Текст книги "Системный Друид. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Протоиерей (Ткачев)
Соавторы: Оливер Ло
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 4
Прощание
Дни после визита к Боргу сложились в ритм, который я полюбил за его безупречную простоту.
Утро начиналось с Чёрного вяза. Я выходил из хижины, когда небо только-только расцветало бледной полосой над кронами, и шёл знакомой тропой к лощине, где три потока сходились у корней древнего дерева.
Я садился у корней, прижимаясь спиной к стволу, закрывал глаза и дышал, ровно и глубоко, позволяя сознанию опускаться вниз, к земле, к переплетению корневой сети, которая расходилась от вяза на десятки метров во все стороны.
С каждым визитом погружение давалось легче. Граница между моим телом и деревом истончалась, превращаясь из стены в занавеску, из занавески в лёгкую дымку, сквозь которую я ощущал пульс сока, поднимающегося по стволу, шёпот листвы, реагирующей на ветер задолго до того, как он касался моего лица.
Вяз принимал меня. Медленно, осторожно, как старый зверь принимает детеныша, который ложится рядом каждый день и не причиняет вреда. Я чувствовал его отклик, едва уловимый, похожий на тёплую ладонь, положенную на макушку. Иногда кора под моей спиной чуть нагревалась, иногда ветви, нависающие над лощиной, склонялись ниже, загораживая от дождя или ветра. Мелочи, которые можно было списать на совпадение, если бы не их постоянство.
Система отсчитывала часы медитации. К концу второй недели, после того как я обнаружил это дерево, цифра подбиралась к сорока пяти. Из ста требуемых это было меньше половины, но я никуда не торопился.
Вяз простоял здесь несколько столетий и простоит ещё столько же. Для него мои визиты были мгновением.
После медитации я поднимался, разминал затёкшие мышцы и шёл обратно через лес, собирая по пути травы и коренья для Сорта и Торна. Лук Борга покачивался за спиной, его тетива тихо гудела при каждом шаге, и этот звук стал для меня таким же привычным, как стук собственного сердца.
Стрельбе я посвящал вторую половину утра, возвращаясь на поляну у хижины, где вкопал берёзовый чурбак с нарисованным углём кругом. Первые дни были позорными, стрелы уходили в мох, в стволы соседних деревьев – куда угодно, кроме цели. Пальцы не слушались, тетива щёлкала по предплечью, оставляя длинные красные рубцы, а правое плечо гудело от непривычной нагрузки.
Но я продолжал. Каждый день по пятьдесят стрел, потом по семьдесят, потом по сотне. Выстрел, подбор, выстрел, подбор.
Руки запоминали движение быстрее, чем я ожидал, юное тело впитывало навык с той жадностью, которой мне так не хватало в прежней жизни, когда каждое новое умение давалось через упрямство и многолетние мозоли.
Раз в три-четыре дня я приходил к Боргу, и мы стреляли вместе. Охотник гонял меня без жалости, заставлял бить с колена, из-за дерева, в прыжке, на бегу, и каждый раз находил ошибки, которые я сам бы не заметил ещё неделю. Локоть чуть завален, кисть перенапряжена, дыхание сбивается перед спуском. Борг показывал правильное движение один раз, и я повторял его до тех пор, пока оно не въедалось в мышцы.
Однажды Борг привёл меня к завалу из поваленных бурей елей, туда, где стволы громоздились друг на друга, перекрещиваясь с валунами и кустами бузины.
– Стреляй по шишке на том пне, – сказал он, указав на цель в тридцати шагах за нагромождением.
Я поднял лук, но из этой точки пень закрывала рухнувшая ель.
– Лес ровным не бывает. Зверь не ждёт, пока ты позицию найдёшь.
Борг подошёл к завалу, встал боком к ближайшему стволу и замер на мгновение. Потом его тело пришло в движение, цельное, перетекающее из одной позиции в другую без единой паузы.
Левая нога оттолкнулась от земли, правая нашла опору на наклонном стволе ели, и этот упор развернул корпус на девяносто градусов. В верхней точке разворота, когда инерция ещё несла его вдоль ствола, левая рука вытолкнула лук вперёд, правая дотянула тетиву к скуле. Стрела ушла в тот короткий миг, когда тело уже разворачивалось обратно, и Борг приземлился на обе ноги по другую сторону ствола.
