Текст книги "Падение (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 16

Спросив разрешения, Ольга Яковлевна принесла из приемной пачку папирос «Октябрина» с изображением разбитной курящей крестьянки в ярком цветастом платке. Гробовский галантно чиркнул спичкой… Иван Палыч закашлялся.

– Лицо бритое, узкое… мне почему-то показалось – немного странное… – выпустив убойной силы дым, продолжила секретарша.

– А шрам? Шрама вы не заметили? – доктор привстал со стула. – Вот тут вот, над левой бровью. Такой тоненький, белесый… ниточкой…

– Нет, шрама не было, – секретарша повела плечами.

– Ольга Яковлевна! – вновь перехватил инициативу Гробовский. – Вы сказали – странное лицо?

– Ну, такое… матовое, что ли… словно бы неживое.

– Неживое… хм… А одет? Одет во что был?

Секретарша стряхнула пепел:

– Да обычно одет. Толстовка, летние брюки… туфли дешевые, парусиновые, светлая кепочка.

– Парусиновые туфли? – распахнув пошире окно, резко обернулся Гладилин. – Кепочка? Да я ж, похоже, с этим товарищем на лестнице столкнулся! Еще показалось, он так быстро прошмыгнул. И больше никого в коридоре не было!

– А он в приемной вас спрашивал! – встав со стола, Ольга Яковлевна подошла к окну. – Я сказал – вы нескоро будете, а он… Он вдруг на папиросы мои посмотрел. Ну, на «Октябрину». Улыбнулся так, сказал, мол, в ларек, на углу, «Комсомолку» завезли… Ну, такие, знаете, крепкие папиросочки, второй класс. Одиннадцать копеек пачка. Я их больше люблю… Да всегда их и курила, но вот пока не завозили…

– И вы побежали к ларьку? – усмехнулся Гробовский.

– Ну да, побежала… Но, кабинет закрыла на ключ.

Алексей Николаевич развел руками:

– Ну, знаете, для некоторых людей замки – не преграда! Так папиросы-то купили? Ну, эту, вашу «Комсомолку».

– Так нет! Ларек закрыт оказался.

– Ольга Яковлевна, – все же не отставал чекист. – А вы этого человека раньше в приемной не видели?

– Да черт его знает, – затянувшись, секретарша развела руками. – Тут с утра до вечера столько народу толпится… Может, и заходил.

– А вы все время курите?

– Ну… почти… когда печатаю. С войны еще пристрастилась… Но, я всегда открываю окно!

Задумчиво кивнув, Гробовский глянул на председателя:

– Теперь к тебе вопрос Сергей Сергеич! Кто знал, что ты на партхозактиве будешь?

– Да кто угодно! – Гладилин пожал плечами. – Не тайна ведь. Да вон, в приемной и график висит.

* * *

Остатки дня Иван Павлович провел в лаборатории на Моторном заводе. Показывал, контролировал, учил… даже устроил нечто вроде коллоквиума. В санаторий вернулся поздно, часов в десять вечера. Анна Лвовна еще не спала, ждала, читала в постели какую-то книгу…

– Чехов… «Вишневый сад»? – поцеловав жену, улыбнулся доктор. – Чего это тебя на пьесы потянуло?

– Ребята в лагере ставят, – Аннушка отложила книгу и сладко потянулась. – Сейчас чаю соображу…

– Лежи-лежи, я сам… Там Андрей сегодня дежурит. Что-нибудь попрошу… Так, говоришь, наши красные скауты решили-таки ударить по Чехову? По Антону… нашему, так сказать, Павловичу?

– Ну, а что? «Вишневый сад» – постановка классическая, – Анна Львовна все же поднялась на ноги, накинув на плечи синий санаторный халат. – Завтра у ребят генеральная. Вот меня Анюта и попросила посмотреть… Вань… Знаешь что? А давай вместе пойдем! Тем более – суббота завтра. Тебе ведь по рабочим-то дням никакого отдыха.

Днем в больницу к Ивану Павловичу заглянул Гробовский. Друзья снова вышли во двор, под липу. Усталый и не выспавшийся, Алексей Николаевич выглядел как-то не очень. Бледное лицо, морщины, под глазами – мешки, как у недоброй памяти покойного Свешникова.

