Текст книги "Системный Друид. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Протоиерей (Ткачев)
Соавторы: Оливер Ло
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)
Глава 3
Мастерство не пропьешь
Борг был тяжёлым – это первое, что я оценил, ухватив его под мышки и начав тащить к двери. Охотник весил раза в полтора больше меня, мышцы под рыхлой от запоя плотью были литыми, и даже в бессознательном состоянии он заполнял собой пространство так, что я едва протискивался в дверной проём, волоча его за собой.
К счастью, Борг не был полностью в отключке. Когда прохладный воздух с улицы лизнул ему лицо, он замычал, разлепил глаза и начал переставлять ноги, пусть вяло, заплетаясь и цепляясь мысками сапог за доски крыльца, но всё-таки переставлять. Без этого я бы громилу просто не вытащил.
– Ку… куда? – прохрипел он, мотнув головой.
– На свежий воздух.
Соседка через улицу, развешивавшая бельё, застыла с мокрой рубахой в руках, глядя на нас с отвисшей челюстью. Мальчишка у забора выронил палку, которой ковырял землю. Я перехватил Борга поудобнее и потащил к бадье с дождевой водой, стоявшей у крыльца.
Борг, видимо, уловил направление моего движения, потому что попытался упираться, его руки загребли воздух, а сапоги заскользили по мокрой траве.
– П-погоди…
Ну конечно, взял и остановился.
Одним рывком наклонил его вперёд и окунул голову в бадью по самые уши.
Бадья была полной, вода, набравшаяся за последние дожди, оказалась холодной и мутноватой от листвы, упавшей с каштана. Борг забился, руки его взметнулись, расплёскивая воду веером, мокрые ладони хлопнули по краю бадьи, пытаясь оттолкнуться.
Кулак мелькнул у моего уха, но я качнул голову влево, пропуская его мимо, и продержал охотника под водой ещё пару секунд, прежде чем за шиворот вытянул обратно.
Борг выпрямился, с него текло ручьями. Глаза выкатились из орбит, мокрая борода свисала неровными сосульками, рот хватал воздух, как у выброшенного на берег сома. Он развернулся ко мне, красный, трясущийся от холода и ярости, занося кулак.
Я сделал шаг назад, просто дал ему пространство для замаха, который, ожидаемо, никуда не попал. Борг пошатнулся, ноги подломились, и он тяжело сел прямо на землю, плюхнувшись задом в лужу, натёкшую из бадьи.
– Ты… – он ткнул мокрым пальцем мне в грудь, – … ты спятил?
– Посиди, подыши. Через минуту полегчает.
Борг посидел. Даже подышал, надо же. Через минуту, действительно, полегчало, по крайней мере, взгляд перестал плавать, а руки опустились на колени. Холодная вода выбила из него тот полуобморочный ступор, в котором мужчина провёл последние дни. Теперь охотник сидел на мокрой земле у собственного крыльца, моргая, как человек, которого вытащили из тёмного подвала на свет.
– Вик? – он сфокусировал взгляд на мне, щурясь от яркого неба. – Какого демона ты тут делаешь?
– Помогаю, – пожал я плечами.
– Не просил.
– Заметно.
Калитка соседнего двора скрипнула, и на дорожку вышла крепкая женщина лет сорока, с широким загорелым лицом и тёмными волосами, убранными под холщовый платок. Её руки были перепачканы мукой, а на фартуке белели свежие пятна от теста.
– Борг, ты живой? – она остановилась у ограды, вытирая ладони о подол. – Я второй день стучу, тебе еду ношу, а ты заперся, как сурок в норе.
Борг крякнул, отворачиваясь.
– Живой, Хельга. К сожалению.
Женщина перевела взгляд на меня, и в её глазах промелькнула торопливая смущённая благодарность.
– Чем помочь, парень? Вижу, тебе с ним одному придётся нелегко.
– Рассол есть? – спросил я. – Огуречный или капустный, без разницы. И если можно ванну ему организовать, горячую.
Хельга кивнула с деловитостью женщины, привыкшей действовать, когда мужчины раскисают.
– Рассол найду. Бочка с капустным в погребе. Ванну затоплю у себя, у Борга в доме и так… – она покосилась на распахнутую дверь, из которой тянуло перегаром, – ну, сам видишь.