Шишка разлетелась в щепки.
– Упор, разворот, тяга, спуск, – произнёс Борг, подняв четыре пальца. – Четыре удара сердца. Ни одного лишнего.
Я прогнал цепочку в голове. Толчок от опоры даёт высоту. Нога на стволе разворачивает корпус, и этот разворот открывает линию стрельбы. Инерция вращения переходит в натяжение тетивы. Спуск на излёте поворота, пока цель ещё в окне.
Упор. Разворот. Тяга. Спуск.
Я пробовал до темноты и не попал ни разу. Но вызов был принят и я собирался справиться с этой задачей.
К слову, в самом Борге изменения были заметнее, чем в моей стрельбе.
В первый мой визит, после той памятной ночи с купанием в бадье и пробежкой по деревне, я застал Борга на крыльце, с рубанком в руках. Ставни были сняты, свежевыструганные доски стояли у стены, пахли смолой и берёзовым маслом. Палисадник был выполот до черноты, а дорожка от калитки к крыльцу подметена так чисто, будто по ней прошлась армия. В целом я всегда знал, что этот мужик рукастый, но интересно было посмотреть на это преображение.
Во второй визит Борг перекрасил ставни. Зелёная краска блестела на солнце, резные оленьи головы проступали на створках свежевыкрашенными контурами, аккуратными и чёткими. Петли были смазаны, дверь закрывалась мягко, без скрипа.
К третьему визиту двор преобразился окончательно. Забор подлатан, козырёк над крыльцом перекрыт свежей дранкой, у входа появилась новая лавочка из толстых досок, где Борг сидел, покуривая трубку и глядя на закат. Плечи его расправились, бритая кожа на щеках загорела до медного оттенка.
Хельга заходила каждый вечер, принося то горшок с похлёбкой, то свежий хлеб, то корзинку с яблоками из своего сада. Борг встречал её у калитки, помогал нести, провожал до крыльца. Они разговаривали, негромко, стоя друг напротив друга в полутьме, и иногда их смех доносился до меня, тёплый и лёгкий, какой бывает у людей, которые наконец-то перестали бояться друг друга, точнее, показать чувства друг другу, кроме обычных, приятельских. Удивительно, как порой люди бывают слепы.
Однажды, уходя после тренировки, я заметил на подоконнике Борга глиняный горшочек с медуницей и лавандой, составленными в аккуратный букетик, перевязанный тонкой лентой.
Я ничего не сказал. Улыбнулся про себя и пошёл домой.
* * *
С Луной я виделся реже, чем хотелось.
Их полевое задание подходило к концу, мастер Корвин, судя по обрывкам рассказов девушки, усилил нагрузку на последние недели, загоняя студентов по окрестностям Предела от рассвета до заката. Луна приходила к озеру, когда удавалось выкроить свободный час, усталая, с забрызганными грязью сапогами и листьями в волосах, но всегда с улыбкой.
Мы гуляли по берегу, разговаривая обо всём и ни о чём. Она рассказывала про экзамены, которые ждали их по возвращении в Академию, про заклинание левитации, которое Ральф наконец освоил (уронив при этом учебный манекен в ручей и что им потом его пришлось спешно доставать, иначе учебный материал унесло бы течением), про Рину, которая умудрилась сварить рунные чернила из местных ингредиентов и получила за это похвалу от Корвина.
В один из таких дней мы забрели далеко на северо-запад, туда, где я ещё ни разу не бывал. Лес здесь был старше, тяжелее, стволы деревьев обросли толстыми наплывами коры, словно многолетними мозолями, а подлесок переплетался так густо, что продвигаться можно было только по звериным тропам, узким и петляющим.
Луна шла рядом, её лук покачивался за плечом, пальцы машинально поглаживали тетиву. Она рассказывала про свою комнату в общежитии Внешнего двора, про книги, которые брала в академической библиотеке, про старого библиотекаря, который делал вид, что не замечает, когда она засиживалась после отбоя с фонарём.
