Текст книги "Падение (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4

Едва переведя дух, Иван Павлович решил не идти сразу в санаторий (бывший «Гранд-Отель»), не пугать беременную жену, а заглянуть по пути в больницу, привести себя в порядок, а заодно узнать и новых своих знакомцах… включая быка! Очень было интересно – что за люди этот непутевый Гаврила и его сосед с обрезом – спаситель, как-никак.

Спаситель и, похоже, тот еще нелюдим, не проявивший никакого желания к знакомству. Что ж, всякие люди бывают. Прочему доктор, проживший в Зарном около двух лет, не знал ни того, ни другого, было понятно – война, революция… Подраскидало людей. Многие вернулись уже после того как Иван Павлович перебрался в Москву, в наркомат.

На больничном дворе, у сараев, слышался шум – кто-то стучал по металлу и громко ругался:

– Да кто ж так электроды держит, туды-т твою в качель? Крепче, крепче держи! Готов?

– Готов, батя!

– Тогда включаю…

– А дверца как же?

– Главное – крыло! А дверцу паяльной лампой выправим, там железо тонкое… Ну, давай, давай, свариваем!

Пыхнули зайчики… Потянуло дымком, запахом нагретого железа и краски…

Иван Палыч улыбнулся: старые знакомые – деревенский кузнец Никодим и сын его Вася – ремонтировали пострадавшую «Минерву». Или, как тогда говорили – «давали ремонт». Невдалеке стоял на подножке многострадальный «Дукс» со снятым передним колесом и крылом. Выпрямленное и выкрашенное крыло мотоцикла было прислонено к распахнутой двери сарая – сохло.

Ремонтники возились с большим сварочным аппаратом – странноватой конструкцией с гордой надписью «ЭлектроГефест», тяжелой даже с виду. Наверняка, привезли на подводе – не на руках же тащить! Вполне обычного вида паяльная лампа стояла наготове рядом.

Поначалу доктор все же зашел в больницу. Заведующая, Аглая, уже ушла на обход амбулаторных больных, и первую помощь доктору оказала Глафира – смешивая юная особа с круглым курносым лицом, вполне знающая основы медицинского дела.

– Ох, Иван Павлович! И где вас только угораздило?

– Бык… – доктор не стал вдаваться в подробности.

– А-а-а! – Глафира едва подавила улыбку. – На Батыра, значит нарвались? Опять, змей, отвязался. Ай, что там говорить, каков хозяин, такой и бык! Давно уж говорено – на мясозаготовки Батыра сдать, так Гаврила Иваныч упирается. Говорит, мол – племенной! А сам уследить не может! Так, Иван Павлович – йодиком… Может, перевязать?

– Да нет, не надо, и так заживет, – махнув рукой, доктор склонил голову набок. – А что за Гаврила Иваныч такой? Что-то я его не припомню?

– Гаврила-то? – закрыв пробкой пузырек с йодом, сестричка поправила на голове белый колпак. – Да мужик наш. Когда трезвый – работящий такой, тихий, спокойный… Но, как выпьет – ровно какой варвар! Жену гоняет, детей… Батыр вот, на людей кидается. Ох, надо б его на мясо! Не Гаврилу – быка… А Гаврилу – к отцу Николаю. Ну, священник наш, знаете?

– Ну, уж отца Николая помню, – улыбнулся Иван Павлович. – Все церковь ремонтировал после пожара. Так восстановили, наконец?

– Церковь-то? Восстановили… Электричество провели. Теперь в ей – клуб! Кинопередвижка! А молящимся старую часовню поправили, чего ж. Батюшка же у нас общество трезвости основал! Всем пьющим помогает… Вот б и Гаврилу б – так ведь тот не идет, черт! Чертушко, не хуже своего Батыра… – Глафира покачала головой. – Иван Павлович! Вы пиджачок-то снимите – заштопаю, а то вон, порван. Давайте, давайте – я быстро. А то ведь дыра-то дальше пойдет! Да вы не переживайте – умею. Раны зашиваю, вот!

– Ну-у… – повел плечом доктор. – Неудобно как-то…

– Неудобно, Иван Павлович, на потолке спать – оделяло слетает!

Деревенские девчонки за словом в карман не лезли и уболтать могли любого.

– Ну-у… пожалуйста, вот… – доктор все же снял пиджак. – А что-то я Романа Романыча не вижу?

– Так уехал он, – вдевая нитку в иголку, рассмеялась сестричка. – В Петроград уехал.

– Что, насовсем?