– Как Николай? – первое, что спросил доктор. – На перевязку ходит?

– Ходит, куда он денется? – хмыкнув, чекист вытащил из портсигара папироску и закурил.

– Опять много куришь? – нахмурился Иван Павлович. – Говоришь тебе, говоришь…

– Ну, это хорошие – «Цыганка Аза», – Гробовский улыбнулся и выпустил дым. – Некрепкие… Не то, что «Комсомолка» Ольги Яковлевны!

– Ох, уж про Ольгу-то Яковлевну мне не говори! Такое впечатление, она и родилась с папироской.

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что его начинает раздражать все это повсеместное курение. Курили в эту эпоху почти все, курили много и практически везде. Мужчины, женщины, подростки… На работе, дома, в кабинете, на улице, у станков… даже в госпиталях дымили, как паровозные трубы! Пора, пора было начинать с этим самую бескомпромиссную борьбу.

– Да, Веретенникова забрали, – стряхнув пепел, промолвил чекист. – Явились четверо мордоворотов из Москвы, показали мандат. Все, как полагается, за подписью Дзержинского… Старший – помощник Блюмкина… Аж целый зам! И причем тут Блюмкин? У него же – Иностранный отдел… Ладно, доберусь до Москвы, поговорю с Ивановым… Ты-то как, Иван Палыч? Не заскучал еще по Москве?

Доктор передернул плечом:

– Да уж… тут заскучаешь! Увезли, значит, Веретенникова…

– Увезли… На машине приехали. Знаешь, большой такой «Руссо-Балт» с закрытым салоном, навроде твоей «Минервы».

– Ишь ты! – покачал головой Иван Павлович. – Машину отправили. Не пожалели бензин… Видать, и впрямь, Веретенников этот – важная шишка…

– Скорее, что-то накопали еще… – Гробовский вдруг улыбнулся. – Одно хорошо, Егоза явилась с докладом!

– А! Которой ты Варасюка поручил охмурять! – рассмеялся доктор. – Ну и как?

Чекист выбросил папироску и хмыкнул:

– Много чего интересного рассказала. Заслушаешься!

– Ну-ну-ну?

* * *

Лизанька Игозина (агентурный псевдоним – Егоза) при всех своих прочих несомненных достоинствах, была еще и девушкой умной. А потому не стала откровенно тянуть клиента в постель. Сначала нужно было заманить! Тем более, что Варасюк осторожничал, опасаясь за свой имидж примерного семьянина. И все время держал при себе портфель дивной желтой кожи.

К себе в гостинцу он Лизу не звал, а просто предложил подняться «в номера» здесь же, в ресторане. Тут уж Егозе пришлось сыграть приличную девушку:

– Что вы, что вы, Александр! Как так можно? Меня же здесь знают! Лучше бы какое иное место… Ах, Александр…

– Просто – Саша…

– Ах, Саша, вы мне так нравитесь… Вы такой… такой щедрый мужчина, такой…

– Так в чем же дело, душа моя?

Протянув руку под стол, Варасюк страстно погладил барышню по коленке.

– Ах, Саша… Я от вас просто млею!

– А я – от тебя!

– Я бы пригласила вас домой… Но, знаете, соседи по квартире… Слухи пойдут.

– Нет, нет, коммуналка абсолютно исключена! Неужели же во всем городе нет… гм-гм… какого-нибудь приватного места?

– Раньше… а-ах… – Лизанька томно прищурилась. – Был раньше такой отель, «Савой»… Ныне – гостиницу именин Коминтерна. Я там знала все укромные местечки… знаю… Пробралась бы… Никто б и не увидел… Ах, Александр! Саша… А завтра вечером я уезжаю. На гастроли, в Петроград. С театром… Я же актриса, знаете…

Варасюк задумался. Он как раз и поселился в бывшем отеля «Савой»… в номере люкс гостиницы имени Коминтерна. И если эта актрисуля знает там все ходы-выходы…

– Что же, милая Лиз! «Савой», так «Савой». Только… Вы проберитесь тайно! Это ведь так романтично, да?

