Текст книги "Системный Друид. Том 2 (СИ)"
Автор книги: Андрей Протоиерей (Ткачев)
Соавторы: Оливер Ло
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
Мана просела еще больше. Каналы горели сухим, саднящим огнём, и я качнулся, хватаясь за ствол ближайшего дерева.
Кабан уже развернулся, его безумные глаза вновь нашли меня, и мана-зверь рванул вперёд.
Я побежал через бурелом, петляя, перепрыгивая, ныряя. Лук бил по спине, колчан гремел оставшимися стрелами. За спиной раздавался грохот, сносимые деревья падали одно за другим.
Дважды я останавливался, разворачивался и стрелял. Первая стрела вошла в незащищённый участок за ухом, неглубоко, но наконечник с парализующей пастой остался в плоти. Кабан мотнул головой, стряхивая древко, но состав уже начал впитываться и действовать. Вторая стрела попала в шею, ниже каменного наплыва, и тоже засела, покачиваясь при каждом движении зверя.
Паралитик действовал, но медленно, слишком медленно для такой туши. Я видел, как движения кабана становятся чуть тяжелее, как задние ноги начинают волочиться на долю секунды дольше обычного. Доза была смешной для четвёртого ранга, две стрелы из пятнадцати – капля яда на тонну живого веса.
Нужно больше.
Я остановился за поваленным дубом, массивным, в два обхвата, и выхватил из котомки баночку с раздражающей пастой. Размазал остатки огневки по двум стрелам, добавляя к парализующему составу на наконечниках ещё и жгучий компонент. Потом развернулся и встал, целясь поверх дуба.
Кабан выскочил из-за елей, засыпанный хвоей и щепками. Его морда была перемазана землёй и смолой, из ноздрей текла сукровица. Левое плечо, где я разбил каменный нарост, пульсировало оранжевым светом, и каждый выброс сопровождался конвульсивной дрожью, от которой задние ноги подламывались.
Упор. Левая нога упёрлась в толстый корень дуба.
Разворот. Корпус повернулся, открывая линию стрельбы.
Тяга. Тетива загудела, пальцы оттянули её к скуле.
Спуск.
Стрела ушла и попала в шею, рядом с первой, углубляя рану. Кабан взревел, из его пасти вырвался фонтан бурой пены, и он ударил головой в ствол дуба с такой силой, что мои ноги оторвались от земли. Я перелетел через корень и приземлился на спину, колчан впился в поясницу.
Вторую стрелу с огневкой я выпустил уже лёжа, навскидку, целясь в открытую пасть. Наконечник вошёл в мягкое, ничем не защищенное нёбо, и кабан захлебнулся собственным рёвом. Огневка обожгла слизистую, и зверь замотал головой, забыв на секунду обо мне, пытаясь избавиться от раскалённой боли в пасти.
Я откатился в сторону и вскочил на ноги.
Паста работала. Медленно, по капле, яд просачивался в кровь зверя через раны, замедляя нервные импульсы, притупляя реакции. Четыре стрелы, четыре дозы паралитика.
Голова мана-зверя раскачивалась из стороны в сторону, словно под тяжестью каменных наростов, которые казались всё более неподъёмными. Выбросы маны из повреждённого ядра участились, оранжевое свечение в трещинах пульсировало так часто, что сливалось в непрерывное мерцание. Каждый всплеск вырывал из зверя хриплый стон, от которого сжималось сердце.
Он умирал. Медленно и мучительно, и ничто в мире не могло этого изменить. Треснувшее ядро разрушалось изнутри, и вопрос был только в том, сколько ещё разрушений он успеет причинить, прежде чем конец настигнет его.
Мана восстановилась до трети. Когти Грозы снова были мне доступны, но только на один полноценный удар, может, два коротких. Стрел в колчане оставалось девять, все с парализующей пастой. Верёвки с каменными якорями по-прежнему лежали в котомке, неиспользованные.
Кабан стоял посреди прогалины, покачиваясь на подгибающихся ногах, и хрипло дышал. Его красные глаза бессмысленно шарили по окрестностям, но фокус был потерян, зверь видел только размытые пятна и тени. Я стоял в двадцати шагах, за стволом берёзы, и он не замечал меня, пока я не двигался.
