапливался, – и закрыл кормушку.

– В два-три тебя, Андрюха, – Юрик подошёл и помог собрать вещи. – Это рядом, через камеру.

Пару простыней возьми, пару наволочек, одеяло. Там хата общаковая, не помешает. Найдёшь Козыря Андрюху, он раньше тоже здесь сидел, подойдёшь к нему, он с местом поможет. Да я ему сейчас сам отпишу. И передай вот это, – Макар протянул зеркальце и шприц. – Так, что ещё? Чай у тебя есть? Ну и хорошо. Давай сейчас по-быстрому чифирнём моего, свой тебе там пригодится, – Юрик закинул в чифирбак «машину» из параллельных лезвий и быстро приготовил чифир. Затем сунул «машину» мне в вещмешок и окликнул новых сокамерников: – Давайте пацана проводим, чифирнём на дорожку.

Когда заскрипела дверь, и на пороге появились менты, Макар встал и довёл меня до выхода:

– В час добрый, Андрюха. Бог даст, когда-нибудь свидимся, не в такой обстановке.

– В час добрый, Юрик. Пока…

Тяжёлая фреза закрылась, и я в сопровождении охраны двинулся по коридору.

* * *

Разбор полётов:

Елагина я искал каждую ночь. Механизм поиска нужных людей в режиме параллельного мировосприятия приходилось изобретать и отрабатывать самостоятельно. Ночь за ночью. Научился находить, а точнее вытягивать в своё сновидение нужных людей. Вначале с трудом, затем, попрактиковавшись, уловил момент контакта. Стал понимать и чувствовать детали, ранее мне не известные…

Людей разделил на нормальных и зомби. Зомби улыбались, разговаривали, но при этом не представляли интереса. Пустые глаза выдавали, что их владелец в данное время не спит и, следовательно, передо мной стояли лишь телесные оболочки их владельцев. Бездушные, безумные.

Нормальными люди становились тогда, когда хозяева оболочки, подобно мне, спали. Но, разумеется, не осознавали, что спят. Моё преимущество перед ними выражалось именно в этом. Интересно было играть с нормальными в кошки-мышки. С зомби не то, что играть, бессмысленно было даже общаться – они со всем соглашались и ни на что серьёзно не реагировали.

Позднее пришло понимание того, что любое общение с нормальными влияет, так или иначе, на их жизнь в первом, обычном измерении. Сделан был вывод после того, как я вытащил к себе некоторых своих сокамерников.

Вытянуть Сашу Елагина не удавалось долго…

Получилось скорее случайно, чем специально. Я «гулял» по парку неизвестно какого города и буквально наткнулся на своего друга, не видел которого больше года. Саня, немного задуренный и вечно «себе на уме», возник передо мной, как возникают во сне всевозможные неожиданные персонажи.

– О!.. Ты что здесь делаешь? – он удивлённо хлопал глазами и улыбался.

Я долго соображал, что ответить и как отреагировать. Наконец, испугавшись проснуться и не выполнить задуманного, уставился на него и затараторил скороговоркой:

– Саня, Саня, слушай внимательно. Ты сейчас спишь, и я тоже сплю. Понимаешь меня?

– Да, да, – продолжал улыбаться Елагин.

– Я в данный момент сижу в тюрьме в Воронеже. Запомнил, нет? В тюрьме, в Воронеже. Понял?

– Да, да… – а взгляд такой, будто ему всё до лампочки.

– Чёрт… Уже зомби. А ведь только что был нормальным…

– Саня!!! – я схватил его и принялся трясти. Неожиданно глаза ожили.

– Да?

– Сашка, мне нужна твоя помощь. Никто кроме тебя не знает, что я здесь.

– Да, да…

– Запомни цифру… – вдруг почувствовал, что просыпаюсь. Взлетать не рискнул, мог потерять из виду друга. – Запомни цифру: ДЕВЯНОСТО СЕМЬ. Ты должен будешь потом её вспомнить, а по ней вспомнить весь разговор. ДЕВЯНОСТО СЕМЬ! ДЕВЯНОСТО СЕМЬ!