Женщина ушла быстрым шагом, и я вернулся к Боргу, который сидел на том же месте, обхватив колени мокрыми руками.
Следующие часы превратились в неотступную осаду. Рассол Хельга принесла через десять минут, целый кувшин, мутный, солёный, с плавающими укропными зонтиками. Борг выпил первую кружку с гримасой отвращения, вторую уже молча, а после третьей его лицо приобрело чуть более человеческий оттенок вместо синюшной бледности. Я заставил его выпить ещё две кружки обычной воды, прежде чем позволил встать.
С ванной вышло дольше. Хельга разожгла печь в своей бане, приземистой бревенчатой пристройке за её домом, я помог натаскать воды из колодца. Женщина нагрела баньку до такой температуры, что от деревянной лохани поднимался густой пар. Борг упирался на каждом шагу, бормотал что-то про «оставьте в покое» и «сам разберусь», однако упирался вяло, на выдохе, как зверь, который уже понял, что из ловушки не выбраться, и просто тянет время.
Я завёл его в баню, усадил в лохань и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если он решит утонуть. Борг просидел в горячей воде почти час, судя по плеску и изредка доносившимся невнятным ругательствам, скрёб себя мочалкой так, будто снимал шкуру. Я тем временем вернулся в его дом и открыл все окна настежь, вымел мусор с крыльца, вынес пустые бутылки и прокисшие миски. Воздух начал двигаться, вытягивая застоявшуюся вонь и впуская запах каштановых листьев с улицы.
Когда Борг вылез из лохани, мокрый и красный, как варёный рак, он выглядел другим человеком. Перегарный дух ушёл, уступив место запаху щёлока и берёзовых веников. Борода стала чище, глаза смотрели ясно, пусть и с прищуром от головной боли, засевшей в висках тупым гудением.
Хельга принесла чистую рубаху. Борг натянул её молча, кивнув женщине, и сел на лавку у стены бани, уперев локти в колени.
К глубокой ночи, когда деревня давно затихла и только собаки изредка лаяли друг другу через заборы, мы втроём сидели в доме Борга за столом, который я протёр до скрипа. Хельга пришла с горшком, завёрнутым в тряпицу, и когда она сняла крышку, по комнате поплыл густой сложный аромат томлёного мяса с травами и корнеплодами, от которого рот наполнился слюной мгновенно, а к нему примешивалось что-то медовое, сладковатое, от чего хотелось закрыть глаза и вдыхать, пока лёгкие не лопнут.
Настоящее домашнее рагу, приготовленное руками, которые знали, сколько соли нужно бросить, когда добавить лавровый лист и на какой минуте подложить дров, чтобы жар был ровным. Мясо распадалось от прикосновения ложки, овощи сохранили форму, но стали мягкими, впитав весь вкус бульона. Картошка, нарезанная крупными дольками, чуть подрумянилась по краям.
Борг ел молча, сосредоточенно, тем особым молчанием голодного человека, который не тратит силы на слова. Хельга сидела напротив, подперев щёку кулаком, наблюдая за ним с выражением спокойной заботы.
Я расправился со своей порцией быстро и откинулся на стуле, давая желудку время принять горячую еду. Борг потянулся за добавкой, и Хельга налила ему ещё, до краёв глиняной миски, щедро и без вопросов.
– Ты хорошо готовишь, – сказал я Хельге. – Сразу чувствуется рука мастерицы. Спасибо за вкусную еду!
Женщина чуть зарделась, поправляя выбившуюся прядь под платком.
– Не за что. Да я как-то привыкла. Одна живу уже семь лет, с тех пор как мужа лихорадка забрала, – она нервно потёрла костяшки пальцев. – Детей бог не дал, вот и кручусь сама. Коза, огород, пара кур. Пироги пеку, на рынке торгую, когда сезон. Справляюсь, грех жаловаться.
Она помолчала, глядя на Борга, который уткнулся в миску.