Мне нужно было попасть в то место на плече, которое я разбил Когтями Грозы. Открытая плоть, пульсирующая маной, прикрытая лишь тонким слоем кожи и мышц. Стрела с отравленным наконечником, вошедшая туда на полную длину, доставит паралитик прямо в кровоток, в крупные сосуды, питающие переднюю часть тела. Эффект будет в десятки раз сильнее, чем от поверхностных ран.
Две стрелы в одно место. Этого хватит. Должно хватить.
Проблема оставалась прежней. Рана находилась на верхней части плеча. Сверху. Стрелять снизу вверх, под острым углом, из лука, означало потерять большую часть пробивной силы. Наконечник скользнёт, отскочит, войдёт слишком мелко.
Мне нужна была высота.
Я посмотрел на деревья вокруг. Ели были высокими, с толстыми нижними ветвями, но залезть на них с раненым плечом и луком за спиной, пока кабан стоит в двадцати шагах, было невозможно. Любой шум привлечёт его внимание, и он бросится на дерево раньше, чем я окажусь на безопасной высоте.
Оставался один вариант.
Я прикрыл глаза.
Вдох. Выдох. Вдох.
Пальцы нашли тяжелую, усиленную стрелу в колчане, наложили на тетиву. Вторая стрела зажата между средним и безымянным пальцами правой руки, готовая к мгновенной перезарядке.
Кабан стоял, раскачиваясь, его морда почти касалась земли. Хрипы вырывались из горла через бурую пену, каждый вдох давался с усилием, каждый выдох сопровождался стоном. Выброс маны прокатился по его телу, и зверь вздрогнул всем корпусом, копыта заскребли по камню.
Я шагнул из-за дерева.
Упор. Левая нога нашла плоский камень, вросший в землю.
Разворот. Корпус развернулся к кабану, плечи расправились, лопатки сошлись.
Тяга. Тетива потянулась к скуле, мышцы спины напряглись до предела.
Мана хлынула в ноги. Мир вспыхнул голубым, и земля провалилась.
Молниеносный Шаг выбросил меня вверх.
Мир сплющился в полосу электрического света; деревья, камни, кабан – всё слилось в размытую картину, увиденную сквозь водопад. Тело стало энергией на долю секунды, чистым разрядом, пронзившим воздух вертикально, и эта секунда растянулась в вечность.
Я завис в пяти метрах над землёй, прямо над массивной спиной кабана. На одно невозможное, подвешенное между ударами сердца мгновение мир замер, и я видел всё с высоты: бурую каменную броню, испещрённую трещинами с оранжевым свечением, открытую рану на левом плече, где обнажённая плоть пульсировала тёмной кровью, широкую спину, покрытую сланцевыми наростами, безумные красные глаза, уставившиеся вверх, на появившийся из ниоткуда силуэт.
Пальцы раскрылись.
Первая стрела ушла вниз, прямо в рану, с расстояния в два метра. Наконечник вошёл в плоть по самое оперение, погрузившись в мышцу, в кровеносные сосуды, в горячее нутро зверя, и парализующий состав хлынул в кровоток. Кабан рванулся, его передние ноги подогнулись, а из горла вырвался звук, который я буду помнить до конца жизни – сиплый, захлёбывающийся крик существа, не понимающего, откуда пришла боль.
Мои руки уже перехватили вторую стрелу. Наложить на тетиву, потянуть, отпустить, всё за один удар сердца, пока гравитация ещё не утащила меня вниз. Древко мелькнуло перед глазами и вонзилось в ту же рану, в двух пальцах от первой стрелы, расширяя повреждение, вгоняя ещё одну дозу паралитика в ту же артерию.
Потом я упал. Это было неизбежно.
Спиной ударился о каменную броню кабана, лук выскочил из рук и загремел по наростам. Мир взорвался болью в плече, в рёбрах, во всём теле, которое бросило на три метра живого камня. Кабан дёрнулся от моего веса, его ноги подкосились, и он рухнул на колени, а потом на бок, увлекая меня за собой.