– Да, да… – Саша улыбался, как младенец.

– Чучело ты. Ни хрена ведь не запомнил, – поглядел на бесшумно падающие хлопья белого снега. – Какую цифру я назвал?

– ДЕВЯНОСТО СЕМЬ.

– Пра… Правильно, Саня, – я опешил от неожиданности, а затем радостно хлопнул друга по плечу. – Вот молодец! Ну, теперь можно просыпаться, – и заметив, что глаза Елагина вновь стали бесчувственными (странно, урывками он спал, что ли?), подпрыгнул на месте и заорал. – Уру-ру!

– Что делать? – не понял Саня.

– Про-сы-пать-ся…

* * *

Р. S.

И я вошёл…

Вокруг знакомого стола собрался целый учёный совет. Возглавлял совет седой врач в очках и с добродушной улыбкой. Яна Александровна сидела сбоку.

– Присаживайтесь, Андрей Григорьевич, – «грамотно» предложил старший. – Как ваше самочувствие?

– Благодарю, хуже, – так же грамотно, в соответствии с тюремными понятиями, ответил я.

– Что так? – с сочувствием спросил он. – Я слышал, вы неплохо проявили себя во время тестирования. Или меня неправильно информировали?

– Правильно, – я посмотрел на женщину. – Яна Александровна квалифицированный врач.

– Вот и хорошо, вот и хорошо, – дважды повторил главный и потёр руки. – У меня возник вопрос. Вот здесь, в документах, вы утверждаете, что являетесь поэтом-песенником. Что-то, простите, я раньше вашей фамилии не слышал.

– Это мой больной вопрос. Меня почему-то вообще мало кто слушает. А так хочется…

– А не могли бы вы познакомить комиссию, так сказать, с фрагментами своего творчества?

– То есть спеть что-нибудь?

– Ну, или хотя бы прочесть вслух стихотворение. Собственного, гхм…, сочинения.

– Нет, ну зачем же стихотворение, я спою, – окинул взглядом всех присутствующих. – Только, если можно, я на стул встану, чтобы повыше…

Старший, растерянно, также оглядел всех врачей:

– Если вам так удобнее…

– Спасибо, – я забрался на стул и начал. – Произведение, написанное в камере сто двадцать семь, исправительного заведения тридцать один, дробь один, города Воронежа, по мотивам обвинительного заключения осужденного камеры сто сорок восемь Алексея Юрьевича Тарабаева, получившего девять лет лишения свободы с конфискацией имущества, по статье девяносто три «прим.», с отбытием дальнейшего наказания в колонии усиленного режима. Краткое предисловие:

Алексей Тарабаев, тридцати шести лет от роду, проживал в сельской местности и работал в совхозе механизатором, то есть трактористом на тракторе, названия не помню. Находясь в нетрезвом состоянии, вышел из дому и сел в трактор, который по примеру жителей всех без исключения деревень России и ближнего зарубежья оставлял на ночь возле собственного дома. На этом тракторе он поехал в другой конец деревни к злостной самогонщице Верке за бутылкой, но по дороге не справился с управлением и врезался в телеграфный столб, в результате чего трактор и столб разбил, а себе набил на лбу шишку. По слабости здоровья Алексей Тарабаев уснул тут же на месте аварии, прямо в кабине трактора, где и был найден наутро местным участковым. Налицо факт хищения государственного имущества в особо крупных размерах, то есть, опять же, трактора. Хотя преступник и заявлял неоднократно, что трактор с мех-двора не крал, и что в деревне никто трактора на мех-двор не ставит, а наоборот привязывают, точно лошадей, возле собственных домов, доблестный и справедливый суд ему не поверил и назначил скромную меру наказания, в виде девяти лет лишения свободы.