– Борг мне всегда помогал. Забор поправить, крышу подлатать, дров наколоть. Мужская рука в хозяйстве нужна, а просить чужих мужиков неловко – языки пойдут. Борга даже просить не надо было, сам увидит, придёт, сделает, уйдёт. Без лишних слов, – Хельга перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое и печальное одновременно. – Тяжело мне видеть его таким, парень. Он ведь крепкий мужик, сильный. А тут сидит, как подбитая птица, крылья сложил и глядит в стенку. Гарет этот его доконал, и звероловы ещё эти…
– Хельга, – Борг поднял голову, и в его голосе прорезались остатки прежней жёсткости. – Хватит обо мне, как о покойнике.
– А ты и не покойник, – она посмотрела на него прямо, без уступки. – Покойников я не кормлю. Кормлю живых, которым нечего есть, потому что они забыли, для чего существует печь.
Борг хмыкнул и вернулся к еде, но я заметил, как уголок его рта дрогнул, едва уловимо, на секунду, и тут же разгладился.
Хельга ушла ближе к полуночи, забрав пустой горшок и оставив на столе ломоть хлеба, завёрнутый в чистую тряпицу. Она попрощалась коротко, без лишних слов, кивнув мне и задержав взгляд на Борге чуть дольше, чем требовалось. Дверь за ней закрылась мягко.
Борг уставился на пламя масляной лампы, мерцавшее на столе. Его лицо в этом свете выглядело старше, чем при дневном, тени залегли в морщинах глубоко.
Я расстелил овечью шкуру на лавке у стены и лёг, подложив котомку под голову. Домой возвращаться по такой темени не было смысла. Борг какое-то время сидел неподвижно, потом тяжело поднялся и ушёл на свою кровать за дощатую перегородку. Скрипнули доски, зашуршало одеяло.
Глубокий сон без сновидений пришёл быстро.
Петух за стеной заорал в темноте перекатистым горловым криком, от которого я подскочил на лавке ещё до того, как мозг успел проснуться. Тело среагировало привычкой, выбросило из горизонтали в вертикаль, руки нашли сапоги, ноги влезли в них ещё на автомате.
За перегородкой Борг храпел, густо и ровно, как кузнечный мех.
Я подошёл к его кровати и потряс за плечо. Охотник замычал, перевернулся на другой бок и натянул одеяло до ушей. Я потряс сильнее, и Борг наконец разлепил один глаз, мутный и злой.
– Какого…
– Вставай. Пора.
– Пора куда? – он уткнулся лицом в подушку. – Отвали, парень. Голова раскалывается.
– Именно поэтому и вставай. Пробежка, лучшее лекарство от похмелья.
Борг повернулся ко мне, и оба его глаза были теперь открыты. В них горело раздражение.
– Пробежка?
– Подъём.
Я стянул с него одеяло, и утренний холод тут же вцепился в его кожу. Борг зарычал, по-настоящему, утробным звуком. Но я уже шёл к двери, распахивая её настежь, впуская в дом серый предрассветный свет и запах росы.
Борг сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел на меня с выражением человека, который всерьёз обдумывает убийство, но пока не нашёл подходящий предмет.
– Слушай, щенок, – он заговорил тихо, и от этого стало зябко. – Ты кто такой, чтобы мне указывать⁈
– Тот, кто видит, что ты сдался, – я прислонился к дверному косяку, скрестив руки. – Сын ушёл, мужики в таверне шепчутся, граф, может, пришлёт людей. И ты решил, что лучше утонуть в бутылке, чем встать и разобраться с проблемами.
Борг стиснул зубы, желваки перекатились под кожей.
– Ты ничего обо мне не знаешь.
– Знаю достаточно. Знаю, что жизнь иногда загоняет в угол, и кажется, что кроме выпивки ничего не осталось. Но это проходит, если найти в себе силы подняться и сделать хотя бы один шаг.
Я выдержал паузу, давая словам дойти. Потом добавил, тише, но с нажимом:
– Ты лучший охотник в Вересковой Пади. Мужик, которого уважает каждый, от бакалейщика до кузнеца. Хочешь похоронить себя заживо из-за сбежавшего мальчишки? С каких пор здоровый лоб падает из-за пары проблем? И какой пример ты подаешь?
Борг побагровел. Он поднялся с кровати, и я увидел, как сжались его кулаки, как напряглись плечи под мятой рубахой. Охотник двинулся ко мне тяжёлым грузным шагом, налитым похмельем и злостью.
– Повтори, – процедил он. – Повтори про мальчишку.