Я слушал и одновременно считывал лес, привычно отмечая следы на земле, мох на камнях, высоту крон. Всё было спокойно, обычный участок глубокого леса, где мана текла чуть гуще обычного, а деревья стояли чуть плотнее.
Я замедлил шаг.
Что-то зацепило периферийное зрение слева, за густой стеной папоротника и молодого орешника. Я повернул голову, прищурился. Очертания были неправильными, слишком ровными для леса, где каждая линия изгибалась и петляла.
Прямой угол под слоем мха. Горизонтальная линия, тянущаяся от одного дерева к другому, скрытая переплетением корней, но различимая, если знать, куда смотреть. Камень, серый, обтёсанный, с ровной гранью, проступающей сквозь зелёный ковёр растительности.
Я раздвинул ветви орешника и замер.
Каменная стена, почти полностью поглощённая лесом, от которой осталось не больше полуметра в высоту. Кладка была грубой, но добротной, камни подогнаны плотно, без раствора, держались одним весом и точностью обработки. Мох закрывал поверхность практически сплошным ковром, и если бы я шёл на три шага правее, прошёл бы мимо.
За стеной виднелись остатки строения. Обрушенная крыша, от которой торчали полусгнившие балки, покрытые грибами и лишайником. Вход, наполовину заваленный землёй и камнями, зиявший тёмным провалом между двумя массивными блоками.
– Вик? – Луна остановилась рядом, проследив за моим взглядом. – Ты что-то нашёл?
Я молча указал на стену, потом на провал входа. Луна подошла ближе, присела, провела ладонью по камню, счищая мох.
Её лицо изменилось мгновенно. Любопытство уступило место настороженности, рука непроизвольно потянулась к луку. Она выпрямилась медленно, оглядывая руины с цепкой сосредоточенностью.
– Нужно уходить отсюда, – произнесла она тихо, но без паники.
– Почему?
– Такие места могут быть опасны, – Луна сделала шаг назад от провала, увлекая меня за локоть. – В Академии нас учат: любые руины в зоне высокой концентрации маны нужно осматривать только после консультации с наставником. Подобные развалины нередко оказываются входами в подземелья.
Я посмотрел на неё с интересом.
– Подземелья?
Луна кивнула, расслабив хватку на моём локте, но продолжая стоять между мной и входом, словно загораживая дорогу собственным телом.
– Подземные комплексы, оставшиеся от прежних цивилизаций или созданные магическими аномалиями. Некоторые уходят на десятки этажей вниз. Внутри водятся мана-звери, которые не выходят на поверхность, а ловушки, установленные строителями сотни лет назад, работают до сих пор, пока в рунах остаётся заряд.
Она говорила с обстоятельной серьёзностью, словно пересказывала учебный материал, проверенный практикой.
– Авантюристы собирают отряды для прохождения таких подземелий. Группы магов, наёмников, следопытов. Это часть нашей будущей практики на старших курсах. Исследовать, зачищать, извлекать артефакты. Некоторые подземелья приносят редчайшие ресурсы, кристаллы маны, зачарованное оружие, свитки с утраченными заклинаниями. Но каждый третий отряд, входящий в неисследованное подземелье, теряет хотя бы одного человека.
Я смотрел на руины поверх её плеча. Камень молчал, мох зеленел, вход зиял тёмным провалом, из которого не тянуло ни запахом, ни сквозняком. Просто дыра в земле, поросшая травой, укрытая лесом, забытая временем.
– Об этом нужно сообщить мастеру Корвину, – закончила Луна, и её голос обрёл решительность. – Он определит, насколько это серьёзно, и при необходимости передаст информацию Гильдии авантюристов.
Я кивнул, запоминая расположение руин по ориентирам. Берёза в двадцати шагах на юго-восток, замшелый валун с рыжим пятном лишайника слева, ручей, журчащий где-то за холмом.
– Пойдём, – сказал я, разворачиваясь к тропе. – Отведу тебя обратно.
Луна бросила последний взгляд на руины, потом догнала меня, и мы зашагали по звериной тропе, петляющей между стволами. Лес сомкнулся за нашими спинами, скрывая камень и темноту зияющего входа.