– О да, да! Не сомневайтесь, проберусь… Никто ничего… Скажите только номер…

– Триста двенадцатый «люкс»…

Парочка поехала на извозчике, правда, Егоза сошла, не доезжая гостиницы. Войдя в отель со служебного входа, ушлая барышня что-то шепнула портье… Тот, не удивляясь, кивнул, проводил по коридору…

– Мурр-мурр, – Лизанька поскреблась в дверь люкса. – Это я!

Варасюк встретил ее в махровом отельном халате с драконами. На маленьком столике в серебряном ведерке уже охлаждалось шампанское. Дрожащее пламя свечей отражалось в высоких хрустальных бокалах. На большом блюде лежал виноград, сыр со слезой, розовые ломтики тонко нарезанной ветчины…

– Романтика! – бросаясь Александру Енакиевичу на шею, ахнула Лизанька. – Ах, Саша! Какой же вы славный кавалер! Вот, ей Богу, славный!

И вот туту уже Егоза проявила истинные чудеса страсти. Да и товарищ Варасюк, надо отдать должное старался от души, едва не разорвав барышне чулки… Полетело в угол платье…

– Спокойней, спокойней… Ах, какой же вы страстный, Саша! Какой…

В номере нашелся халатик и для Егозы. Утолив первую страсть, оба уселись за столиком на софу. Подняли бокалы за знакомство…

– Ой… – Лизанька облилась… так… случайно… – Надо бы полотенце!

– Сиди, сиди… Принесу.

Пока кавалер ходил в ванную, барышня вытащила из сумочки… нет-нет, пока еще не барбитал – фляжку с чистым медицинским спиртом!

Плеснула в бокал, сунула в рот виноградинку…

– Ну, вот тебе полотенце!

– Мерси-с… Ну, еще разок за встречу?

Звякнули бокалы…

– Гм… – передернул плечами Варасюк. – Что-то шампанское водкой пахнет!

– Правда? Верно, это такой сорт… Да и водка – плохо, что ли?

– Эх, выпил бы я тобой и водки! Да завтра встреча важная…

– Да Бог с ней, со встречей… Поцелуй же меня! Ах…

И снова баталия в постели…

А потом…

– Ты говоришь, встреча? А в котором часу? Мы с тобой могли бы… Ой! Ничего, что на ты?

– Прекрасно! Ах, какая ж ты…

– И долго у тебя встреча? И глее? Просто, если б я там, рядом, ждала б… ну – до поезда… Ах, Саша! Ты такой милый! Выпьем же еще… А обо мне ты не беспокойся! Я завтра утречком так же незаметно уйду.

– Прям, и не поцелуешь?

– Ах…

Наконец, пришел черед и для барбитала. Немного – в меру. Чтобы клиент просто проспал до утра…

Александр Енакиевич и сам не заметил, как голова его вдруг сделалась тяжелой, веки смежились… Вскоре раздался храп.

Немного выждав, Егоза бросилась к портфелю…

* * *

– Печать он все же хранил в гостиничном сейфе, – вытянув ноги, пояснил Гробовский. – Как и некий документ… Который приготовил для будущей встречи. Нет, ни то, ни другое никто выкрадывать не собирался! Скандал и шумиха нам пока не нужны. Так что печать – в сейфе, а документ – вот…

С хитрой улыбкой, Алексей Николаевич вытащил из кармана небольшой блокнотик в голубеньком переплете с серебристыми розочками. В такие блокнотики провинциальные барышни обычно переписывали друг у друга амурные стихи.

– Вот, читай… Все точно переписала, слово в слово. Ну, а как еще-то? Фотокамеру, даже самую маленькую, в женскую сумочку не спрячешь.