Мы проехали по земле несколько метров, я на его спине, вцепившийся в каменный нарост побелевшими пальцами, он на боку, скребя копытами по камням и мху. Искры летели из-под каменных подошв, хвоя и листья разлетались веером, мелкие камни стучали по моим ногам.
Кабан замер.
Его ноги дрогнули раз, другой, копыта скребнули по земле и расслабились. Хриплое дыхание замедлилось, стало глубоким и тяжёлым. Красные глаза закрылись наполовину, муть в них расплылась, и зрачки сузились до точек.
Парализующий состав, введённый напрямую в крупные сосуды плеча двумя стрелами в упор, наконец-то взял своё, а то я уже даже стал немного сомневаться, что этого будет достаточно. Нервные импульсы гасли один за другим, мышцы деревенели, и трёхметровая гора плоти и камня лежала на боку, содрогаясь мелкой дрожью, но уже неспособная подняться.
Я лежал на его спине, вцепившись в каменный нарост, и дышал. Просто дышал. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох отдавался болью в рёбрах, и мир вокруг плыл, качался, расплывался цветными пятнами перед глазами.
Мана была на нуле. Абсолютный ноль, пустые каналы, саднящие изнутри, как обожжённое горло.
Тело гудело от ушибов, рана в плече раскрылась снова, и по руке текло горячее, пропитывая рукав куртки.
Я был в шаге от смерти. В одном прыжке, одном ударе копытом, одном движении клыков. Если бы стрелы не попали в нужное место, если бы состав оказался слишком слабым, если бы кабан рванулся в сторону вместо того, чтобы упасть, я лежал бы сейчас плоским пятном на камнях, а не на тёплом, вздымающемся боку зверя.
Но стрелы попали. Состав сработал. Кабан упал.
И я победил.
Я лежал на спине поверженного зверя, глядя в серое небо, и чувствовал, как под моей ладонью замедляется чужое сердце, большое и усталое, готовое наконец-то остановиться.
Глава 8
Трофеи
Перо скрипело по пергаменту размеренно, без спешки. Граф Эдмон де Валлуа писал отчёт для королевской десницы так, как писал всё остальное в своей жизни: обстоятельно, сухо, с безупречной точностью в цифрах и полным отсутствием чего-либо, что можно было бы истолковать двояко или не в его пользу. Лорд-протектор северо-восточных рубежей не терпел многословия в чужих донесениях и не допускал его в собственных.
Столбцы цифр ложились на бумагу ровными колонками. Объёмы заготовленных трав за минувший квартал, в фунтах, с разбивкой по категориям: лекарственные, алхимические, промышленные. Число пойманных мана-зверей: двенадцать голов за сезон, из них четыре второго ранга, остальные первого, все переданы в королевские питомники через лицензированных перекупщиков. Редкие ингредиенты, отправленные столичным гильдиям, перечислялись отдельной строкой: пыльца Ночного Светоцвета, сушёный корень Белого Пламени, кристаллы маны среднего качества.
Эдмон поставил точку, обмакнул перо в чернильницу и перешёл к следующему разделу.
Рудные поставки.
Старый карьер на южном склоне Хребта давно исчерпал себя. Жила, которую разрабатывали ещё при его отце, истощилась до пустой породы, и последние три года объёмы добычи падали неуклонно, несмотря на увеличение штата рабочих и привлечение рунных буров из столицы. Граф фиксировал падение в ежеквартальных отчётах скупыми фразами, которые десница принимал без комментариев, понимая, что природные ресурсы конечны.
Однако в нынешнем отчёте появился новый абзац.
«Разведочные работы в лесном массиве к северо-востоку от основных владений выявили перспективное месторождение рунной руды. По предварительным оценкам геоманта, залежи превышают объёмы старого карьера в два-три раза. Работы по освоению начаты, первые партии руды ожидаются к следующему кварталу».
Эдмон перечитал абзац, удовлетворённо кивнул и продолжил.
«В ходе подготовительных работ была проведена расчистка территории, включая направленные взрывы для вскрытия жилы и отвод подземных ключей в промышленные каналы. Ряд обитавших на данном участке мана-зверей мигрировал на прилегающие территории, что является стандартным последствием горнодобывающей деятельности и не представляет угрозы для населённых пунктов региона».