Я развернулся и вышел на крыльцо, перепрыгнул через ступени и побежал мелкой рысцой, ровно настолько быстро, чтобы Борг мог видеть мою спину. Расчёт оказался верным, потому что за спиной тут же раздался грохот сапог по доскам крыльца, потом по утоптанной земле дорожки, а потом послышалось тяжёлое хриплое дыхание загнанного зверя, который бежал за мной по улице Вересковой Пади, мимо спящих домов с закрытыми ставнями.
– Стой, сопляк!
Я прибавил. Борг прибавил следом, его длинные ноги молотили по земле с упорством кузнечного молота. Он бежал тяжело, раскачиваясь, задыхаясь после недель пьянства, но бежал, потому что злость гнала его вперёд, а злость была в эту минуту лучшим топливом, какое только можно придумать.
Мы миновали крайние дома, вырвались за ограду, добежали до опушки, где тропа ныряла в молодой березняк. Утренний лес обступил нас прохладной тишиной, нарушаемой только топотом и хрипами Борга.
Ручей показался через четверть часа, холодный и прозрачный, бегущий по каменистому ложу между замшелых валунов.
Я остановился на берегу, развернувшись к Боргу. Охотник добежал и встал в трёх шагах, упёршись руками в колени, тяжело дыша открытым ртом. Пот градом катился по его лицу, рубаха потемнела и прилипла к телу.
Он выпрямился, шагнул ко мне, занося руку для захвата.
Я отступил вбок коротким скользящим движением, пропуская его мимо себя, и, подставив ногу, толкнул в спину.
Борг не удержал равновесия. Подошвы скользнули по мокрым камням на берегу, и охотник с размаху плюхнулся в ручей, подняв фонтан ледяных брызг. Вода здесь доходила до пояса, и Борг оказался по грудь в потоке, который обжигал холодом даже через одежду.
Он сидел в ручье, ошарашенный, мокрый, с листом дерева, прилипшим к плечу, и смотрел на меня расширенными глазами, в которых злость боролась с изумлением.
– Ты… ты это нарочно?
– Ты за мной полдеревни пробежал, – я присел на валун, положив локти на колени. – Значит, ноги работают, лёгкие тоже, и жить ты ещё хочешь, раз собирался мне врезать. Борг, ты здоровый мужик в расцвете сил. Хватит жалеть себя.
Охотник сидел в воде ещё секунд десять. Потом фыркнул, утёрся рукавом и выбрался на берег, отряхиваясь, как собака после купания. Сел на соседний валун, раздвинув колени и упёршись кулаками в камень.
Молчание длилось долго, нарушаемое только журчанием ручья и пением какой-то пичуги в кронах.
– Он всё равно ушёл, – произнёс Борг глухо, глядя в воду. – Мой сын. Моя кровь. Ушёл к людям, которые отравили Хранителя и чуть не убили тебя. К тем, кто не уважает ни лес, ни людей, что ниже их сословия.
– Ушёл, – согласился я. – И сейчас ты ничего с этим не сделаешь. Но можешь сделать кое-что для себя. Привести дом в порядок. Вернуться к работе. Показать деревне, что Борг из Вересковой Пади стоит на ногах, и плевать на тех, кто шепчется за спиной.
Охотник поднял на меня тяжёлый взгляд.
– Кстати о деле, – я позволил разговору повернуть в нужное русло, – зачем я вообще пришёл к тебе. Мне нужен лук. Хороший, под мою руку. Фрам сказал, что ты единственный в Пади, кто умеет их делать.
Борг моргнул, и на его лице проступил тот непроизвольный интерес, который я замечал у бывалых мастеров, когда разговор касался их ремесла.
– Ты пришёл вытаскивать меня из запоя… ради лука?
Я покачал головой.
– Я пришёл потому, что знаю, каково это, когда кажется, что стены сомкнулись и выхода нет. Видел такое раньше. Переживал сам. А лук, это повод, потому что смотреть, как лучший охотник гниёт в собственном доме, я закрывать глаза не собирался.
Борг усмехнулся, впервые за всё утро, криво и горько, но усмехнулся.
– Много ты можешь знать в шестнадцать, парень? Переживал он, тоже мне!