Иван Палыч с любопытством всмотрелся…

– Сверху, на бланке – «Совет народных комиссаров РСФСР», – было написано карандашом старательным девичьим почерком. – Ниже: Народный комиссариат просвещения. Музейный отдел…

Ну и далее, собственно, шло остальное содержание документа:

– «На основании экспертизы, проведенной под руководством главного специалиста музейного отдела тов. Варасюка А. Е., произведение религиозной живописи „Икона Святого Николая Чудотворца“ (инв. номер 2341) культурно-исторической ценности не представляет и, согласно декрету Совнаркома № 234/18 от 5 февраля 1918 года „Об исторических ценностях“ разрешена к вывозу за пределы Советской Республики. Разрешение выписано на имя… (тут пусто). Ниже – круглая гербовая печать и подписи: Варасюк. Луначарский».

– Ну, что скажешь?

– Молодец, Лизанька! – улыбнулся доктор.

– Ну, ясно дело – молодец! У нее и кроме хипеса талантов хватает, – Гробовский потер руки. – И место, и время встречи мы тоже знаем. В семь часов вечера в сквере у рабочего клуба Моторного завода «Левенцовъ». Бывший синематограф «Люмьер».

* * *

В школе, на генеральную репетицию «Вишневого сада», собрались все участник спектакля во главе с режиссером – Анютой Прониной. Ну, и приглашенные гости – Анна Львовна с Иваном Палычем.

Репетиция проходила во дворе, на импровизированной сцене, помнившей еще времена недоброй памяти афериста Рябинина. Прямо во двор были вытащены скамейки и стулья.

За сценой уже прикинули декорации – большую, нарисованная гуашью, картина, изображавшую поле со старой покосившеюся часовенкой и телеграфными столбами, колодец и дорогу, по всей видимости, ведущую в усадьбу Гаева.

– А хорошо нарисовано! – прошептала на ухо Анна Львона. Они с супругом как раз уселись на скамеечку, в тени. – Интересно, кто у них художник? Говорят, Юра… Если так – ему прямая дорога во ВХУТЕМАС! Я там поговорю, если будет нужно…

– Так! Артисты – на сцену, – громко распорядилась Анюта.

В глухой черной юбке и блузе, с красной сатиновой косынкой на голове, девушка выглядела на редкость деловито и вполне по-взрослому. Сразу было видно, кто здесь режиссер!

– Итак, начинаем со второй сцены… – продолжала Анюта, выгнув артистов на подиум. – Так певцы… так… Шарлотта! Вперед!

– Ужасно поют эти люди…

Шарлотту играла совсем юная пятиклассница, кажется, ее звали Варя. Играла хорошо:

– Фу! Как шакалы.

Анна Львовна снова повернулась к мужу, зашептала:

– А вон и Яша с Дуняшей! Яша – Гриша Зотов… А Дуняша кто же? Не знаю… А вот Василий с гитарой – Епиходов! Ну да. А Миша Селиверстов у них Гаева играет… А Лопахина – пока не знаю, кто…

Между тем, на сцене Дуняша повернулась к Зотову-Яше:

– Все-таки, какое счастье побывать за границей!

– Да, конечно. Не могу с вами не согласиться.

Зевнув, Гришка вытащи папиросу, чиркнул спичкой и… закурил!

– Это… Это еще что такое⁈ – возмущенно закричала Анютка. – Зотов! Кто тебе разрешил тут курить? Что, совсем обалдел, что ли?

Гришка все же затушил папироску и неожиданно ухмыльнулся:

– Так это по пьесе так! Вот, написано же в ремарках – «зевает, а потом закуривает сигару»!

– Сигару! А не папиросину!

– А где я тебе сигару возьму? Что я, буржуй, что ли?

– Так это ж театр, Зотов! – взмахнула руками Анюта. – Мог бы просто изобразить, что куришь. А если б ты Отелло играл, что – по-настоящему б задушил Дездемону? Ох… горе мое! Ладно, поехали дальше… Епиходов! Вася! Хватит уже гитару терзать, говори реплики.

– Понятное дело, – опомнился Василий. За границей все давно уж в полной комплекции…

– Само собой, – Яша-Зотов подбоченился.

– Я развитой человек, – продолжал Епиходов-Василий. – Читаю разные книги…

– Замечательные! – подсказала Анютка. – Замечательные книги.

– Ах да… Читаю разные замечательные книги, но, никак не могу понять направления… Тем не менее, я всегда ношу при себе револьвер. Вот он…

Парника изобразил, как будто достает оружие.