* * *
На третий день после прогулки к руинам, Луна ждала меня на нашем привычном месте у озера.
Девушка сидела на валуне, подтянув колени к груди, и смотрела на воду. Лук лежал рядом, колчан был полон, кожаная куртка расстёгнута. Последние лучи солнца, пробиваясь сквозь кроны, золотили её профиль, подчёркивая тонкую линию скул и упрямый изгиб подбородка.
Она услышала мои шаги и обернулась. Улыбка вспыхнула и тут же погасла, сменившись выражением, которое я не сразу распознал. Что-то горько-сладкое, как терпкий привкус лунной смородины, радость пополам с грустью.
– Завтра мы уезжаем, – сказала она прежде, чем я успел сесть. – На рассвете.
Я опустился на камень напротив, положив котомку у ног. Внутри лежал небольшой свёрток, обёрнутый влажным мхом, но я не торопился его доставать.
– Полевое задание закончилось?
– Мастер Корвин объявил вчера вечером. Шесть недель вышли. Завтра утром собираем лагерь и двигаемся к тракту, оттуда караваном до Академии. Десять дней пути, если погода не подведёт, – она сорвала травинку и начала плести из неё узелок, привычное действие почти без участия разума, которое я видел у неё каждый раз, когда она нервничала. – Экзамены через две недели после прибытия. Потом каникулы, если не провалюсь. Потом четвёртый курс.
– Не провалишься, – ободряюще улыбнулся я.
– Откуда такая уверенность? – Луна посмотрела на меня искоса, и в серо-зелёных глазах мелькнула тень улыбки.
– Потому что ты единственная из всего отряда, кто за шесть недель ни разу не позволил лесу застать себя врасплох. Это стоит любого экзамена.
Травинка в её пальцах замерла. Луна смотрела на меня, и румянец медленно поднимался от шеи к скулам, заливая щёки мягким розовым оттенком, который вечерний свет превращал в золотистый.
– Спасибо, – сказала она тихо. – За всё. За варана, за цветы, за разговоры. За то, что показал, каким может быть лес, когда относишься к нему с уважением.
Я кивнул, принимая слова, и потянулся к котомке. Свёрток лёг на ладони увесистым, влажным комочком, от которого поднимался еле уловимый аромат – медовый, с лёгкой горчинкой, будто кто-то смешал рассветную росу с тёплой смолой.
Я развернул мох.
Цветок лежал внутри, окружённый мелкими каплями конденсата, блестевшими в последних лучах солнца. Стебель был толстым, мясистым, покрытым мелкими серебристыми ворсинками. Бутон раскрылся тремя лепестками, каждый размером с три пальца. Внешняя сторона лепестков была тёмно-синей, почти чёрной, а внутренняя переливалась, меняя оттенок от лазурного до фиолетового при каждом повороте. В самом центре, среди тычинок, матово поблёскивала капля густого нектара, похожего на расплавленное серебро.
Я протянул цветок Луне.
– Подарок. На прощание.
Она приняла его обеими руками, осторожно, как принимают что-то хрупкое и бесценное. Поднесла к лицу, вдыхая аромат, и вдруг замерла, её глаза распахнулись, зрачки расширились, рот приоткрылся.
– Вик… – голос осел до шёпота. – Это же Звёздный Венец. Где… как ты…
Она перевела взгляд с цветка на меня, и в её глазах было неверие, перемешанное с восторгом, который она не пыталась скрыть.
– Ты хоть понимаешь, что это такое? Я видела его только в книгах на картинках! – Луна выпрямилась, прижимая цветок к груди. – Звёздный Венец, основной компонент для зелья укрепления магического ядра! В Академии за один такой цветок платят до сорока золотых, и то найти его почти невозможно, он растёт только в местах с идеальным балансом лунной и солнечной маны, и цветёт раз в сезон, всего три ночи подряд. Но… у меня ничего нет взамен.
Я нашёл его у Чёрного вяза, в одну из поздних медитаций. Описание попалось в записках Сорта, среди страниц, посвящённых редким катализаторам, и когда я увидел знакомый силуэт среди корней, Система подтвердила: качество превосходное, срезан в оптимальное время. Я сохранил его во влажном мхе, заряженном маной из магической глины, и носил в котомке, дожидаясь этой встречи. Все же я знал что рано или поздно, но мы расстанемся, и неплохо было бы чем-то отблагодарить девушку.