Я промолчал. Ответ лежал на поверхности, и именно поэтому его лучше было не давать.
Охотник поскрёб подбородок, ощупывая бороду, потом вздохнул, длинно и тяжело, выпуская из лёгких то, что копилось неделю. Плечи расправились, спина выпрямилась. Перемена была едва заметной, но я видел, как меняется постановка тела, как возвращается к нему та хищная собранность, которую я запомнил по первой встрече у ворот деревни.
– Ладно, – сказал Борг, поднимаясь с валуна и отжимая полу рубахи. – Пойдём. Покажу тебе мастерскую.
Мастерская Борга занимала бревенчатый сарай-пристройку за домом, с широкими дверьми и крошечным окошком под самой крышей. Внутри пахло деревом, воском и льняным маслом, тем густым тёплым запахом, какой бывает в столярках, где работа не прекращается годами.
Вдоль стен на деревянных колышках висели заготовки, длинные планки из разных пород, высушенные до звонкого состояния. На верстаке лежали инструменты: рубанки, стамески, ножи для скобления коры, мотки жил и пучки конского волоса. В углу стояла бочка с водой, в которой вымачивались полосы бересты.
Борг окинул мастерскую хозяйским взглядом, и я видел, как его руки чуть расслабились, пальцы перестали сжиматься в кулаки. Это было его место, территория, где он чувствовал себя уверенно.
– Сядь, – он указал на колоду у верстака. – Прежде чем начинать, мне нужно понять, для чего тебе лук.
Я сел, положив руки на колени.
– Охота, может, защита. У меня проблемы с теми, кто на дистанции. Мне нужно что-то, что бьёт точно и сильно, но при этом лёгкое, чтобы не мешало двигаться через густой подлесок.
Борг кивал, слушая, его глаза сузились, перебирая варианты.
– Какая у тебя рабочая рука?
– Правая.
– Встань. Вытяни левую руку вперёд, ладонью от себя.
Я поднялся и выполнил указание. Борг подошёл ближе, приложил к моей руке полоску бересты, отмечая расстояние от кончиков пальцев до плеча. Потом измерил размах рук, ширину ладони и длину пальцев, бормоча себе под нос цифры.
– Рука длинная для твоего роста, – заметил он, откладывая бересту. – Хорошо. Длинный замах, значит, длинный лук, больше энергии в тетиве. Теперь покажи силу хвата.
Мужчина протянул мне деревянный брусок толщиной в запястье. Я сжал его, вкладывая усилие. Борг попробовал вытянуть, кивнул.
– Неплохо. Для твоего возраста даже хорошо, – он прошёлся вдоль стены, перебирая заготовки, трогая каждую ладонью, проверяя гибкость и текстуру. – Тис был бы идеален, но тут его нет. Ясень подойдёт. Прочный, гибкий, хорошо держит натяжение. Для твоей силы хвата я возьму заготовку чуть потолще стандартной, чтобы лук не вибрировал при стрельбе, а сужения к плечам сделаю плавнее, для мягкого хода.
Он снял с колышка длинную планку светлого дерева, чуть изогнутую, с едва заметным рисунком волокон, похожим на застывшие потоки воды. Положил её на верстак и взял рубанок.
– Тетива, – продолжал Борг, начиная снимать стружку размеренными точными движениями. – Для охоты в Пределе нужна жила, витая, в три слоя. Шёлк бьёт точнее, но рвётся от сырости, а в лесу сырость повсюду. Жилу из оленьих сухожилий я заготовил ещё осенью, она выдержит натяжение втрое больше, чем конский волос.
Стружка падала на пол тонкими золотистыми лентами, и мастерская наполнялась ароматом свежеструганного дерева. Борг работал молча, сосредоточенно, его руки двигались с той уверенностью, которую даёт многолетняя практика. Планка постепенно обретала форму лука, сужаясь к концам, утолщаясь к рукояти.
– Подойди, – он кивнул мне, протягивая заготовку. – Возьми, как будешь держать.
Я взял лук за середину. Тёплое от его рук дерево, гладкое, с приятной текстурой. Борг наблюдал, как я устраиваю хватку, потом забрал заготовку и сделал несколько дополнительных проходов рубанком в области рукояти, углубляя выемки под пальцы.