Текст читается в двух лицах. Первое лицо – Роза Тарабаева, в девичестве Шрёдер, жена преступника. Второе лицо – сам преступник. Действие происходит возле суровых тюремных застенков города Воронежа. Жена выкрикивает пожелания мужу. Муж, нарушая режим содержания, отвечает благоверной супруге. Итак, начинаем…

Я перешёл на тонкий женский голос и, подражая Розе Тарабаевой, пропищал:

 
– Четыре-восемь, позовите Лёху!
Он там четыре месяца сидит…
Мне, Лёха, без тебя, в натуре, плохо.
Кум Васька, если хочешь, подтвердит.
 
 
Мне, Лёха, не видать тебя нискольки…
Прочла письмо, что ты передавал.
Привет тебе, родной, от кума Кольки,
Он за тебя сегодня выпивал.
 

И, изменив голос на хриплый мужской, продолжил:

 
– Кричи погромче, Роза, нихрена не слышно!
Ты раньше, сука, не могла прийти?
Ты водку жрёшь, а у супруга крыша
Уже съезжает с верного пути.
 
 
Мне кумовья твои, что та заноза,
В спецчасти «кум» все мозги задолбал…
А я тебя, моя родная Роза,
Вручную этой ночью вспоминал…
 

Припев был не менее идиотским:

 
– Роза, Роза, без тебя, шалава,
Жизнь, что пятихатка по рублю.
Подгони мне, Роза, в дачке сало,
Сало я особливо люблю.
 

Далее следовали два куплета и два припева, примерно такого же содержания. Я закончил и оглядел аудиторию.

– Гхе… – кашлянул в сухой кулачок старший Светило.

– Может быть, лучше про любовь? – тихо спросил я.

– Нет, нет, спасибо, Андрей Григорьевич, – бодро прервал меня главный. – Присаживайтесь. Нам достаточно и этого…

– У меня таких песен… – приземлился и уселся на стул, – целая тетрадь. Когда выйду отсюда, альбом запишу.

– Ну, что ж… Похвально, похвально, – доктор что-то читал в бумагах. – Знаете, Андрей Григорьевич, признать невменяемым мы Вас никак не можем. Всё-таки, такие стихи. Классика, можно сказать… Да, гхм… – он захлопнул папку и внимательно посмотрел на меня. – А вот психопатию, пожалуй, подтвердим. Да уж, подтвердим. У вас, творческих людей, это в порядке вещей. Поиск чего-то необычного, вовлечение себя в конфликтные ситуации, стремление к лидерству в коллективе… Так ведь?

Я пожал плечами.

– У кого-нибудь имеются вопросы? – старший обратился к коллегам. – Пожалуйста, Яна Александровна.

– Скажите, Андрей, – теперь она вертела пальцами не карандаш, а авторучку, – за пределами этого заведения у Вас много друзей?

– Думаю, достаточно.

– И каков их контингент? Творческие люди или, напротив, вроде тех, что мы видим здесь?

– Фифти-фифти. Преступники – это тоже, своего рода, творческие люди.

– Ну, что ж, – видя, что её удовлетворили мои ответы, произнёс старший. – Если вопросов больше нет, то, я думаю, можно попрощаться с Андреем. Всего доброго.

– Угу… – буркнул я и вышел в коридор.

Ягодки, лошадки…

Глава 21

Летите прочь, чего ж, в конце концов,

Вы медлите, сбиваясь в пары.

И мир потом крадёте у птенцов,

Свивая им, о нет не гнёзда – нары!

А. Новиков

Дым коромыслом. Синий туман… Чифир льётся рекой. Прямо возле фрезы, на полу разведён небольшой костерок. Сразу несколько чифирбаков настойчиво общаются с пламенем. На мента – ноль эмоций. С его стороны такая же реакция. Сто двадцать третья камера…

Я протискиваюсь с матрацем и вещами вовнутрь и сразу попадаю в кипящий жизнью муравейник. Здороваюсь, как того требуют правила приличия, и оглядываюсь – куда кинуть матрац? Замечаю слева несколько его полосатых сородичей и кладу сверху свой. Рядом аккуратно ставлю сидор с вещами. Вроде, дома…

– Эй, ты куда кидаешь? Не видишь, что ли? – раздаётся голос с единственной шконки по левую сторону. Говорящий, бритый под ноль парняга, лежит, подложив под блестящую, точно стеклянный шар, голову мощные руки. Ноги не вмещаются в длину шконки и высовываются наружу. Их-то я и не заметил. Зацепил.