– Рад, что тебе пришлось по вкусу, – сказал я. – А взамен ничего и не нужно, это ведь подарок.
Луна посмотрела на меня долгим взглядом, в котором что-то менялось, плавно и неотвратимо, как течение подводного ключа, пробивающего себе дорогу сквозь камень. Потом её губы сжались в тонкую линию, и она полезла в карман куртки.
– Знаю, – произнесла она с упрямой интонацией. – Но я так не могу. У меня нет ничего равноценного, кроме…
Она вытащила из кармана что-то маленькое, плоское, зажатое между большим и указательным пальцами, и протянула мне на раскрытой ладони.
Старая монета, потемневшая от времени, с неровными краями, словно отчеканенная вручную. Размером чуть больше обычной серебряной, но толще и тяжелее. На аверсе угадывался профиль, стёршийся до размытого контура, а на реверсе виднелись линии, которые могли быть рунами, буквами или просто орнаментом, настолько они потускнели.
Я взял монету. Пальцы ощутили холод металла, который был глубже, чем холод окружающего воздуха, словно предмет хранил в себе прикосновение места, куда никогда не попадает солнце.
И где-то на самом краю восприятия, там, где Усиленные Чувства переходили в чутьё, которое я ещё не до конца научился контролировать, мелькнул отголосок чего-то. Лёгкий, рассеянный, похожий на эхо голоса из соседней комнаты, приглушённый стенами и расстоянием.
Слабая, почти угасшая, но различимая, магия. Если знать, что искать.
– Эта вещь принадлежала деду моей матери, – Луна говорила, глядя на монету в моих руках. – Мама рассказывала, что он был странником, ходил по миру, собирал необычные предметы. Эту монету нашёл где-то далеко на востоке, в развалинах, которые даже местные обходили стороной. Мама говорила, что это сломанный артефакт. Она всю жизнь была уверена, что в нём скрыто что-то ценное, но починить его так никто и не смог. Ни ювелиры, ни алхимики. Артефактор в Академии сказал, что чувствует остаточную магию, но структура рун повреждена, и без оригинальной схемы восстановить их невозможно.
Она подняла глаза на меня.
– Может, у тебя получится. Ты ведь делаешь вещи, которые не должен уметь обычный лесной парень.
Я перевернул монету в пальцах, ощупывая каждую неровность, каждый стёртый завиток. Металл был незнакомым, серовато-голубым, с матовым блеском. Когда я поднёс её к лицу, Система мигнула, выбросив панель:
Объект: Неизвестный артефакт (повреждён).
Тип: Не определён.
Состояние: Неактивен. Остаточная магия: 3–7%.
Примечание: Для полного анализа требуется восстановление структуры.
Информации было мало, даже Система не могла идентифицировать сломанный предмет так же легко, как живое существо или растение. Но само наличие записи означало, что монета заслуживала внимания.
– Спасибо, – сказал я, убирая её в карман куртки, рядом с серебряным кулоном. – Я посмотрю, что можно сделать.
Луна кивнула, обхватив Звёздный Венец обеими руками. Лепестки медленно закрывались, реагируя на вечернюю прохладу, и переливы цвета гасли, уступая место глубокой синеве, похожей на ночное небо.
Мы молчали, слушая водопад, который журчал в наступающих сумерках ровно и непрерывно, будто рассказывал историю, у которой нет ни начала, ни конца. Свет менялся, золото уступало меди, медь переходила в серебро, и озеро отражало облака, подсвеченные снизу последним закатным заревом.
Луна поднялась с валуна. Посмотрела на меня, и я видел, как она собирается с духом, как слова формируются на губах и тут же отступают, уступая место чему-то более простому и честному.
Она шагнула вперёд и обняла меня.
Руки легли на плечи, ладони прижались к лопаткам. Она была чуть ниже меня. Тёмные волосы пахли лавандой и лесом, тем самым запахом, который преследовал меня с того дня, когда я нашёл синий платок на ветке.