Перо замерло на мгновение, прежде чем вывести последнюю фразу раздела.
«Стабильность региона сохраняется».
Граф откинулся в кресле, потирая переносицу большим и указательным пальцами. За окном кабинета сгущались вечерние сумерки, и слуга уже зажёг свечи в бронзовых канделябрах на стенах, отчего тени от мебели легли на каменный пол длинными тёмными полосами.
Отчёт не содержал всего. Разумеется нет, ведь это было частью его собственной власти и залога на ее сохранение в будущем.
Рунная руда, кристаллы маны, жилы редких минералов – всё это добывалось методами, которые в столичных салонах назвали бы варварскими, если бы кому-то пришло в голову интересоваться подробностями. Направленные взрывы вскрывали скальные пласты, рунные буры вгрызались в породу, расщепляя камень на глубину до двадцати метров. Промышленные артефакты, арендованные у гильдии горнодобытчиков за немалые деньги, выкачивали ману из подземных потоков, оставляя после себя мёртвую, выхолощенную породу, в которой не приживался даже мох.
Стадо Скальных Кабанов, обитавшее в горном распадке над месторождением, разбежалось в первую же неделю работ. Взрывы сотрясали землю, буры наполняли воздух визгом рассекаемого камня, и звери, привыкшие к тишине горных нор, лишились покоя и кормовой базы одновременно. Молодняк ушёл на юг, самки с поросятами – на запад.
Горный ключ, подземный источник, питавший зверей маной десятилетиями, тот самый, к которому звери возвращались для формирования и укрепления ядер, оказался прямо на пути промышленной жилы. Рабочие вскрыли его в числе первых, артефакт-экстрактор выпил из него ману за двое суток, и от ключа осталась пустая щель в камне, сочащаяся обычной грунтовой водой.
Всё это Эдмон знал в общих чертах и считал неизбежными издержками. Лес был ресурсом, ресурсы приносили доход, а доход обеспечивал стабильность дома де Валлуа. Формула, испытанная поколениями, от которой он не видел причин отступать.
Единственным потенциальным осложнением мог стать Хранитель.
Эдмон отложил перо и сцепил пальцы под подбородком, глядя на карту Предела, висевшую на стене напротив стола. Зелёное пятно леса занимало почти треть его владений, огромная территория, по большей части неисследованная и неподконтрольная.
Хранитель, старый Торн, по праву, закреплённому ещё королевским указом трёхсотлетней давности, обладал властью над этой землёй. Формально равной власти самого графа. На практике, разумеется, ни один старик с посохом не мог тягаться с домом, владевшим замком, гарнизоном и торговыми связями по всему королевству.
Однако Хранитель мог поднять шум. Мог написать жалобу деснице, мог обратиться к гильдии друидов, мог, в конце концов, просто начать мешать, натравливая зверей на рабочих или обрушивая деревья на тропы, ведущие к месторождению.
Здесь вмешался наследник.
Райан пришёл к нему полгода назад с планом, изложенным коротко и деловито. Проблема Хранителя будет решена, старику будет не до рудников и карьеров, а территория Предела постепенно перейдёт под фактический контроль дома де Валлуа. Подробностей Райан не предложил, а Эдмон не стал их требовать. Результат был важнее метода, а сыну в любом случае пора было учиться решать задачи самостоятельно.
Эдмон потянулся к бокалу с вином, стоявшему на краю стола, сделал глоток и вернулся к мыслям.
Воспитанием наследника он занимался ровно так, как занимался всем остальным: системно, с привлечением лучших специалистов и минимальным личным участием. Фехтование преподавал мастер клинка из Кареноры, верховую езду – капитан кавалерии, вышедший в отставку по ранению, магию – три наставника из Академии Серебряной Звезды, сменявшие друг друга по мере роста способностей ученика. Этикет, дипломатия, управление хозяйством – каждому навыку соответствовал свой учитель.
Результат в целом оправдывал вложения. Райан был инициативен, амбициозен, решителен. Умел формулировать задачи и организовывать людей для их выполнения.