– Стрелы, – он перешёл к соседнему верстаку, где лежали пучки ровных деревянных древков. – Для мана-зверей нужны тяжёлые, с глубоким проникновением. Древко из берёзы, оно плотнее ясеня и лучше держит наконечник. Оперение ставим из перьев орлана, три пера на стрелу, под углом, чтобы закручивалась в полёте.
Он взял одно перо из связки, висевшей на стене, длинное, серо-белое, с жёсткой осью.
– Вот, смотри. Перо разрезаешь вдоль оси пополам, выбираешь ту половину, где ворсинки загибаются вправо, для правой закрутки. Приклеиваешь рыбьим клеем, закрепляешь ниткой и обрезаешь ровно, чтобы все три пера были одной длины.
Его пальцы работали быстро, демонстрируя каждый шаг. Я следил, запоминая последовательность, угол наклона пера, расстояние от хвостовика, способ обмотки.
В полдень скрипнула дверь мастерской, и на пороге появилась Хельга с накрытым полотенцем горшком и глиняным кувшином. Запах свежих пирогов с капустой пробился сквозь стружечную пыль, заставив Борга поднять голову от работы.
– Не буду мешать, – сказала Хельга, ставя горшок и кувшин на край верстака, свободный от инструментов. – Поешьте, пока горячее.
Она оглядела мастерскую быстрым взглядом, задержавшись на Борге, который стоял с рубанком в руке и стружкой в бороде, потом улыбнулась мне, коротко и благодарно, и ушла, прикрыв за собой дверь.
Пироги оказались отличными: тонкое хрустящее тесто, щедрая начинка с капустой, яйцом и укропом. В кувшине был квас, кисловатый, холодный, с лёгким привкусом мёда.
Борг оживился. Цвет лица вернулся к нормальному, движения стали быстрее, увереннее. Мужчина говорил о дереве, о тетивах, о разных конструкциях луков с увлечением человека, который наконец нашёл слушателя после долгого молчания.
– Мать Гарета умерла при родах, – произнёс он вдруг, остановив рубанок на середине движения. Слова упали в тишину мастерской тяжело. – Целитель сказал, ребёнок слишком крупный, она слишком маленькая. Я стоял за дверью и слушал, как она кричит. Потом крик прекратился, а вместо него заплакал ребёнок.
Он смотрел на заготовку в своих руках, но видел что-то другое, далёкое и давнее.
– Я один растил его. Как умел. Учил стрелять, ходить по лесу, выслеживать добычу. Думал, вырастет охотником, как я, как мой отец, – Борг провёл большим пальцем по волокнам дерева. – А он рос упрямым и злым, с кулаками наперевес. Бил мальчишек, которые были меньше. Врал, когда ловили. Я лупил его ремнём, ставил на горох, запирал в сарае. Ничего не помогало. Он просто становился хитрее и злее.
– Все взрослеют по-разному, – сказал я, подбирая древко стрелы и проверяя его на ровность, прокатывая по ладони. – Одним хватает отцовского ремня, другим нужно сломать себе лоб, чтобы научиться смотреть под ноги. Гарет ещё молод. Рано или поздно возьмётся за голову.
Борг посмотрел на меня с усталым скептицизмом, но спорить не стал.
Работа продолжалась до вечера. К закату лук обрёл окончательную форму, и Борг, разогрев дерево над жаровней, согнул его в плавную дугу, закрепив концы в специальном зажиме для просушки. Потом надел тетиву, витую из оленьих жил, и протянул мне.
Лук лёг в руку так, будто был для неё создан. Рукоять идеально совпала с обхватом ладони, выемки под пальцы позволяли менять хватку без потери контроля. Отполированное до матового блеска дерево несло по всей длине тонкий вырезанный узор, переплетение листьев и ветвей, похожее на корни старого дуба. Грубоватый мужской рисунок, без вычурности, идеально вписывающийся в стиль Предела.
– Листья дуба, – Борг кивнул на узор. – Знак Хранителя. Подумал, внуку Торна пойдёт.
Я провёл пальцем по резьбе, чувствуя каждую линию, вырезанную уверенной рукой мастера.
– Спасибо.
– Спасибо потом скажешь, когда попадёшь хоть куда-нибудь, – Борг хмыкнул и скрестил руки на груди. – Ты вообще стрелять-то умеешь?