– Уфф! – с облегчением вздохнула Пронина. – Хоть этот настоящий наган не приволок. Не нашел наверное…

– Прочему не нашел? У отца есть. Если надо, спрошу, принесу на премьеру…

Анютка всплеснула руками:

– Не надо! Не надо, Васенька. Ты и так у нас сегодня молодец… Правда, не совсем!

Хмыкнув, девушка подбоченилась:

– Вот, кто такой у Чехова Епиходов? Конторщик, обиженный судьбой! Человек неудачливый, неловкий… Он и на сцене так же вести себя должен! Помните, в первом действии – входит Епиходов с букетом… роняет букет! Не, не Васенька – гитару ронять не надо, она школьная… Еще раз напомню. Епиходов – неудачливый, неловкий человек, хоть и с претензиями. Это и по лицу должно быть видно! А ты, Вася? У тебя лицо вообще без эмоций! Бесстрастное какое-то… матовое, неживое…

Матовое неживое лицо! – Иван Палыч вздрогнул. Где-то он это уже слышал…

– Так это грим, – оправдывался Василий. – Ну, грима лишку переложили…

Грим…

А если и вправду – грим? Просто скрыть шрам… Да запросто!

– Ванью… ты о чем думаешь-то? – Анна Львовна толкнула мужа локтем. – Пьеса такая интересная! И ребята как играют! А ты все в облаках где-то…

Доктор едва высидел до конца. Правда, торопиться-то было некуда – Гробовский еще не вернулся со службы. Однако, не худо бы было его предупредить… поделится всеми своим догадками!

– Милая, я по делам, на стацию… Тебе газет купить?

На полпути к станции, Иван Павлович встретил телеграфиста Викентия на старом велосипеде. Заметив машину, телеграфист замахал рукой:

– Стойте, стойте! Иван Павлович, а я ведь к вам. Телеграмма вам. Международная, срочная… Извольте в журнальчике расписаться… вот здесь… да-да, карандашиком…

Срочная международная телеграмма!

Доктор сразу же догадался – от кого…

Париж. Бульвар Гренель, 79, особняк д, Эстре. Анастасия Романова.

Знакомый адрес посольства…

Россия, Зареченск, Зарное. Д-р Петров.

Далее – текст:

«Он жив. Смерть не доказана. На кладбище Монпарнас захоронен другой».

Глава 17

Значит, Потапов жив… Ну, что же, следовало ожидать. Интересно только, как он там, в Париже, все устроил? Скорее всего, так же – упал на площадку… Или его там кто-то страховал! Как бы то ни было, а теперь – ясно. Что ж, как сказал бы Гробовский – будем искать. Будем…

Алексей Николаевич заглянул в больницу с утра, невыспавшийся и усталый. Заглянул в приемную, поздоровался:

– Так и думал, что ты здесь – раз у Аглаи выходной. Пошли, покурим?

– Опять курево! – возмутился доктор.

Гробовский со вздохом махнул рукой:

– От таких дел закуришь…

– Неужели… засада провалилась? – ахнул Иван Павлович. – Что, Потапов ушел?

– Потапов?

– Он жив, да… И, скорее всего, икону похитил именно он!

Доктор помнил, что вчера, в семь часов вечера, Варасюк должен был встретиться с неким типом (предположительно – с Потаповым) в сквере у рабочего клуба Моторного завода «Левенцовъ» (Бывший синематограф «Люмьер»). Встретиться и передать тому разрешение на вывоз иконы.

– Не ушел… – усевшись на лавочку под старой липой, чекист вытащил портсигар. – Вообще не пришел. Не явился.

– А Варасюк?

– А что Варасюк? Пождал, пождал, плюнул да на первом же извозчике и укатил.

– Передумал, значит, – доктор потер переносицу. – Или что-то почувствовал. Потапов – осторожен и очень хитер.

– Если это Потапов… – Гробовский вытащил папироску и закурил.

– Он может и позвонить, – предположил Иван Павлович. – Прямо в гостиницу… И назначить новую встречу.