– Не, родных навестить… В отпуске ныне Роман Романыч. Вернется! – Глафира слегка зарделась. – Мы ж, Иван Павлович, нынче все в профсоюзе, нам отпуска положены!

– Это правильно!

– Вот! Ой… Мне ж лекарства выдавать! Время!

Сестричка побежала по палатам, а Иван Павлович, надев пиджак, вышел во двор, к ремонтникам:

– Здорово, Никодим Ерофеич! И тебе, Василий, не хворать.

Оторвавшись от дел, кузнец Никодим вытер руки о фартук и, улыбаясь, подошел к доктору:

– Ну, здоров, Иван Палыч! Спасибо, не забываешь.

Кузнец, здровенный – косая сажень в плечах – мужичага в серой, распахнутой на груди косоворотке, был одним из первых друзей доктора в Зарном. Он не шибко-то изменился за прошедшее время и всегда выглядел старше своих лет. Борода, кустистые –в разлет – брови, широкий, с прожилками, нос… Обычное крестьянское лицо, но взгляд настороженный, цепкий.

– Говоришь, на леченье к нам? В санаторий?

– Да, на леченье, – улыбнулся доктор. – Ну и отдохнуть. Пресс еще не выписал?

– Выписал, – Никодим с гордостью расправил печи. – Вскорости придет. Патент вот на автомастерскую выправил. Так что начет «Минервы» своей не беспокойся… Это ж не машина, а чистый броневик или английская танка! Шофера-то что, отпустил?

– Так в Москву отправил.

– А обратно как? Сам?

– Да уж, верно, смогу.

– Сможешь! – уверенно кивнул кузнец. – По секрету тебе скажу – не меняй машину! Какого года?

– Десятого.

– Лет двадцать еще пробегает – точно. Кузов крепкий да и мотор – зверь. Не хуже нашего быка Батыра! – Никодим вдруг прищурился и с хитринкой взглянул на доктора. – Познакомился с Батыром-то?

– Тьфу! – сплюнул Иван Павлович. – И откуда вы все знаете-то уже?

– Так деревня ж! – кузнец хохотнул. – Это в городах всяк сам по себе. Никто никому не нужен, никто ни за кем не следит. В деревне-то по-другому – забыл?

– Да уж, тут забудешь! – махнув рукой, доктор исподволь справился про соседа Гаврилы.

– А, Мошников, что ль, Селифан? – вспомнил Никодим Ерофеич. – Нелюдимый такой…

– Вот уж точно, нелюдимый!

– Всегда такой был, – скупо пояснил кузнец. – С молодости, как жена в лихоманке сгорела, так Селифан все по войнам. Русско-японская… с германцем… Вернулся – ни с кем ни полслова! Хотя, знаю – герой. Наград у него – не счесть. Он же охотник…

Охотник… А нелюдимость – не преступление. Хотя… обрез-то наверняка, незарегистрированный! Кто же будет регистрировать обрез?

* * *

– Ох ты ж, Боже мой, какие люди! – подойдя к стойке администратора, оставшейся еще со времен трактира и «Гранд-Отеля», Иван Палыч развел руками. – Андрей! Вот уж не ожидал, скажу честно!

Сидевший за стойкою молодой человек в серой городской «паре» и белой сорочке с тонкий модным галстуком оторвался от журналов:

– Господи – Иван Павлович! Значит, это на вас «бронь» из Москвы? А я-то думаю…

– Андрюш! Рад тебя видеть!

– И я…

Рыжий, со щербинкой в зубах… Круглое крестьянское лицо, серые глаза, чуть оттопыренные уши. Среднего росточка, худой… и чрезвычайно подвижный. Все тот же венный помощник Андрюшка… Хотя, нет – повзрослел, вытянулся. Вон и усики уже пробиваются!

– А я, Иван Павлович, администратором здесь. Старшим! – привстав, с гордостью сообщил парнишка. – Как гостиницу-то национализировали, тетушка Аграфена к дальней родне подалась в Вятку. Остальные все разбежались, из старого персонала я один и остался. Вот, товарищ Гладилин мне и предложил – администратором. А что? Дело я знаю – сызмальства при трактире, в половых. У нас тут, окромя санаторных и обычные номера имеются. Вы Иван Палыч с Анной Львовной вечерком заходите на чай!

– Всенепременно, Андрей, всенепременно!

Доктор с любопытством осматривал «рецепшн». Все та же стойка, только за ней, не полки с бутылками, как раньше, а красочные плакаты Агитпропа… А вот музыкальный автомат – то же самый, старинный, с большими дырчатыми дисками.