– Пробовал недавно. Плохо.
– Плохо, значит, – охотник оглядел мастерскую, и его взгляд остановился на связке учебных стрел в углу. – Пойдём. До темноты ещё есть время, покажу тебе пару вещей.
Поляна за мастерской оказалась оборудованной для стрельбы: бревно с нарисованным углём кругом стояло у дальнего края, на расстоянии двадцати шагов. Борг разметил дистанцию пятками, воткнул в землю прутик на отметке «десять» и повернулся ко мне.
– Стойку ты, судя по всему, уже знаешь. Кто учил?
– Друг. Из Академии.
– Академики… – Борг покачал головой. – Ладно, стойка у тебя правильная, еще в мастерской увидел. Теперь слушай внимательно, потому что повторять дважды я не люблю.
Он забрал у меня лук, наложил стрелу и натянул тетиву в одном слитном движении, таком естественном, будто лук был продолжением его тела. Борг целился две секунды, потом пальцы раскрылись, и стрела вонзилась в центр мишени с сухим стуком.
– Главная ошибка новичков, – он обернулся ко мне, – целятся стрелой. Стрела летит туда, куда смотрит твоё тело. Стопы, бёдра, плечи, всё должно указывать на цель. Стрела просто следует за тобой.
Я взял лук, наложил стрелу и выстроил стойку. Борг обошёл меня кругом, поправляя мелочи, толкнул левое плечо чуть вперёд, опустил правый локоть на два пальца, ткнул коленом под мою левую ногу, корректируя постановку.
– Тяни. Плавно. Локоть правой руки на уровне уха.
Я потянул. Тетива загудела под пальцами.
– Выдохни наполовину. Задержи. Теперь отпусти, мягко.
Стрела ушла. Мишень она задела по краю, вырвав щепку из бревна.
– Уже лучше, чем ничего, – Борг кивнул без улыбки, но в его голосе проскользнуло одобрение. – Ещё раз. И запомни: при стрельбе в лесу у тебя редко будет время для правильной стойки. Учись стрелять из любого положения. С колена, из-за дерева, на бегу. Сначала точность, потом скорость. Скорость без точности – просто шум.
Я стрелял снова и снова, пока руки не загудели от нагрузки. Борг стоял рядом, поправлял, показывал, иногда перехватывал лук и демонстрировал приём, который словами объяснить было трудно.
– Ветер, – он поднял палец, ловя воздушный поток. – В лесу ветер непредсказуем, отражается от стволов, закручивается в оврагах. Научись чувствовать его щекой, он подскажет, куда сместить прицел. Вот так, четверть ладони влево.
Стрела вонзилась в мишень на два пальца правее центра. Прогресс был медленным, но ощутимым.
Между выстрелами мы продолжали разговаривать, и я убеждался в том, что знал с самого начала. Борг был хорошим человеком, прямым и честным, с жёсткими принципами и мягким сердцем, которое он прятал под бронёй угрюмости. Он говорил о лесе с тем же уважением, что и Торн, только проще, без философских обертонов, с практичностью человека, который кормит семью тем, что добудет.
Когда солнце окончательно скрылось, Борг убрал стрелы в колчан и посмотрел на небо.
– Хватит на сегодня. Руки дрожат, значит, мышцы запомнили движение. Завтра будет легче.
Мы шли обратно к дому, и Борг молчал, погружённый в мысли. У крыльца он остановился и посмотрел на свой дом, будто видел его впервые: облупившиеся ставни, ржавые петли, бурьян в палисаднике.
– Вот я и один, – произнёс мужчина негромко, обращаясь, скорее, к каштану над головой, чем ко мне. – Гарет ушёл, дом пустой. Вечером сидишь у печки и слушаешь, как мыши скребутся. Тяжеловато, если честно.
Я посмотрел в сторону соседнего двора, где горел свет в окнах, и уловил запах свежего хлеба.
– А Хельга? – спросил я.
Борг повернул голову.
– А что Хельга? – недоуменно переспросил он.
– Борг, какая женщина просто так будет носить тебе еду каждый день? Горшки с рагу, пироги, квас. У неё свои заботы, своё хозяйство, свои дела. Но она приходит, готовит, стирает, присматривает. Уже не первую неделю.