– А что, сильно придавил?

– Да нет, не сильно.

– Ну, так чего орать-то?

По левой стороне, кроме этой двухъярусной шконки, только дальняк. По правой – шесть двойников. Крайний двойник не заселен, видать, возле решки прохладно. Зато на остальных пяти… Верхние ярусы перетянуты простынями – своеобразные гамаки. Всё занято. Спят боком, вплотную друг к другу. Нижний ярус полностью занавешен, поэтому разобрать, сколько там разместилось арестантов, не представляется возможным. Стол находится прямо посреди камеры. Итак, четырнадцать шконок. Население хаты – человек пятьдесят. Нормальные условия!

Движение постоянное и напоминает броуновское, хотя, что это такое, я не помню. Наиболее близкий пример – муравейник. С той лишь разницей, что выскочит, пощипать сочный клевер или схватить за хвост стрекозу не представляется возможным. Никто не обращает на тебя прямого внимания, но это только кажется. Следят все.

– С воли или перевели откуда-нибудь? – трое сидят на корточках, запаривают чифир. Один поднимает снизу вторяки, при помощи смазанной салом тряпки, которая горит с глухим треском. Другой держит на загнутой закопчённой ложке чифирбак. Третий, лет тридцати трёх, разговаривает со мной.

– Из два-семь.

– А чего перевели?

– Это не меня нужно спрашивать, а ментов. Всю хату раскидали.

– И как там было, в два-семь?

– Да как в любом тройнике – народу мало, базару сколько хочешь, – подхожу поближе. Где мне Андрюху Козыря найти? Поговорить бы с ним надо.

– Козыря? – говоривший со мной кивнул в сторону занавешенного нижнего яруса. – Андрюха спит сейчас. Не буди, скоро сам проснётся. Чифирнёшь?

– Не откажусь. Погоди, у меня хороший чай есть, – достаю из мешка пакет и присаживаюсь рядом с ними на корточки. – Давай сыпану, держи кружку. Ага, хватит, теперь пусть перевернётся.

– Как зовут-то тебя?

– Андреем.

– Меня Витьком. Взрывай.

Я делаю два глотка и передаю дальше.

– И что, всю сто двадцать седьмую раскидали? – Витёк делает свою пару глотков.

– Почти всю. Макар Юрик остался, но ему на этап скоро. А так, при мне сегодня трое из три-восемь заехало.

– Кто такие? – приподнялся со шконки лысый, которому я отдавил матрацем ногу.

– Дед какой-то, кажись полосатик, мужичонка лет сорока пяти и пацан молодой.

– А попа не было среди них?

– Серёгу имеешь в виду?

– Ага. А ты откуда знаешь?

– Они и рассказали. Кричат, в хате беспредел полный, один нормальный человек и остался – священник этот. У вас что, дороги на три восемь нет, что ли?

– Да какой там, – бритый подошёл поближе и тоже присел на корточки. – Меня Эдиком Курским кличут. Мы уже два раза дыру пробивали, так они специально ментам сдают, а те, понятно, закабуривают. Я ведь тоже раньше в три-восемь сидел, выучил их повадки. Там одна мразь, конкретно кумовская торчит, Коляном его зовут. И ещё человека четыре ему шестерят. Как его ещё никто не порезал? Хотя, кто его порежет? Туда новых по одному кидают – для «обработки». Зря Серёга не выпулился. Надо было тоже уходить, пока не сломали.

– А по тюрьме отписали за эту беду?

– Конечно, только что толку? Пока они в этой хате морозятся, им ничего не страшно. Черти… Да, ладно, всё равно когда-нибудь приткнутся, не сегодня, так завтра. За них – ****ей, ксива уже ходила, на привратке кому-нибудь встретятся.

– Ясно… – оглядываю потолок. – А на четыре-один, где у вас кабура? Мне бы землячку подкричать надо, чтобы знал, что меня перевели.