Иван Палыч заулыбался:

– «На сопках Маньчжурии» играет еще?

– Да сломано все, – махнул рукой Андрей. – А чинить нету смысла. Радио хотим поставить! И в каждый номер – по репродуктору! Представляете?

– Красота! Слушай, Андрей… А где тут можно женскую шляпку купить? Ну, супруге…

– Так рядом, в лабазе!

– Который недавно ограбили?

– Ну, шляпки-то, чай, не унесли!

Хозяин лабаза Парфен Акимыч уже с порога встретил доктор жалобами:

– Ах, дорогой товарищ! Вот же жисть! Третьего дня обворовали, ограбили… Вчера вот, опять! Господи, Иисусе Христе! И следователь-то не едет никак… Хотя, обещан. Как думайте, найдут воров-то?

– Найдут… На то и милиция! Впрочем, у вас тут, кажется, дело-то политическое!

– Политическое⁈

– Ну да! Парфен Акимыч, шляпок женских нет ли?

– Шляпки? Да всякие! Посейчас, принесу…

Лабазник удалился в подсобку, а в дверь вдруг вошла женщина, неприметная, небольшого росточка, в серенькой длинной юбке и темном платке. В котомочке за ее спиной что-то позвякивало.

– Здравствуйте… Не знаете, бутылки сегодня берут?

– Бутылки? Не знаю, – рассеянно отозвался Иван Павлович. – А вон продавец…

– Вот вам и шляпки! Выбирайте.

Поставив на прилавок несколько шляпных коробок, лабазник глянул на женщину.

– Здравствуйте, Парфен Акимыч, – заискивающе заулыбалась та. – Бутылочки нынче примете?

– Здравствуй, Аграфена… Да уж, что с той делать – давай!

Кивнув, посетительница выставила на прилавок вытащенные из котомки бутылки – белые и светло-зеленые.

Щелкнув по каждой бутылке ногтем, лабазник довольно кивнул:

– По пять копеек приму…

– Уж давайте…

– Что бычка-то не надумали еще продавать?

Услыхав про бычка, доктор насторожился…

– Я-то бы давно его, ирода, на мясо, – взяв деньги, Аграфена махнула рукой. – Да Гаврила не дает никак… Ладно, пойду…

Женщина вышла, и Пафнен Акимыч прищелкнул языком:

– Хорошие бутылочки! Добрые, ранешние… «Красноголовка» – водка такая при старом режиме была. Хорошая! И откуда у Гаврилы такая? Это кто ж его поил? Ну, что, выбрали шляпку?

– Да. Вот эту, пожалуйста.

С перевязанной подарочной лентой коробкой Иван Павлович и предстал перед женой:

– Вот… Тебе подарочек. Ты говорила, шляпку забыла.

– Ой… Спасибо, Иван! Я померяю?

– Ага…

Анне Львовне Петровой (в девичестве – Мирской) недавно исполнилось двадцать три года. Стройная высокая блондинка с серыми жемчужными глазами, она была чудо, как хороша, и даже беременность ничуть ее не портила, скорее, лишь добавляя шарма. Роды ожидались в ноябре…

– Красивая ты у меня! – подойдя к зеркалу, Иван Павлович обнял жену и погладил по животику.

– Да и ты у меня красавЕц! – сняв шляпку, хохотнула Анна. – Особенно во-он та царапина… Бык?

– Откуда знаешь?

– Так деревня же!

Постучав, в дверь заглянул Андрей:

– Иван Павлович, Анна Львовна! Совсем забыл сказать. Аглая… Аглая Федоровна звала вас к шести часам на ужин!

* * *

Супруги вышли полшестого.

– Пройдемся, не торопясь, – поучала по пути Анна Львовна. – Прогуляемся, воздухом подышим. В лабаз за бубликами зайдем.

– Что-то не видал я там бубликов…

– Тогда пряников купим! Пряники уж там точно есть, – Аннушка подняла вверх указательный палец. – И торопиться не будем. Приличнее на пять минут опоздать, чем явиться на десять мину раньше.

Вот тут доктор был согласен.

Купив пряников, молодая чета неспешно прошлась вдоль школьной ограды, на воротах которой висел плакат – «Летний лагерь 'Красные скауты». Во дворе кто-то командовал пронзительно-звонким голосом:

– Раз-два, раз-два… левой! Правое плечо – вперед… песню… запе-вай!

Соловей, соловей, пташечка!

Канареечка жалобно поет!

– нестройным хором затянули «красные» скауты…

– Отряд… Стой! Раз-два… – громким голосом скомандовала Анюта Пронина. – К перекличке – приступить!