Охотник моргнул. На его обветренном лице проступила растерянность, которую я меньше всего ожидал увидеть у этого матёрого мужика.
– Да ну, – он хохотнул, коротко и неуверенно, как мальчишка, которого застали врасплох. – Она просто помогает. По-соседски. Что тут такого? Я ей тоже помогаю. Взаимовыручка и все такое, деревня-то небольшая. Где мы будем по одиночке?
– Смотри сам, – я пожал плечами, пряча усмешку. – Но она красивая женщина. Добрая. Одинокая. И кормит тебя так, будто ты ей дорог. Ты бы присмотрелся повнимательнее. Но ты и сам все знаешь, взрослый мужчина.
Борг открыл рот, закрыл и молча уставился на свои сапоги. Уши его порозовели, и даже в сумеречном свете это было заметно.
– Кстати, – я кивнул в сторону поляны за мастерской, откуда мы только что пришли. – Видел по пути, у тропы цветы растут. Лаванда, медуница. Красивые. Может, стоит отблагодарить Хельгу за всю ту еду, что она носила тебе и вчера, и сегодня?
Борг посмотрел на меня. Потом посмотрел на Хельгин дом. Потом снова на меня. И молча зашагал к поляне.
Я вошёл в его дом и сел за стол, где Борг оставил для меня пачку листов, исписанных его угловатым почерком, инструкции по уходу за луком, замене тетивы, хранению стрел. Рядом лежал небольшой свёрток с инструментами: маленький рубанок для правки древков, моток запасной жилы, баночка с воском для пропитки дерева и шило для работы с оперением.
Я листал записи, когда услышал шаги Борга на дорожке.
Через окно я видел, как охотник остановился у калитки Хельгиного дома. В его огромной руке зажат пучок полевых цветов, лаванда вперемешку с медуницей и ещё чем-то сиреневым, чего я не успел разглядеть. Борг стоял, переминаясь с ноги на ногу, и его широкие плечи были напряжены так, будто он собирался выйти на медведя с голыми руками.
Дверь Хельгиного дома открылась. Женщина вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук, увидела Борга, увидела цветы и замерла. Несколько секунд они стояли друг напротив друга в молчании.
Борг протянул цветы, и его рот двигался, произнося слова, которых я не слышал через стекло. Хельга приняла букет обеими руками, поднесла к лицу, и её губы дрогнули в широкой открытой улыбке, такой яркой, что она преобразила усталое лицо.
Она сказала что-то в ответ. Борг кивнул, переступая с ноги на ногу, большой, нескладный, как подросток на первом свидании.
Я отвернулся от окна, пряча усмешку.
Когда Борг вернулся, его лицо было спокойным и расслабленным, совсем другим, чем утром. Он сел напротив меня и сцепил руки на столе.
– Она пригласила на ужин, – произнёс он буднично, глядя в сторону. – Завтра.
– Отлично.
– Вик, – Борг посмотрел мне в глаза, прямо и серьёзно. – Ты мудр для своих лет. Откуда это в тебе, не понимаю, но… спасибо. За всё.
Я поднялся, закидывая котомку на плечо. Лук, обёрнутый в мягкую ткань, удобно лёг за спиной рядом с колчаном, который Борг вручил мне в довесок, набитый десятком стрел с железными наконечниками.
– Борг, – я остановился у двери. – Одна просьба.
– Ну?
– К бутылке больше не притрагивайся. И в трактир не ходи, лучше хозяйством займись. Ставни поменяй, дверь смажь, палисадник выполи. Нехорошо мужику в таком доме жить.
Охотник хмыкнул, потирая подбородок.
– Ишь посмотри, указывает мне, мальчишка…
– Мальчишка, который прав, – я улыбнулся ему. – Спокойной ночи, Борг.
Дверь закрылась за моей спиной. Вечерний воздух был прохладным и чистым, пах каштановым цветом и дымом из труб. Я зашагал по тёмной улице к тропе, ведущей к хижине Торна, ощущая приятную тяжесть нового лука за спиной и серебряный кулон во внутреннем кармане.
За домом Борга мелькнул тёплый свет из окна Хельги, и я подумал, что завтра в Вересковой Пади станет на два одиночества меньше.