Магический талант развивался стабильно, Адепт к девятнадцати годам, и наставники прочили ранг Мастера к тридцати, если дисциплина не ослабнет. Провалы случались, но Эдмон узнавал о них в дозированном виде, отфильтрованном самим Райаном и его окружением. Тут уже сын сумел слегка обыграть отца и тот до сих пор не подозревал об этом.
Информация о двух неудачных экспедициях в Предел, о потерянных людях и средствах, до графа доходила в смягчённых формулировках: «сложности с местной фауной», «непредвиденные обстоятельства», «корректировка стратегии».
Эдмон принимал это спокойно, да и не сильно собирался выяснять подробности. Неудачи были частью обучения. Лучше сын набьёт шишки сейчас, на относительно мелких делах, чем позже, когда ставки вырастут до масштабов, способных погубить весь дом.
Впрочем, кое-что в наследнике беспокоило графа, хотя он никогда не формулировал это беспокойство вслух.
Райан слишком напоминал деда по материнской линии. Старый барон Ортис, тесть Эдмона, был интриганом чистейшей пробы, человеком, для которого любая ситуация представляла собой шахматную партию, а люди вокруг – фигуры, ценность которых определялась исключительно их полезностью на доске. И старик любил устраивать игры, где далеко не всегда это приносило победу, ведь ему большей части нравилась, собственно, сама игра.
Барон прожил долгую жизнь, умер в собственной постели в окружении врагов, ставших союзниками, и союзников, ставших врагами. Райан унаследовал от него цепкий ум, холодную расчётливость и привычку рассматривать окружающих, как инструменты.
Эдмон видел это в мелочах. В том, как сын разговаривал со слугами – вежливо, корректно, без единого грубого слова, и при этом так, будто обращался к мебели. В том, как легко менял приближённых, отодвигая тех, кто переставал быть полезным, и приближая новых. В том, как быстро утрачивал интерес к людям, выполнившим свою задачу.
Граф не считал это пороком. Управление требовало жёсткости, а сентиментальность погубила больше домов, чем мечи и заговоры. Но иногда, глядя на сына, Эдмон думал о том, что инструменты тоже нуждаются в осторожном обращении, иначе ломаются в самый неподходящий момент.
Впрочем, это были мысли для другого вечера.
Он вернулся к отчёту и открыл последний раздел, тот, что требовал наибольшей аккуратности.
Объёмы нового месторождения. По предварительным данным геоманта, жила содержала руду значительно более высокого качества, чем в старом карьере. Концентрация рунных минералов превышала средние показатели по королевству в полтора раза, а отдельные образцы, которые Райан доставил из первых пробных выемок, показывали значения, сопоставимые с рудой из Кренорских копей, считавшихся лучшими в регионе. Вот только копи принадлежали другому роду и обеспечивали их богатством, которое мужчина не прочь был обеспечить и себе.
Эдмон записал в отчёт примерно две трети реального объёма. Цифры выглядели впечатляюще, достаточно, чтобы десница одобрил продолжение работ и, возможно, снизил налоговое бремя на квартал для стимулирования добычи. Но оставшаяся треть не попала в документ и не попадёт. Эта часть осядет в собственных хранилищах дома де Валлуа, в подвалах замка, в арендованных ячейках гильдейского банка, в тайниках, о которых знали только Эдмон и его казначей.
Осторожность, а не нелояльность. Резерв, не связанный обязательствами перед короной, на случай, если политический ветер переменится. Десница получит свою долю, корона останется довольна, а дом де Валлуа укрепит позиции тем незримым, но ощутимым способом, каким золото, спрятанное от чужих глаз, укрепляет любого, кто им владеет.
Перо вывело последнюю строку, чёткую и витиеватую подпись с фамильным росчерком, который Эдмон оттачивал с двенадцати лет. Он промокнул чернила, аккуратно свернул пергамент, запечатал гербовым воском и положил в специальный тубус для курьерской доставки.
Готово.
Граф поднялся из кресла, расправляя затёкшие плечи, и подошёл к окну. Широкий подоконник из тёсаного камня был холодным под ладонями. Внизу, во внутреннем дворе замка, догорал день.