– Ефимов!

– Здесь!

– Лебедева!

– Я!

– Громина!

– Наряд по кухне!

– Лещенко! Где Лещенко? – возмущенно переспросила Анюта. – И Лихоморова я что-то не вижу?

– Анюта, еще Лешки Глотова нет! – просветили из шеренги. – Они спят, по-моему.

– Как это – спят? «Мертвый час» давно уж кончился… Так! Вольно! А ну, пошли, разбудим лежебок!

– И три наряда им по кухне влепим!

Анна Львовна улыбнулась:

– Вот ведь мать-командирша! Ну, что? Пора и в гости…

Школа в Зарном давно уже была средняя, и училось в ней больше сотни человек со всего уезда. Директором пока поставили старенького Николая Венедиктовича, несмотря на то, что вопросы по биографии имелись и к нему… не говоря уже о Вере Николаевне Ростовцовой. Как считали все, та была бы прекрасным директором, однако вот, дворянское происхождение подвело.

– Это местные товарищи осторожничают! – вскользь заметила Анна Львовна. – А то у нас в Совнаркоме дворян нет? Да каждый второй! Я вот даже не понимаю… Комсомольская ячейка в школе имеется, да еще какая боевая… Есть и «Красные скауты»! По всем инструкциям, вполне можно Веру Николаевну назначить. Вот я Сергей Сергеичу подскажу! Завтра же в исполком поеду.

– Ах, милая, – доктор вдруг засмеялся. – В том, что тебя в исполкоме послушают, я нисколько не сомневаюсь. Только вот, для начала неплохо бы саму Веру Николаевну спросить, как считаешь?

* * *

Первый, кого супруги встретили еще на подходе к дому, был Алексей Николаевич Гробовский. Бывший сыскной агент, бывший изгой, ныне же – начальник ЧК, муж Аглаи и старый друг доктора.

– Алексей Николаи-ич!

– Здоров будь!

Друзья обнялись. Гробовский галантно поцеловал Анне Львовне ручку:

– А я уж сразу догадался, для каких это «товарищей из Москвы» у нас номер бронируют! Ну, а потом уж и позвонили… Сказали – не афишировать. Вот и не афиширую. Просто к супруге приехал…

– Эй! Эй!

Вышедшая на крыльцо Аглая замахала рукой:

– Ну, что стоите-то? Заходите – все стынет!

Уселись все в горнице, за большим столом. Время было такое – без разносолов – но, все-таки… Холодец в большом блюде, «белый» овсяный кисель, заправленный подсолнечным маслом, ржаные калитки с яйцом да зеленым луком.

Собрались всей семей: с матушкой, с младшими братьями-сестрами… Маленький Николенька спал в соседней комнате, в зыбке.

– Ох, люблю! – взяв калитку, улыбнулся Алексей Николаевичи. – Из-за пирожков ведь, считай, и женился!

– Да ну тебя, – отмахнулась Аглая. – Иван Палыч, а у нас радость нежданная! Батюшка, Федор Кузьмич, писмецо прислал. Интернирован был в Галиполи, сейчас вот домой едет. Так что скоро будем встречать! Нам, кстати, квартиру дают… Сход решил дом при больнице строить. А что, места там хватит! И на работу бежать далеко не надо.

– Ну, это кому как, – разливая водку, Гробовский громко расхохотался и поднял лафитничек. – Я все же рад, что так… Но, не об этом сейчас речь! За тебя, Иван Палыч, за семью твою!

– Спасибо! – Анна Львовна, как и сидевшие за столом дети, чокнулась квасом.

Выпили. Закусили квашеной капустой и холодцом. Гробовский потянулся к калиткам, и Аглая погрозила ему пальцем:

– Алексей! Гостям-то оставь.

– Да хватит. Вон, какая гора-то!

– Хорошая водка, – закусив, похвалил доктор.

– Это довоенная еще, «красноголовка», – Аглая улыбнулась. – Мало у кого такая в деревне есть. Правда, матушка?

– Да пожалуй, токмо у бабки Марфы и осталась, травницы – она как-то сама хвастала. Да еще у Симонюков…

– Старший их, дядька Никита, с фронта дезертировал… – пояснила Аглая. – Еще в семнадцатом… Да многие тогда…

– Пойду-ка на улицу, покурю, – незаметно подмигнув доктору, поднялся Гробовский.

– Ну и я за компанию… Воздухом подышу, – Иван Палыч вышел следом.