– А ты не воронежский? – Витёк тоже смотрит на потолок.

– Нет, из Сибири, из Красноярска.

– Это не ты, Сибиряк?

– Да вроде я.

– Читали твои малявы, в которых ты земляков по тюрьме искал. Я тоже не местный – из Саратова. А Эдик из Курска. У нас, вообще, полхаты залётных гастролёров и ещё солдат полным-полно, – Витёк указал рукой в угол над дальняком. – На четыре-один дорога там, через вентиляцию.

– Понял, – делаю последние два глотка и, осмотревшись, запрыгиваю на стойку дальняка. Затем стучу три раза в вентиляционную решётку и негромко кричу. – Ой-ёй! Четыре-один!

– Да, да, говори! – доносится через некоторое время.

– Новосиба позови.

– Спит он.

– Хорошо, когда проснётся, передай, что Сибиряк в два-три заехал.

Не успеваю я спрыгнуть, как сверху раздаются три громких удара. Высокий молодой пацанёнок, из солдат, запрыгивает и узнаёт, что нужно. Затем поворачивается к хате:

– Сибиряка зовут… А кто у нас Сибиряк?

Опять забираюсь наверх.

– Да, да! Кто Сибиряка кричал?

– Андрюха, ты?

– Привет, Вадик. Мне сказали – ты спишь.

– Разбудили. Сегодня в два-три заехал, что ли?

– Только что.

Обмениваемся ещё парой общих фраз, затем Новосиб просит покричать через коридор в два-четыре и передать осужденному Филиппу, что в сто сорок первую заехал его брат.

Я выполняю просьбу, создаю много шума, «усиленно раздуваю щёки», что есть силы пускаю в глаза пыль (у Бертника научился). Вся хата незаметно наблюдает за моими движениями…

Наконец, просыпается Козырь. Молодой парнишка приносит ему всю поступившую «корреспонденцию» – мульки, пришедшие на хату и лично ему. Андрюха читает все по очереди. В это время Витёк маякует и подводит к шконке, на которой Козырь расположился.

– Привет, Андрюха. Я из два-семь заехал.

– Сибиряк, что ли? Присаживайся. Мне Юрик уже про тебя отписал. Да и с тобой лично мы пару раз переписывались.

Витёк отходит, а я сажусь на шконку и достаю шприц и зеркальце:

– На, держи, Макар передал.

– Ага, хорошо, – он берёт шприц и машет рукой в сторону самодельной тумбочки возле шконки. – А зеркальце себе оставь, у меня этих обезьянок… Девать некуда. Знакомься с пацанами, – Козырь кивает жильцам нижнего яруса, расположившимся в ряд возле него.

Самый ближний, через тумбочку – Володя Кузнец. У него постель, как и у Андрюхи, заправлена домашним бельём, с пододеяльником и цветной наволочкой. Кузнецу лет тридцать с небольшим. Он лежит поверх покрывала в синем спортивном костюме и белых носках. Далее ещё два пацана, каждый на своей шконке. Всё пространство завешено простынями, точно занавесками, этакий, довольно ухоженный, закуток.

– Будете с Вовкой по очереди спать, на его шконке. Он сейчас один. Вещи где оставил?

– Где и все. Вон там.

– А много заехало-то? – Козырь отодвинул занавеску. – Мотыль!

– Чё? – подошёл конопатый парень в трико с оттянутыми коленками.

– Сколько человек сегодня заехало?

– Пятеро, кажись.

– Да они что, совсем, что ли, сдурели, менты? Уже дышать нечем. Ну, дурдом. Нужно, пока не поздно, на больничку сваливать. – Андрюха повернулся ко мне. – Ложись, отдыхай, если хочешь.

– Да нет, я ещё отписать по тюрьме думаю, что меня перевели.

– Ну, твоё дело. Располагайся…

* * *

На следующие сутки, вечером, я обратил внимание на то, что мужик молдаванин, убираясь в хате, сметает вместе с мусором хлебные крошки и кусочки, недоеденные во время ужина. Поднял один из кусков и показал Козырю:

– Андрюха, у вас что, мешка специального под хлеб нет?