– Об том подумали, – Алексей Николаевич хмыкнул и выпустил кольцами дым. – Я с утра к нему Егозу отправил. Ну, мол, забыла в прошлый раз что-то… Если что – телефонирует, перезвонит. Я предупредил Викентия…

– Викентия… – всматриваясь вдаль, доктор вдруг приподнялся. – А вон, на велосипеде… Часом не он?

– Он! – чекист поспешно подбежал к калитке. – Викентий Андреевич! Не ко мне?

– К вам, к вам! – тормознув, кивнул телеграфист. – Был звонок! Только что… Барышня какая-то звонила, вас спрашивала. Обещалась через полчасика перезвонить!

Поблагодарив Викентия, Гробовский обернулся к доктору. – Иван Палыч! На «Мунерве» своей меня до станции не подкинешь? А то устал, как собака… Сил нет!

– Подкину, конечно… – доктор поднялся на ноги и усмехнулся. – А вообще, курить меньше надо! Как врач тебе говорю.

Минут через двадцать осанистая «Минерва», фыркнув мотором, остановилась у станции.

Доктор тоже отправился следом за своим приятелем. Все же, Потапов его сильно тревожил. Заодно купил для Анны Львовны свежих газет, в ожидании глянул.

– М-м-м… Конституция в Веймаре… В Германии нынче – республика… В Киеве организовал футбольный клуб!

– Футбольный клуб? – покачал головой Гробовский. – Одна-ако!

– «Локомотив» называется…

– А я бы по-другому…

Беседу прервал громкий крик дежурной:

– Зареченск на проводе! Есть здесь кто?

– Да, да, здесь!

Приятели со всех ног бросились к телефонному аппарату. Чекист схватил трубку:

– Алло? Гробовский у аппарата! Да, Лиза! Слушаю… Что-что? Ага, ага… Ладно… Спасибо, Лизанька! Отдыхай. С меня причитается… Что? Протокол на тебя составили? Ну, уж с Красниковым-то я решу!

– Ну? Что там? – нетерпеливо спросил доктор.

– Варасюку кто-то звонил, – выходя на улицу, пояснил чекист. – Часов в семь утра. После чего наш товарищ куда-то быстро засобирался… и даже попросил открыть сейф! Чуешь, о чем я?

– Печать!

– Вот именно, – Алексей Николаевич прищурился от восходящего солнца и машинально вытащил портсигар.

– А зачем Потапову печать? – искренне изумился Иван Павлович. – И откуда он вообще о ней узнал?

– От Варасюка… Или от Свешникова… – Гробовский задумчиво поиграл портсигаром. – Узнал и решил использовать печать в своих целях. В таком случае, не завидую я Варасюку. Еще одного трупа нам только и не хватало!

– Думаешь, будет труп?

– Все может быть… – вытащив папироску, Алексей Николаевич повертел ее между пальцами. – Лиза видела, как он поймал извозчика. И велел гнать на вокзал! Говорит, еще обернулся и крикнул, что обедать они пойдут в самый шикарный ресторан! Веселый такой…

– Веселый… – хмыкнул доктор – Видать, неплохой куш был обещан. Раз уж так спешил. Ты бы послал людей…

– Догадаются! Лиза в ЧеКа тоже звонила. Там предупреждены.

– Ладно, поехали, – Иван Павлович подошел к машине. – Ты, если что, держи в курсе, ага?

С новостями Гробовский нагрянул лишь вечером. И новости оказались весьма нехороши!

– Понимаешь, у вокзальных глаз наметан, – волнуясь, рассказывал чекист. – Москвича вычислят на лету! Так что, в какой поезд сел Варасюк, мои парни установили быстро. Обычный пригородный подкидыш… К обеду Варасюк не вернулся. И, знаешь, я что-то заволновался! Не люблю я в последнее время все эти поезда… Послал ребят, сам поехал… Путевых обходчиков напрягли… И вот вам, пожалуйста!

– Неужели, убили⁈

– Да нет. Слава Богу, оглушили только… Варасюк в больнице сейчас. А вот портфельчик его пустой! Ни печати, ни разрешения.