Объятие длилось два удара сердца, может, три. Потом она отстранилась, приподнялась и коснулась губами моей щеки, легко и быстро, как крыло бабочки задевает лист.
– Удачи, лесной дух, – прошептала она, отступая. В серо-зелёных глазах блестела влага, которую она смахнула тыльной стороной ладони с небрежностью, за которой пряталось что-то очень настоящее. – Береги себя.
Она развернулась и пошла к тропе, ведущей к лагерю. Звёздный Венец она прижимала к груди левой рукой, правая покачивалась свободно, в такт шагам. Тёмный хвост волос мелькнул между стволами, потом исчез за поворотом тропы, и лес сомкнулся за ней, тихий и равнодушный, как будто ничего не произошло.
Щека горела.
Я стоял у озера, пока последний свет не угас за вершинами холмов. Монета лежала в кармане, тёплая от моего тела, и где-то на границе восприятия её отголосок магии пульсировал медленным ритмом.
* * *
К руинам я вернулся через два дня, на рассвете, когда роса ещё серебрила мох и паутину на кустарнике.
Шёл один. Торн был в лесу, занимался своими делами. Лук Борга покачивался за спиной, колчан полон, нож на поясе, мешочек с мазями в кармане. Стандартная экипировка для вылазки, ничего лишнего, ничего забытого.
Берёзу я нашёл по памяти, обогнул замшелый валун с рыжим пятном лишайника и вышел к стене, проступавшей сквозь зелёный ковёр растительности. Руины выглядели так же, как в первую нашу встречу: молчаливый камень, полуобрушенная крыша, тёмный провал входа.
Я присел у стены, вслушиваясь. Усиленные Чувства развернулись на полную мощность. Слух вылавливал каждый шорох, каждый хруст ветки в окрестных зарослях. Обоняние фильтровало запахи, отделяя влажный камень от прелой листвы и грибной сырости, поднимающейся откуда-то снизу.
Ни маны, ни угрозы. Ничего, кроме старого камня, поглощённого лесом.
Я достал из котомки масляный фонарь, высек огонь кресалом и зажёг фитиль. Тёплый свет разлился по каменной кладке, выхватив из полумрака детали, которые невозможно было разглядеть снаружи: полустёршийся орнамент на притолоке входа, желобок для стока воды вдоль основания стены, остатки металлических петель на дверном проёме, давно потерявшие створку.
Я шагнул внутрь.
Коридор оказался коротким, метров пять, с низким потолком, который заставлял пригибаться. Пол был земляным, утоптанным когда-то тысячами ног, а теперь покрытым тонким слоем пыли и крошки. Стены, сложенные из того же серого камня, были гладкими на ощупь, без трещин или сколов. Строители явно знали своё дело.
За коридором открылось помещение. Невысокое, квадратное, со стороной примерно в четыре шага. Потолок просел в одном углу, и сквозь щель между камнями пробивался корень дерева, толстый и корявый, свисающий в пустоту.
На полу лежали обломки каменных плит, когда-то покрывавших пол ровным мозаичным узором. По стенам тянулись остатки полок, выдолбленных в камне, пустые и пыльные.
Я обошёл комнату по периметру, водя фонарём вдоль стен. Ни ловушек, ни следов магии. Система молчала, не подсвечивая ничего опасного. Просто пустое помещение, из которого давным-давно вынесли всё, что представляло ценность.
Из первой комнаты вёл проход во вторую, поменьше, с полуобвалившимся потолком. За ней виднелась третья, от которой остались только две стены и груда щебня. Дальше проход был завален окончательно.
Обычные развалины. Остатки чего-то, что когда-то было жилым, может, заставой на лесной тропе, может, хижиной отшельника, построившего себе каменный дом посреди чащи. Лес медленно поглощал его, прорастая корнями сквозь кладку, засыпая листвой и землёй, и через пару столетий от строения не останется ничего, кроме россыпи камней под слоем мха.
Я вернулся к входу, загасил фонарь и присел на корточки у стены, давая глазам привыкнуть к дневному свету. Разочарование было лёгким, привычным; в прошлой жизни я находил десятки заброшенных строений в тайге, от зимовий староверов до полуразрушенных бараков незаконных лесозаготовителей. Большинство оказывались пустыми, лишёнными всего, что имело бы значение.