Тренировочная площадка располагалась в дальнем углу двора, отгороженная от остальной территории невысокой каменной стеной. Эдмон видел её сверху целиком, прямоугольник утоптанной земли с деревянными манекенами по краям и стойками для оружия у стены.
В центре площадки двигался человек.
Широкоплечий юноша отрабатывал удары мечом по манекену. Клинок мелькал в вечернем свете с частотой, необычной для мальчишки его возраста, каждый замах был мощным, резким, с оттяжкой всего корпуса, от которой деревянный манекен содрогался и покачивался на железном штыре. Между ударами юноша перемещался быстрыми, рваными шагами, меняя стойку, уклоняясь от воображаемых контратак.
Рядом, на скамье у стены, сидел Райан.
Наследник дома де Валлуа наблюдал за тренировкой со скрещёнными на груди руками, его светловолосая голова чуть склонена набок, взгляд отстранённый и оценивающий. Время от времени он говорил что-то инструктору Горану, стоявшему по правую руку, немолодому, жилистому мечнику с покалеченной левой кистью и неподвижным лицом ветерана. Горан кивал, подходил к юноше, корректировал постановку ноги или угол замаха коротким жестом, и отступал обратно.
Парень на площадке двигался быстрее, чем следовало для его комплекции. Мышцы под кожей перекатывались с той плотной, литой тяжестью, которая бывает у кузнецов и грузчиков, но не у семнадцатилетних деревенских мальчишек, даже тренирующихся с утра до ночи. Кожа на шее и предплечьях была покрыта сетью тонких красных прожилок, едва заметных на расстоянии, но знакомых Эдмону по описаниям в алхимических трактатах. Побочный эффект стимуляторов, усиливающих рост мышечной массы и проводимость маны.
Граф смотрел на площадку без одобрения и без осуждения. Райан выращивал инструмент, подбирал режим тренировок и дозировку зелий, тестировал результат. При этом следил за развитием инструмента лично.
Мальчишка из деревни, прибившийся к замку в поисках силы и признания, был идеальным подопытным: достаточно крепким, чтобы выдержать нагрузки, достаточно глупым, чтобы не задавать вопросов, и мотивированным, чтобы выкладываться на полную.
Если сын хочет играть с инструментами, которые собирается использовать, пусть учится управлять ими. Каждый сломанный меч, каждый испорченный клинок или неудачный эксперимент приближал Райана к пониманию границ, за которые нельзя заходить. Или можно, но только зная цену.
Эдмон отвернулся от окна и вернулся к столу.
Регион развивался. Доходы росли, старый карьер замещался новым месторождением, поставки в столицу шли без перебоев. Корона получит свою долю, десница останется довольна отчётом, а дом де Валлуа укрепит позиции, которые выстраивал четыре поколения.
Всё шло по плану.
По крайней мере, по тому плану, который был известен ему самому. Жаль только, что Эдмон не знал, что его сын вел в это время собственную игру.
* * *
Я сполз с туши кабана медленно, сантиметр за сантиметром, потому что тело отказывалось выполнять команды с привычной скоростью. Каменный нарост, за который я цеплялся, обдирал ладони, шершавая поверхность въедалась в кожу, оставляя бурые царапины. Правое плечо прострелило болью, когда вес перенёсся на руку, и я стиснул зубы, подавляя стон, мышцы вокруг старой раны от арбалетного болта горели тупым жаром.
Ноги коснулись земли, и колени немедленно подогнулись. Я упал на четвереньки рядом с боком кабана, упираясь ладонями в мох, и застыл, тяжело дыша. Мох под пальцами был горячим от тела зверя и влажным от росы. Запах крови и прогорклого металла забивал ноздри, от него к горлу подступала тошнота.
Каналы маны были пусты. Каждый вдох давался с усилием, рёбра ныли от падения на каменную броню, рана на плече пульсировала в такт ударам сердца.
Воздух перед глазами дрогнул.
Полупрозрачная панель Системы проявилась мягким золотистым свечением, контуры букв расплывались и снова становились чёткими в ритме моих ударов сердца. Я моргнул, фокусируя взгляд на тексте, который выстроился перед лицом.