Приятели уселись на лавочке, у забора. Дул легкий ветерок, покачивая ветки акации и сирени.

– По поводу поджога приехал? – чуть помолчав, осведомился доктор.

Гробовский выпустил дым:

– Ну, так… Усмотрели теракт, понимаешь! Перестраховщики, что б их… Но, я-то думаю, тут обычная кража. А сельсовет так, для отвлечения.

– Кстати имеются подозреваемые…

– Да, ребят я об этом допросил, – пригладив усики, задумчиво покивал Алексей Николаевич. – Парней тех, малолеток, скоро возьмем, никуда не денутся. Только вот, кажется мне, тут и взрослого поискать не худо б! Вот, чувствую – есть, есть кто-то рядом. Опытный, хитрый, матерый…

Чекист вдруг хмыкнул и скосил глаза:

– А ты что молчишь-то, Иван Палыч? Про быка-то расскажи, а?

– Тьфу – ну, все уже знают! – отмахнулся доктор. – Тебе-то бык зачем? Или что, думаешь, тоже теракт?

Выбросив окурок, Гробовский покачал головой:

– А черт его знает! Понимаешь я здесь в ЧК, ко всему привык. В обычной кражонке начинаю второе дно видеть! Ну, так что с быком?

Иван Палыч рассказал, как все случилось. Упомянул и о пьющем хозяине быка… и о бутылках из-под дорогой водки.

– Ладно, – внимательно выслушав, покивал Алексей Николаевич. – Будем думать. Поработаем. Но и ты, Иван, будь поосторожнее! Не только за собой следи…

– Да пойдем уж за стол. Поди, заждались там!

Они еще не успели сесть, как на крыльце послышались чьи-то торопливые шаги, и в избу ворвалась Анюта Пронина. Раскрасневшаяся, в сбившейся набок косынке…

– Анюта? – вскинула брови Аглая, – Случилось что?

– Ох, случилось… – девчушка едва не плакала. – Трое наших, в лагере, заболели, слегли! Кашель, рвота… температура под сорок! Ох…

Глава 5

Да, это была «испанка»! Лихорадка, разбитость, кашель, боли в мышцах и горле. Всех троих ребят немедленно поместили в больницу, в изолятор, обеспечив полный покой. Дали отхаркивающее, сыворотки, немного аспирина… Слава Богу, болезнь только начиналась и до бактериальной пневмонии дело еще не дошло!

Аглая предложила хинин, но Иван Павлович возражал, и, поехав на стацию на недавно починенной «Минерве» лично отбил телеграмму в Люберцы, на фармацевтическую фабрику, которую до сих пор курировал в качестве заместителя наркома.

Именно там, в лаборатории, из шикимовой кислоты не так давно был синтезирован осельтамивир – основа борьбы с вирусами…

– Пришлют с первым же поездом! – вернувшись в больницу, доктор уселся на табурет в смотровой и вытянул левую ногу.

После той встречи с быком нога снова начала побаливать, и выжимать сцепление было очень непросто.

– Осельтамивир? Что это? – сразу же заинтересовалась Аглая. Да и раскладывающая лекарства Глафира тоже навострила уши.

– Осельтамивир – противовирусный препарат, останавливающий размножение и распространение вируса в организме, – гордо пояснил Иван Павлович. – Относится к группе селективных ингибиторов нейраминидазы вирусов гриппа. Недавно синтезировали из шикимовой кислоты. А биомолекулы получили из китайского бадьяна и рекомбинантной кишечной палочки.

– Противовирусный препарат! – Аглая всплеснула руками. – Ингибитор… Господи! Так это ж можно всех… Всех вылечить, да! И не только легкие формы… Иван Палыч! А почему мы о таком препарате и не слыхали?

– Испытания еще толком не провели, – признался доктор. – Так, попробовали на одной… женщине. Помогло! Выздоровела, и очень быстро!

– Вот видите!

– Но, это же нельзя назвать клиническими испытаниями… А вот сейчас они как раз идут!

– Иван Павлович, а почему вы хинин запретили? – разложив по мензуркам таблетки, поинтересовалась Глафира.

Доктор улыбнулся – все же, в этой девочке он не ошибся: старательная и любопытная!

– Потому, милая, что «испанка» не вызывает пневмонию сама по себе! Больные умирают от вторичной пневмонии, а ее вызывают бактерии. С которыми мы с вами уже начали бороться! Кстати, как насчет карантинных мероприятий?