Тихий звук справа от входа я уловил не сразу. Скорее, почувствовал, чем услышал.
Между двумя камнями, в расщелине у обвалившегося края кладки, лежала лиса. Рыжая шкурка была тусклой, свалявшейся от пыли и грязи, хвост, обычно пушистый, повис мокрой сосулькой. Молодая, небольшая, из тех, что водились на окраинах Предела и обычно избегали людей.
Её правая задняя лапа была зажата.
Я присмотрелся внимательнее. Камень, сместившийся при обвале потолка, придавил конечность между двумя плитами. Лиса не дёргалась, не рвалась – лежала, прижав уши к голове, и только изредка издавала тихий сиплый скулёж, едва слышный, будто горло давно отказало.
Морда была сухой, нос потрескался, шерсть вокруг глаз слиплась. По впалым бокам и тому, как проступали рёбра сквозь тусклый мех, было видно – зверёк пролежал тут не меньше двух суток. Без воды, без еды. Своё она уже откричала, охрипла и теперь просто ждала. Её глаза, рыжевато-золотые, с вертикальными зрачками, смотрели на меня, ожидая, что я закончу ее страдания.
Система мигнула мягким голубоватым контуром:
Объект: Лесная лиса (молодая самка).
Ранг: Нет (не пробуждённая).
Состояние: Испугана, частичная травма правой задней конечности. Перелома нет, мягкие ткани повреждены.
Я опустился на одно колено, медленно, без резких движений. Лиса зашипела, обнажая мелкие зубы, но рваться не стала, видимо, поняла, что это бесполезно. Я протянул руку, остановив её в ладони от её морды, позволяя зверьку привыкнуть к запаху.
– Тихо, рыжая. Сейчас вытащу.
Камень, зажавший лапу, был тяжёлым, с острыми краями. Я обхватил его обеими руками, упёрся ногами в пол и потянул вверх, медленно, чтобы не дёрнуть лапу. Плита поддалась с влажным скрежетом, поползла в сторону, и лиса выдернула конечность, тут же отпрыгнув на три шага и припав к земле, глядя на меня исподлобья.
Лапа была цела, пальцы шевелились, но шерсть на подушечке стёрлась до розовой кожи, и между когтями виднелись следы запёкшейся крови. Я достал из мешочка баночку с мазью из каменного бархата, зачерпнул пальцем и протянул руку.
Лиса обнюхала мазь, дёрнула носом, потом осторожно лизнула, попробовав на вкус. Я воспользовался моментом и мягко нанёс состав на повреждённую подушечку стараясь делать как можно более мягко. Лиса было дёрнулась, но боль отступила почти мгновенно, каменный бархат работал как анестетик, и зверёк замер, позволяя мне закончить.
– Вот и всё, – я убрал баночку и отступил, давая лисе пространство.
Она поднялась на все четыре лапы, попробовала пострадавшую, потом встала на неё увереннее. Бросила на меня последний взгляд, и юркнула в заросли, мелькнув хвостом между стеблями папоротника.
Я вышел из области руин и двинулся к тропе, собираясь возвращаться. Солнце поднялось выше, лес гудел привычными звуками, и утренняя прохлада уступала тёплому, сосновому воздуху, пропитанному запахом смолы и прогретого мха. Даже как-то печально, что руины оказались, действительно, руинами. Я ожидал чего-то поинтереснее.
Лиса ждала меня на тропе. Она сидела в двадцати шагах от нее, аккуратно подобрав лапы, и смотрела в мою сторону, словно верный пёс. Когда я приблизился, она поднялась и потрусила по тропе, оглядываясь через плечо.
Я остановился, наблюдая. Лиса прошла ещё десяток шагов, остановилась, обернулась. Её хвост качнулся из стороны в сторону, и она коротко тявкнула, негромко, почти вопросительно.
Жест был таким очевидным, что я усмехнулся. Она звала за собой.