Скрытое условие выполнено: «Милосердие Хребта».
Описание: Проявлено милосердие к обезумевшему мана-зверю. Страдание остановлено. Экологическая катастрофа, связанная с неконтролируемым разрушением ядра, предотвращена.
Получена способность: «Стойкость Горного Хребта».
Ранг: Ученик.
Тип: Пассивная, физическая.
Описание: Постоянное укрепление скелета и мышечного корсета. Кости становятся плотнее, приобретая микрокристаллическую структуру, характерную для существ, развивающихся в горных условиях под давлением каменных масс. Суставы устойчивее к вывихам и ударным нагрузкам. Мышечные волокна уплотняются, лучше гасят кинетическую энергию.
Мана требуется лишь на интеграцию.
Я прочитал текст. Перечитал. Брови сошлись к переносице.
Интеграцию?
Ответ пришел в виде боли, будто Система отреагировала на мой мысленный вопрос, как на призыв к действию.
Она началась в костях. Глубоко, в самой сердцевине, там, где мозговое вещество заполняло полости бедренных и плечевых костей. Ощущение было таким, будто кто-то залил внутрь расплавленный воск, горячий, тягучий, распирающий кости изнутри с медленным, неотвратимым давлением. Я выгнулся, пальцы вцепились в мох, и изо рта вырвался хрип, который перешёл в глухой скрежещущий звук, когда челюсти сомкнулись сами собой.
Кости менялись. Я чувствовал это, слышал этот внутренний хруст и скрежет, который не имел ничего общего с переломами или травмами. Структура уплотнялась, волокна кальция перестраивались, обретая иной рисунок, более плотный, кристаллический, и каждое микроскопическое изменение отзывалось вспышкой агонии, прошивавшей тело от макушки до пяток. Все эти знания приходили в голову вместе со вспышками боли, и я понимал, что все это действительно так, а не плод моего воображения.
Мышцы подключились следом. Волокна затвердели, натянулись, как перетянутые канаты, и мне казалось, что тело сжимается в тиски, что кто-то выкручивает каждый мускул, отжимая из него воду, как из мокрой тряпки. Судорога прокатилась от икр к бёдрам, от бёдер к животу, от живота к груди, и рёбра сжались так, что дыхание оборвалось на половине вдоха.
Мир сузился до красной пульсирующей точки. Боль заполнила всё пространство: от кончиков пальцев до корней волос, от поверхности кожи до глубин костного мозга. Я лежал на земле рядом с мёртвым кабаном, скорчившись в позе зародыша, и мох под щекой был мокрым от пота и слёз, которые я не мог контролировать.
Последнее, что я увидел перед тем, как сознание провалилось в черноту, были буквы на панели Системы, злорадно мигающие золотым.
Интеграция начата. Примерное время завершения: 6–8 часов.
Потом спасительная темнота сомкнулась.
* * *
Первым вернулся запах.
Дым от берёзовых дров, который я никогда ни с чем не спутаю. К нему примешивался аромат травяного отвара, полынь и мята, и ещё что-то мясное, густое, исходящее от чугунка, который тихо булькал на огне.
Я лежал на своей лежанке в хижине. Овечья шкура укрывала до подбородка, под головой была подушка, набитая сухой травой, от которой пахло луговой ромашкой.
Мышцы ныли, все до единой, от пальцев ног до мышц шеи, глубокой послетренировочной болью, какая бывает после нагрузок, к которым тело ещё не привыкло. Кости гудели, но уже без раскалённой агонии, которая вырубила меня рядом с тушей кабана. Скорее, ощущение плотности, тяжести, будто скелет набрал веса за ночь.
Я пошевелил пальцами рук, согнул и разогнул локти, повернул голову. Всё работало. Болезненно, со скрипом, но работало.
– Лежи.
Голос Торна донёсся от очага. Старик сидел на табурете, помешивая что-то в чугунке длинной деревянной ложкой. Его спина была прямой, плечи расправлены, лицо спокойным. Одежда на нём была чистая, сухая, посох стоял у стены, привычно прислонённый к дверному косяку.