– Все сделано Иван Павлович! – встав, доложила Аглая. – Помещения обработаны карболкой, первичный осмотр ребят проведен – больных больше не обнаружено. Все их массовые мероприятия запрещены! Что, гм… вызвало определенное недовольство.

– Слышала я, как они там ругались! – Глафира хмыкнула, одернув белый халатик.

– Ничего! – повел плечом Иван Палыч. – Комсомольцы – народ сознательный. Перетерпят! С неделю понаблюдаем за больными… И если дело пойдет хорошо – снимем карантин.

– Я им сказала – две, – заведующая больницей упрямо наклонила голову. Круглое, с высокими скулами лицо ее, покрытое лёгким загаром и россыпью веснушек, выражало озабоченность и тщательно скрываемую тревогу, карие глаза, как всегда, смотрели прямо, без стеснения.

Аглая сильно похорошела за прошедшие годы. Похорошела и повзрослела, уже мало чем напоминая ту наивную деревенскую девочку, которую модный московский хирург Артем встретил еще в 1916-м, очнувшись в теле земского доктора Ивана Павловича Петрова. Много воды с тех пор утекло… и много чего сделано. Стараниями Ивана Павловича – Артема все история страны пошла по несколько иному пути, куда менее кровавому и куда более разумному. Кончилась раньше времени Гражданская война, так еж раньше времени был введен НЭП, приняты «антибюрократические » законы. Примирились с «белыми», царские дочери работали в наркомате иностранных дел, а бывший государь Николай Александрович Романов открывал в Крыму таксомоторный фирму. Кстати, в покупке новеньких «Рено» ему немало поспособствовала младшая дочка – Настя, принцесса Анастасия, ныне представлявшая Советскую Россию в только что созданной Лиге Наций.

– Говорю, две недели карантин, Иван Палыч!

– Ну, две так две. Как сказано – пусть так и будет.

Махнув рукой, доктор вдруг сделал строгое лицо:

– Да! Они там «Санитарный листок» выпустили? О путях распространения вируса, обязательном и частом мытье рук и тщательном соблюдении гигиены.

– Ой! – ахнула Аглая. – Забыла! Глафира, ты…

– Ничего, ничего, – Иван Павлович осадил прытких девчонок. – Я по пути загляну, скажу. Пусть рисуют! Значит, Аглая Федоровна, говоришь, у остальных никаких симптомов?

– Абсолютно! И в семьях тоже больных нет.

– Молодец Анюта, вовремя прибежала… Что ж, посмотрим, что у этих в анамнезе! Лишний халатик для меня найдется?

Аглая неожиданно расхохоталась:

– Да вот же он, Иван Палыч – ваш же! Там же, на гвоздике, и висит. Мне с вами пойти?

– Нет-нет, – надевая халат, возразил доктор. – Не будем ребят пугать. В какой они палате?

– В третьей.

– Что… и мальчики, и девочки вместе?

– Так они ж мелочь еще! А с палатами у нас, сами знаете – туго.

Самый старший в палате был Лешка Глотов, которому недавно исполнилось двенадцать. Худенький, светловолосый, в очках, он сидел на койке и читал вслух какую-то книгу. Судя по всему, интересную – второй мальчик, плотненький кругляш Коля Лихоморов и хрупкая, с косичкою, девочка – Маша Лещенко – слушали его, раскрыв рты.

– Здравствуйте, ребята! – войдя, поздоровался Иван Павлович. – Что читаем?

– «Три мушкетера», – Лешка застенчиво поправил очки.

– Хорошая книга! – добродушно кивнув, доктор присел на табурет, выкрашенный белой «больничной» краской.

– А вы – доктор? – опасливо покосилась Маша. – Уколы делать будете?

– Уколы делать не буду, – Иван Павлович развел руками. – А вот поговорить с вами надо бы. Вижу, чувствуете вы себя уже лучше…

– Да совсем хорошо! – встрепенулся Коля. – Нам бы на выписку…

– Ишь ты, какой быстрый! Сначала пролечиться надо, – пригладив волосы, доктор потер переносицу. – Так, друзья мои. Вспоминаем все ваши похождения за последние три дня. Где были, что делали, с кем встречались… Ну, начнем, хотя бы с тебя!

Иван Палыч указал пальцем на Лешку. Тот отложил книжку:

– Ну, это… военная игра у нас была… здесь же в селе… Спектакль еще ставили… По пьесе Горького «На дне»! Я Ваську Пепла играл… ну, вора… А Маша – Наташу…

– Да спектакль-то давно был! – перебила Машенька. – Уж с неделю как. А третьего дня… Забыл, как в город ездили? На карусели!