– Да какой там. Я им полгода уже об этом вдалбливаю, ни хрена не понимают, бычьё…

Остановил Молдаванина и произнёс громко, чтобы слышали все:

– Ой-ей! Братва! Хлеб на пол в тюрьме не скидывают. Вот пакет целлофановый, в него недоеденные куски складывайте и на проверке в коридор выносите. Добро?!

Замолчали, выслушали с «пониманием».

* * *

Каждый год, восьмого марта, старшина с привратки ходит по коридорам тюрьмы. Стучится в камеры и бодрым голосом поздравляет братву с праздником. В ответ выслушивает благодарности, самое мягкое из которых звучит так:

– Базар фильтруй, в натуре, сука, мент поганый!

Старшина в ответ улыбается, ему нравится…

* * *

Вскоре после меня в хату заехал очень странный пассажир. Либо сильно косматил, либо вправду больной. Звали его Анатолием. Ни на один вопрос внятно ответить не мог, лишь трясся и что-то невнятно бормотал. Через десять минут с парня сняли кроссовки и куртку. Козырь подозвал его к себе, принялся расспрашивать о том, о сём… Я только что проснулся и ушёл умываться. Вернувшись, понял, что Толик ещё ничего толком не объяснил. Узнали лишь, что он из такой-то хаты.

Сразу отписал туда и, пока ждали ответ, выяснил – кто снял с нового жильца хаты вещи. Кроссовки и куртку обнаружил в семейке солдат. Забрал вещи назад и вернул Толику. Солдаты вещи отдали неохотно, но возразить не смогли. Один, правда, попытался пропищать что-то по поводу срока нахождения в камере, однако вовремя заткнулся, понимая, что долбанная армейская дедовщина здесь не катит.

Вскоре пришёл ответ на мой запрос. В нём пространно говорилось о том, что Толян раньше был нормальным пацаном, пользовался уважением сокамерников, но в один прекрасный день у него вдруг поехала крыша. Косматил ли он сам, или менты напичкали какими-то препаратами, никто не знал.

Мы также не добились от него ничего внятного и решили просто не вмешиваться – пусть косматит. Или болеет?..

В понедельник на проверке собралась вся тюремная гвардия. Усатый майор, заместитель начальника тюрьмы по режиму, обошёл строй, выдавая какие-то общие фразы, и в конце стандартно поинтересовался насчёт жалоб и «прочих предложений». Я стоял с краю, возле открытой фрезы, и, разумеется, войдя в роль «в бочке затычки», не мог не выступить:

– Гражданин начальник, разрешите поинтересоваться, почему нам не каждый день дают белый хлеб? Или вышло какое-то новое постановление, с которым подследственных не ознакомили?

– А вы радуйтесь, что вам ещё чёрный дают, – усатый подошёл вплотную и поглядел на «наглеца». – На воле сейчас не каждый и такой ест. Я бы на месте государства вообще вас не кормил. Спасибо скажите, что хоть это дают.

– Кому конкретно, гражданин майор?

– Что конкретно?

– Спасибо сказать. Может быть, в письменном виде прокурору по надзору?

– Ишь ты, умный какой выискался. Прокурору… Да пишите, сколько хотите. Напугал… Плевать хотел прокурор на ваши жалобы. Если бы он всю галиматью, что вы ему посылаете, читал… Фамилия как?

– Чья, прокурора?

– Какого ещё прокурора?! Прокурора…. Твоя.

– Школин Андрей Григорьевич, восемьдесят девятая, часть третья.

– Вот, вот… Часть третья… – режимник опять прошёлся вдоль ряда. – Ещё вопросы есть?

– А как насчёт шлёмок? – опять влез я. – Не каждый имеет возможность получать посуду из дома, в камере половина иногородних.

– Каких ещё шлёмок? – он сделал вид, что не понял.

– Чашек для еды.

– А что много не хватает?

– Ну, штук пятнадцать точно. А ещё постельное бельё.

– Постельное бельё вы сами на дрова переводите. Где на вас напасёшься столько?