– Серый привёл меня к тебе, – продолжил Торн, не оборачиваясь. – Ты лежал без сознания, свернувшись калачиком у бока зверя. Думал, мёртвый, пока не увидел, как дышишь. И как дрожишь, всем телом, мелкой дрожью, будто тебя лихорадка бьёт.
Он снял чугунок с огня и поставил на каменную подставку. Поднялся, подошёл к моей лежанке, присел рядом на корточки. Его тяжёлые глаза из-под кустистых бровей изучали моё лицо.
– Ты уложил его.
Слова прозвучали без вопросительной интонации.
– Парализующей пастой, – ответил я. Голос вышел хриплым, сорванным, будто я проорал целую ночь. – Стрелы в рану на плече, две штуки. Прямо в кровоток.
Торн молчал секунд пять, разглядывая меня. Потом медленно кивнул, и в этом движении было больше, чем в любых словах. Он поднялся, вернулся к столу и зачерпнул из чугунка полную миску горячего бульона с травами, от которого валил густой пар.
– Пей. Потом поговорим.
Я сел, принимая миску обеими руками. Бульон обжигал губы, но тепло катилось по горлу, разливалось по груди и животу, размягчая узлы в мышцах, согревая онемевшие конечности. Я пил медленно, глоток за глотком, и с каждым чувствовал, как возвращается ясность, как мир обретает чёткие контуры.
Торн сел за стол напротив, подпирая подбородок кулаком.
– Я полагал, что ты далеко от зверя. Думал, ты выведешь его в мою сторону и отступишь, – морщины у глаз углубились. – Вместо этого ты принял бой один. С обезумевшей тварью на вершине четвёртого ранга, покрытой каменной бронёй.
Я опустил миску на колени.
– А я и вёл, кто ж знал, что он такой быстрый. Там думать некогда было. Действовал по ситуации.
– Знаю, – Торн перебил, коротко и глухо. – Знаю. И поэтому не стану читать тебе нотации. Ты принял решение и довёл дело до конца. Кабан лежит, лес цел, ты жив, – он тяжело выдохнул. – Это всё, что имеет значение.
Дед замолчал, уставившись на свои руки, сложенные на столешнице. Пальцы с въевшейся под ногти зеленью от трав переплелись в замок.
– Вик, – его голос стал тише, потерял командную жёсткость, обнажив что-то более глубокое. – Я не думал, что ты вырос настолько. Когда отправлял тебя, рассчитывал, что ты осмотришь территорию и вернёшься с докладом. Может, заметишь следы, определишь направление движения. Подстраховка, ничего более.
Он покачал головой, будто сам себе удивляясь.
– А ты пошёл и положил зверя, на которого я сам не решился бы выйти с твоими навыками и без своей магии. Один, с луком и горстью яда, который не совсем подходил ситуации, – его глаза нашли мои. – Ты перерос то, что я для тебя планировал.
Я молчал. Слова были лишними, и мы оба это понимали. Торн не произносил похвалы ради красного словца. Каждая фраза была взвешена, обдумана, и именно поэтому имела вес.
– Кабан… – начал я, но Торн поднял руку.
– Кабан мёртв. Сердце остановилось, пока ты лежал без сознания. Паралитик и разрушение ядра довершили дело, – он встал, прошёл к дальнему краю стола и сдвинул в сторону холщовую ткань, которой было что-то накрыто.
На столе лежали трофеи.
Куски каменной брони, снятые с тела, серо-бурые, тяжёлые. Рядом четыре клыка, каждый длиной с мой локоть, желтоватые, с потрескавшейся эмалью и тёмными пятнами у корней. Отдельно, в глиняной миске, лежали комки чего-то буро-зелёного, волокнистого.
– Мясо тронуто грязной маной, – Торн провёл пальцем по краю миски, – в пищу непригодно. Но шкура и клыки вполне можно использовать. Кости тоже, если вымочить их в очищающем составе. Каменные наросты… – он взял один, повертел в руке, – особый материал. Плотность выше стали, руны на нём держатся втрое дольше, чем на обычном камне. Артефакторы платят за такие куски серьёзные деньги.