– Поня-атно… А сам-то Варасюк хоть что-нибудь говорит? – присев на лавочку, полюбопытствовал доктор

– Да пока в коме, – усевшись рядом, Гробовский устало сгорбился. —

– Однако, – потер переносицу Иван Павлович. – Нужно его еще разок допросить.

– Допросим, – кивнув, пообещал Гробовский. – Только не думаю, что он о Потапове хоть что-то знает. Так, обычный клиент. А сам Варасюк – обычный взяточник. Но, ничего – выйдет из комы, допросим. Ты когда в Москву?

– Послезавтра.

– Уже? М-да-а, – Алексей Николаевич покачал головой. – Ну и отдых у тебя нынче вышел… да-а-а… То одно, то другое! Бык еще этот, Батыр, будь он неладен! Теперь уж ясно, кто его отвязал… да тот уже и сам покойник.

* * *

На Успение Пресвятой Богородицы во всех церквях пели колокола. Малиновый звон плыл над столицей, верующие отмечали праздник, и светские власти им в том не препятствовали.

Кто бы знал, чего это стоило Ивану Палычу! Первое его замечание на религиозную тему было встречено в штыки… Однако, капля камень точит!

Первым сдался Луначарский, затем – Чичерин, Семашко, Сталин… Уж тому-то, как бывшему семинаристу, сам Бог велел! Дошла очередь и до Дзержинского, а там и Владимир Ильич поддержал. Главные церковные праздники все же отмечать разрешили! Конечно, не в пользу религии, а ради социального мира. Именно на это и напирал доктор.

На Успение выпадало окончание жатвы и начало «молодого» бабьего лета. На Успенье солили огурцы, варили вскладчину пиво, пекли пироги – пировали!

Вот и Валдис Иванов, заведующий «саботажным» отделом ВЧК, нынче явился к доктору с пирогами. Шлоссер же притащил целую сетку яблок, хотя яблочный-то спас давно уж прошел, а Леня Ковалев принес колотый сахар. Поздоровавшись, сел скромненько, развернул на столе тряпочку…

– О! Сахарок! Как раз к моим пирогам, – потерев руки, Иванов искоса глянул на Шлоссера. – А если к сахарку да твои, Максим, яблоки – так это брага выйдет!

Молодой чекист засмеялся и пробуравил коллегу взглядом:

– На брагу-то еще и дрожжи нужны. Нынче не достать – на пироги все скупили – Успение!

– Родичи в деревне кабанчика забили, – прикрыв глаза, мечтательно протянул Ковалев. – Звали в гости… Да куда там!

Невысокий, крепко сбитый, с открытым, скуластым лицом и спокойными, внимательными глазами серо-стального цвета, Леонид, по приказу Семашко, занимался в Наркомздраве особыми поручениями, освободив Иван Павловича для более важных дел. Эпидемиологическую опасность в столице никто не отменял. Мало того, именно сейчас на этот фронт нужно было бросить все силы. Ведь «воскресший» Потапов уже, скорее всего, в Москве. Вербует людей, копит силы в ожидании подходящего момента для удара. Такого, от которого бы его бывшие хозяева пришли бы в полный восторг, вернули бы доверие и – самое главное – вновь бы вязли на кошт.

– Значит, Варасюк все-таки кое-что рассказал… – продолжая начатый разговор, протянул Валдис.

Все четверо, члены объединенного комитета ВЧК и Наркомздрава, собрались в служебном кабинете доктора вовсе не чаи гонять. Хотя… и чай важной беседе не помеха.

– Рассказал, – заваривая чаек, Иван Павлович махнул рукой. – Никакой он не враг. Обычный взяточник! Использовали втемную.

– Ой, Иван Палыч, не скажи-и, – Шлоссер глянул на доктора темными буравчиками-глазами. – Взяточник иногда хуже самой отпетой вражины!

– Так-то да… – покивал доктор. – Ну, что сидите-то? Кипяток – вон, сахар кладите… Ну и подумаем, как Потапова выловить.

– Выловим! – Иванов с самым довольным видом выложил на стол пироги и продолжил. – Ты, Иван Палыч, правильно сказал – он нынче гол, как сокол! Да и запасы своего поганого зелья в Зареченске растратил. Да, да, растратил, иначеб давно какую-нибудь пакость устроил, даже еще там.