Я пошёл следом, держа дистанцию в десять шагов. Лиса вела меня уверенно, сворачивая с тропы в подлесок, огибая валуны и поваленные стволы, ныряя под низко висящие ветви. Маршрут петлял, уходя на восток, в ту часть леса, где я ещё не бывал.
Через двадцать минут заросли впереди стали гуще, сплетаясь в сплошную стену из переплетённых ветвей орешника, молодых ёлок и дикого шиповника, чьи колючие побеги цеплялись за одежду и царапали кожу. Лиса нырнула в узкий лаз между корнями, и я последовал за ней, пригибаясь, протискиваясь через плотные стены зелени.
Заросли расступились.
Я выпрямился и замер.
Прогалина была крошечной, шагов пятнадцать в поперечнике, со всех сторон окружённая густой стеной кустарника и молодых деревьев, сквозь которую едва пробивался свет. Зелёный полумрак обнимал это место, как ладони, сложенные чашей.
В центре поляны, на невысоком каменном постаменте, заросшем мхом, сидела статуя.
Лиса, вырезанная из серого камня с ювелирной тонкостью, каждая деталь проработана с таким вниманием, что казалось, зверёк просто замер на мгновение и вот-вот оживёт. Хвост обвивал передние лапы изящной спиралью, уши были настороженно подняты, а морда чуть повёрнута влево, будто прислушиваясь к чему-то за пределами этой поляны.
Вокруг постамента стояли маленькие каменные чаши, расставленные полукругом. В каждой лежал огарок свечи, оплывший до бесформенного комка потемневшего воска, покрытого пылью и паутиной. Свечи не горели давно, может, годы, может, десятилетия. Их фитили превратились в чёрные нити, утонувшие в воске.
Мох покрывал всё: и постамент, и чаши, и основание статуи, мягким изумрудным ковром, придававшим месту ощущение глубокого, нетронутого покоя. Между камнями проросли мелкие белые цветы, похожие на звёзды, рассыпанные по зелёному бархату. Воздух пах влажным камнем и чем-то сладковатым, цветочным, едва уловимым.
Я подошёл ближе, рассматривая статую. Камень был другим, нежели тот, из которого строили руины. Более светлый, мелкозернистый, с лёгким голубоватым оттенком. Резчик знал своё дело: в каменных глазах лисы играл отблеск, будто мастер вставил внутрь крошечные осколки кварца, уловившие свет, проникающий сквозь полог листвы.
У основания постамента, между двумя каменными чашами лежал предмет.
Небольшой, плоский, частично вросший в мох. Я присел и осторожно извлёк его, очищая от земли и зелёного покрова.
Овальная пластинка из того же голубоватого камня, что и статуя, размером с половину моей ладони.
Память прошлой жизни тут же подбросила образ – нагрудные обереги, какие носили эвенки. Видел такие в музее Хабаровска, когда ездил на конференцию егерей. Те же плавные линии, та же обтекаемая форма, рассчитанная на ношение у сердца.
На поверхности был вырезан контур лисы, свернувшейся кольцом, хвост прижат к носу. Линии были стёрты временем, но ещё различимы, чёткие и уверенные, выполненные рукой того же мастера.
Я взял оберег в руку, и пальцы ощутили покалывание, слабое, отдалённое, как эхо чужого голоса, долетевшее через пустые комнаты. Магия, тусклая и рассеянная, пропитала камень за столетия контакта с маной этого места, впиталась в его структуру, стала частью его сути.
Лиса сидела у края поляны и внимательно смотрела на меня. Рыжая шерсть лоснилась, раненая лапа твёрдо стояла на земле, мазь сделала своё дело. Золотистые глаза были спокойными, внимательными, без тревоги или страха.
Я опустился перед ней на корточки и протянул руку, ладонью вверх. Лиса понюхала мою ладонь, потом придвинулась ближе, и я осторожно коснулся её макушки, проведя пальцами по мягкой рыжей шерсти между ушами.
– Спасибо, рыжая.
Лиса прикрыла глаза на мгновение, принимая прикосновение, потом тряхнула головой, развернулась и скользнула в заросли, мелькнув хвостом. Через секунду шорох стих, и поляна вернулась в свою мягкую, зелёную тишину.