– В город? – Иван Палыч резко насторожился. – А ну-ка, давайте, давайте, выкладывайте! Где были, куда ходили? Во всех, как говорится, подробностях. Из взрослых кто с вами ездил?

– Так… со мной они были, – поправив очки, солидно пояснил Леша. – Я ж с «робятами» давно. И в лес, и ночное…

«Робятами» в деревнях именовали подростков, начиная лет с тринадцати-четырнадцати, людей, в принципе, уже самостоятельных, коим можно уже было доверить и некоторые вполне себе взрослые дела. По праздникам их уже сажали за общий с гостями стол, могли и налить стопочку. Все те, кто младше, прозывались презрительно – «скелочь» и никаких прав в семье не имели.

Так вот, Лешка Глотов ужесчитался большим, потому «скелочь» – Колю и Машу – с ним легко отпустили, тем более, что Коля Лихоморов приходился Лешке троюродным братом, а Маша вообще – кузиной.

В городе вся троица отправилось в конкретное место – недавно восстановленный парк с каруселями, качелями и прочим. Парк носил имя Жана-Поля Марата, но все жители Зареченска именовали его просто «парк», поскольку никакого другого попросту не было.

– Так, – покивал доктор. – Значит, были в парке… А потом?

– А потом на поезд – и обратно, – Маша вдруг засмеялась. – Колька еще штаны порвал! На скамейке, об гвоздь.

– А как ты, Маха, на карусели поцарапалась, помнишь?

– Уж не забыть! Ты еще смеялся…

– Не над тобой же! Просто все мы…

– Просто я тоже нарвался, – пожал плечами Лешка. – На колючую проволоку! Кто-то у киоска с мороженым бросил. Представляете?

Иван Павлович похолодел. То, что случилось с ребятами, он представлял себе больше, чем кто-либо другой! Распространение вируса через кровь, через вроде бы случайные порезы… Так уже было в Москве.

Неужели – опять началось? Неужели, кто-то вновь продолжил черное дело Потапова? Если так…

Если так, то нужно принимать самые срочные меры!

Простившись с ребятами, доктор, как мог, быстро, зашагал к машине, и уже минут через двадцать крутил ручку телефонного аппарата на железнодорожной станции «Зарное»:

– Исполком? Девушка, мне исполком, срочно! Исполком? Это Петров, замнаркома… Товарища Гладилина, как можно скорей! Я же сказал – замнаркома! Да-да… Жду!

Вытерев испарину со лба, Иван Палыч вновь припал к трубке:

– Товарищ Гладилин? Сергей Сергеевич! Это Петров, Иван Павлович! Да-да, он самый… И я рад… Сергей Сергеевич! Срочно закрывайте парк! Говорю же – закрывайте! Потом объясню… при личной встрече…

* * *

– Иван Палыч! Иван Палыч! В село?

Доктор обернулся уже у машины: с платформы ему махал Степан Пронин.

– В село, в село, – заверил Иван Павлович.

– Подкинешь? А то набегался в городе.

– Садись!

Доктор запустил двигатель, и неповоротливая с виду «Минерва», отремонтированная кузнецом Никодимом, плавно покатила по ухабам.

– Хорошая какая машина! – сидя рядом с доктором, одобрительно покивал председатель. – Не едет, а словно плывет! И мотора совсем не слышно. То ли работает, то ли нет…

– Ну да, ну да, святым духом едем! – Иван Павлович рассмеялся и скосил глаза. – В селе никаких праздников да сходок не намечается?

– Да пока нет… А! – догадался Пронин. – Ты про карантин! Из-за ребят… Анютка говорила… Они, кстати, как?

– Да тьфу-тьфу-тьфу… Вовремя доставили.

– Ой, Иван Палыч, – вдруг всполошился Пронин. – Ты меня тут, возле колодца, высади… Навещу кой-кого. В городе просили…

Колодец… Доктор невольно поежился, вспомнив свою встречу с быком! Не бык, а просто вепрь какой-то! Еще б немного и…

– Степан, ты не к Гавриле, случайно? Насчет быка…

– Не, не к Гавриле, – отмахнулся Пронин. – К соседу его, Мошникову… А с быком мы разберемся, Иван Палыч, не переживай.

– К Мошникову… – доктор потер переносицу. – Слушай, и я с тобой пойду. В прошлый-то раз и поблагодарить человека толком не успел…

Селифан Мошников в выцветшей гимнастерке и галифе окашивал «литовкой» двор. Коса ходила в его руках так ловко и ладно, что сразу было видно – хозяин! Правда, вот только захламленный двор доброго впечатления не производил. От самого крыльца до калитки валялись какие-то потертые седла, хомуты, вожжи, подпруги, даже старое велосипедное колесо…

– Здоров, Селифан! – подходя к калитке, выкрикнул Пронин. – Можно к тебе?