– А медицинское обслуживание, – жал на газ до последнего, какая уж разница. – В камере чесотка и, кстати, вчера привели психически больного. Если он кого-нибудь убьёт, то неприятностей все не оберутся. Тем более, врач свидетель, я предупреждал.

Лепило кашлянул и потоптался на месте. Строй также недовольно загудел…

– Тихо! – недовольно поморщился режимник. – Кто такой?

– Да вот он, – я указал на Толяна. – Его лечить надо, а не в тюрьме держать.

– Ладно, разберёмся, – майор кивнул головой медику. – Займись им.

– А что это ты за всех отвечаешь? – молодой рыжий старлей стоял чуть сбоку от меня. – Сам ведь в камере лишь несколько дней?

Пожал плечами и не ответил. Действительно, чего это я? Психопатия, наверное…

– Заходим по одному, – скомандовал режимник. – А ты задержись… Откуда такой выискался? – спросил, дыша в лицо. Все в это время уже вошли в камеру.

– Из Красноярска.

– Ну, так работал я в Красноярске. Там ещё хуже.

Ни шлёмок, ни белья нам конечно не дали. Но вот белый хлеб с того дня стали носить регулярно. А Толяна отправили на обследование в вольную больницу. Правда, через некоторое время привезли назад в тюрьму. «Вылечили»…

* * *

У Новосиба интересная история. Его взяли на станции Лиски, Воронежской области, когда он пытался спихнуть украденную в поезде кожаную куртку. Следователям назвал вымышленное имя и год рождения и превратился в девятнадцатилетнего Вадика. Но придумал он не только это, а ещё и новую биографию, судя по которой, проживал до девятилетнего возраста в глухой деревушке под Новосибирском у «добрых людей». Мать, отца и родственников не помнил. Когда «добрые люди» не то умерли, не то куда-то исчезли, «Вадика» подобрали цыгане, с табором которых он и кочевал до недавнего времени. В школе не учился, на учёте не состоял, документов не имел, отпечатков пальцев у него до сих пор не брали. Так что, теперь ждал суда и рассчитывал по окончании срока получить новые документы. Запрос, конечно, посылали, но выяснили только, что подобная деревушка в далёкой Сибири действительно существует. Кто станет разбираться в подобных мелочах, когда ежедневно в стране совершаются сотни тяжких преступлений.

В тюрьме он сидел уже полгода. Настоящую фамилию и имя я так и не узнал, да и не пытался узнать. Мы с ним каждый день переписывались и старались оказать друг другу посильную помощь чаем и куревом. Воочию мы так никогда и не встретились.

* * *

В хате много солдат. В основном дезертиры. Интересно наблюдать за их поведением.

Как-то ночью проснулся и, отказавшись есть специально для меня оставленную баланду, решил просто попить чай. Кузнец играл с Эдиком Курским, на шконке последнего, в карты. Оба чаёвничать не захотели. Я, дабы не сидеть за столом одному, пригласил составить компанию молодого восемнадцатилетнего солдата Димку, а также спортсмена-боксёра, чуть постарше Димки – Лёху. Взял из нашего семейного сидора печенье, конфеты, бросил всё на стол и перелил свежезаваренный чай в свою кружку. Пацаны сделали то же самое. Откусил печенюшку и не успел глазом моргнуть – всё, что лежало на столе, в один миг оказалось в руках сначала Димки, а потом Лёхи. Я, ничего не понимая, мотнул головой и посмотрел сначала на одного пацана, потом на другого. Те, как ни в чём не бывало, уминали сладости.

– Не понял, это что такое было?

– Это закон, – набив полный рот, ответил молодой боец. – В большой семье е. ом не щёлкай!

– И где тебя этому закону научили?

– В армии.

Кузнец заржал, а Эдик Курский выронил карты из рук. Правда, выронил, почему-то, точно в отбой…

– Вот так-то, пацаны, – повернулся я в сторону играющих. – Сидим тут, заморозились совсем, а законов умных не знаем. Щёлкаем, щёлкаем…

– Ага, – согласился Эдик. – Ты это, воин… Слушай сюда. Ты эти армейские заморочки для своей тупорылой армии оставь. Человек тебя за стол пригласил, а ты что делаешь?