Повернув голову, Мошников лишь пожал плечами да хмыкнул: то ли разрешил войти, то ли нет…

Незваные гости, впрочем, вошли.

– Хочу еще раз поблагодарить… – начал было Иван Павлович…

– Пустое! – угрюмо буркнув, Селифан прислонил косу к забору. – Коли есть, что сказать – заходите в дом. А так, болтать попусту…

– Есть, есть, Селифан…

Мошников молча поднялся по скрипучим ступенькам и, отворив дверь, скрылся в сенях. Переглянувшись, гости последовали за ним. Едва не налетев на какую-то кадку, доктор переступил порог и с ходу приложился лбом о притолочину!

Хмыкнув, Селифан кивнул на лавку у стола:

– Садитесь, коли пришли. Говорите, разговор есть?

– Да есть, Селифан, есть… – усевшись, улыбнулся Пронин. – Для начала обрез сдай! Сам знаешь, такого рода оружие хранить не положено! Двустволку охотничью купи или «Зауэр»!

– Да есть у меня «Зауэр»…

Глянув на доктора, Мошников презрительно прищурился – видать, подумал, что это Иван Палыч сообщил куда следует об обрезе, короче говоря – сдал…

– А обрез сейчас принесу. Коли кому-то глаза мозолит…

– Это Селифан, закон такой!

Хозяин избы полез в подпол…

Нашел, где хранить! Хотя…

Поднявшись ан ноги, Иван Палыч с любопытством оглядывал убранство избы, точнее сказать, развешанные по стенам фотографии в черных деревянных рамах и вырезанные из журнала «Нива» картинки на тему первой Мировой войны. Вот, похоже, родители… А вот, на картинке бравый казак насаживает на пику сразу четырех германцев! А вот… вот вагон! Явно санитарный поезд, такой же, где когда-то довелось служить и Ивану Павловичу!

– Ну, вот…

Выбравшись из подвала, Мошников положил на стол обрез, завернутый в промасленную тряпку, и недовольно покосился на доктора:

– Что, интересно?

– Очень! – обернулся Иван Павлович. – Особенно – санитарный поезд.

– Неужто, тоже побывать довелось?

– Вторым полевым хирургом. Санитарный поезд имени Императрицы Александры Федоровны.

– Эва как… – взгляд Селифана вдруг… не то, чтобы потеплел, но стал куда менее угрюмым. – А за мной, раненым, царские дочки ухаживали! Простыми сестричками ездили…

– Знаю, – покивал доктор. – Татьяна с Ольгой. Старшенькие. В наркоминделе сейчас, служащие. А Настя, младшая – в Лиге Наций.

– В наркомин… служат… – Мошников взъерошил давно нестриженный затылок. – А слухи ходили, что их всех… того… Ну, всю семью царскую…

– Ох, Селифана, Селифан! – тут уж не выдержал Пронин. – Ты что же, газет не читаешь?

– Да я больше старые – на пыжи! – Селифан неожиданно повеселел и даже вытащил из самодельного буфета шкалик.

– Что это, самогонка, что ли? – строго поинтересовался Степан.

– Бабка Федычиха гонит. Не самогон – слеза!

– Ох, Федычиха… дождется у меня… Не, пить не будем – работать еще.

Мошников повел плечом:

– А мне боле и угостить-то нечем…

– Ничего! Дичью как-нибудь угостишь… – хохотнув, Пронин вновь стал серьезным. – А теперь о главном! Селифан, спрошу прямо. В охотоведы пойдешь?

– Это в егеря, что ль?

– Ну, почти… Зарплата пока что невелика. Зато паек хороший!

– Хм… невелика… – хмыкнул Мошников. – У меня сейчас, почитай, и вообще никаких доходов нету!

– Так согласен?

– А дед Степан как же? С выселок.

– Дед Степан – лесник! А ты – охотоведом будешь…

Расстались уже почти друзьями. Рядом, через дорогу, утробно замычал бык! Тот самый… Батыр…

– Да, я что сказать-то хотел… – провожая гостей, Селифан остановился у калитки. – Тогда… когда Батыр-то отвязался… Городской какой-то к Гавриле заходил. С водкой! Не простая водка – «красноголовка» из кармана торчала. Видать, осталась с прежних еще времен.