– Так я же… – растерянно огляделся Димка.

– Ты же, ты же… У тебя что, забирают, что ли? Ты видел, как мы едим? У нас лучший кусок всегда на столе до конца лежит. Тюрьма – это не армия. Здесь всё наоборот – голодным сиди, но человеком останься. Не хватит, я тебе своё отдам, но хапать не надо. Понял?

– Понял, – закивал головой Димка.

– Сколько ты прослужил?

– Три месяца.

– Ни хрена себе им мозги отшибают в этой армии, – усмехнулся Эдик.

– Да, уж… – я посмотрел на притихшего Лёху. – А ты, что скажешь? Ладно, он в армии голову потерял, а ты где?

– А что я? Я гляжу, он хватает, ну и тоже… – Лёха выложил на стол всё, что взял. Воин последовал его «положительному» примеру.

На этот раз все ели даже слишком медленно.

* * *

Временами вся камера начинает играть в жмурки. Весело наблюдать за тем, как какой-нибудь шестидесятилетний старик, с завязанными глазами и со стянутым в жгут полотенцем в руках, носится по шконкам, пытаясь кого-нибудь этим полотенцем огреть. А пятьдесят могучих архаровцев, дикой толпой, ломятся от него в разные стороны, сметая, подобно смерчу, на своём пути всё. Заканчивается подобное мероприятие лишь тогда, когда кто-нибудь, по неосторожности, не туда ступит и, упав со второго яруса головой об пол, эту самую голову не разобьёт. С шутками и прибаутками пострадавшего потом долго отливают водой…

* * *

В середине марта, уже после проверки, в хату заехал напуганный малый лет двадцати. Оказалось, что из сто тридцать восьмой камеры. Эдик отписал Серёге Попу маляву-запрос и передал через Одеколона в соседнюю хату. Ответ от священника получили только на следующий вечер, во время ужина. Малый в это время хавал баланду за столом вместе с семейкой солдат. Эдик развернул мульку и прочёл вслух:

– Часик добрый, братва. Мира и благополучия нашему дому. В хате беспредел. Парня опустили, пока я спал. Он выпулился и, как оказалось, попал к вам. Считаю – тому, что происходит в сто тридцать восьмой камере, должна быть дана соответствующая оценка. Жду ответа. С искренним уважением, Серёга.

Минутная пауза. Солдаты понимают, что опущенный не должен сидеть с ними за одним столом, но, не очень хорошо разбираясь в понятиях, не знают, как вести себя в этой ситуации дальше. Козырь быстро ориентируется и, разряжая обстановку, подзывает паренька в наш закуток. Эдик подходит следом.

– Почему не сказал сразу, что тебя пробили? – Андрюха указал на пол. – Просядь здесь.

– Меня никто об этом не спрашивал, – Валера, а того звали именно так, вытер со лба пот.

– Да при чём здесь: «Не спрашивал?» – Эдик глядел даже не на парнишку, а куда-то в сторону. – Такие вещи сразу нужно сообщать. Солдаты теперь тебя за то, что с ними за столом хавал, вообще убить могут.

– Ну и пусть, – равнодушно ответил, почти шёпотом. – Мне теперь всё равно. Теперь всё равно…

– Да, уж… Теперь ничего не сделаешь, – Козырь мрачно посмотрел на опущенного и закурил сигарету. – Рассказывай, что произошло в той хате.

– Ну, что… – Валера замешкался, не зная с чего начать. – У нас есть Коля такой, вроде пахана хаты, все его слушаются. Он давно уже на одном месте сидит. Каждый день почти его куда-то уводят, да, в общем, все знают, что к куму. Он особо и не скрывает. Вчера пришёл днём, сигареты принёс две пачки – «Родопи» болгарские. Ну, я и намекнул, что, мол, у ментов денег на штатовские не хватает. Он тогда промолчал, а когда я под вечер спать лёг, они на меня удавку накинули и…