– Я так думаю, там он потренировался, – вскользь заметил Ковалев. – Восстановил так сказать, давно набитую руку. В местной прессе что-то о заражениях писали?

Доктор тряхнул головою:

– Нет. Все удалось в секрете удержать.

– Вот! – размешивая в кружке сахар маленькой десертной ложечкой, Ковалев покусал губы. – Значит, по сути-то, не вышло у него ничего. Выхлопа-то не было! Ни международного, ни… вообще никакого.

– Леонид Игнатьевич прав, – одобрительно кивнул Шлоссер. – А пироги, Валдис, вкусные! Особенно – с капустой. Не та ли булочница пекла? Маша, да?

– Кто пек, тот и пек! – Иванов резко отмахнулся и покачал головой. – Давайте-ка, братцы, к делу. Значит, Потопов будет искать людей, химикаты, оборудование… Там что-то специфическое надо, Иван Палыч?

– Да нет, обычное.

– А сам он сможет?

– Не думаю.

– Значит, понадобится еще и химик! На худой конец – фармацевт. Интересно, в Москве химиков да фармацевтов много?

– Думаю, много, – Иван Павлович отломил кусок пирога. – О! С рыбой! Много, да… Но тут ведь любой-то не подойдет! Отменный специалист нужен. Таких тоже много… Но, уже не так, как обычных.

– Я бы на его месте обратился к той таинственной Конторе, – допивая чай, предположил Ковалев. – Тем более, они ему уже как-то помогали.

– Да! – подержал Шлоссер. – Контора – это вариант. Мы тут уже кое-кого у себя нашли… А, Валдис?

Иванов поставил чашку на стол и рассмеялся:

– Ну, только что собирался сказать… Так вот…

Приказ об этапировании Веретенникова в Москву был утвержден Дзержинским. Что вовсе не означало, что он его внимательно прочитал. Феликс Эдмундович был так загружен делами и должностями, что смеялся весь Совнарком, включая самого Ленина. Председатель ВЧК, нарком внутренних дел с марта этого года, председатель комиссии по борьбе с беспризорностью, почетный председатель общества по встрече инопланетян – да-да, имелось в Москве и такое! И еще черта в ступе… и Бог знает что… И все это один человек – Феликс Эдмундович Дзержинский. «Железный», что и говорить.

– Ты, батенька, еще Общество чистых тарелок в совнаркомовском буфете возглавь! – шутил Владимир Ильич.

Сам же первым и посмеялся: – Эва, как хорошо сказанулось!

Так что на все мелкие дела внимания товарища Дзержинского никак не хватало. Да какого большого начальника на всех подчиненных хватит? Тем более, что людям-то надо доверять.

Приказ на этапирование подписал начальник иностранного отдела ВЧК Яков Блюмкин, человек еще молодой, но с амбициями. Непосредственным же исполнителем был некий Мелентий Лыков, недавно переведенный в Москву из Ярославской ЧК и трудившийся в должности младшего оперативного сотрудника. Для «старшего» не хватало образования.

Должность свою Мелентий исполнял рьяно, что называется, с огоньком, за что уже не раз удостаивался устной похвалы от начальства.

– А зачем ему Веретенников? – повел плечом Ковалев. – Он же должен это как-то обосновать?

– Так все по тому же делу, – Иванов потянулся за чайником. – Об убийстве гражданина Оболенского. Мелентий – дотошный, установил, что Оболенский связан с белогвардейской бандой… вот дело и у нас. Там еще, вроде как, случайная свидетельница нашлась, бабуля-Божий одуванчик. Ну, такая, косвенная, конечно. Видела, как какой-то мужик из подъезда выходил.

– Мы проверили, – доедая пирог, хитро улыбнулся Шлоссер. – Не было там никакой бабули! Выдумал ее Лыков, из пальца высосал. Вопрос – зачем? Благодарность получить или Веретенникова в Москву вывезти. А там и устроить побег… Но, мы еще последим за Мелентием, понаблюдаем.

Подлив еще чайку, Валдис искоса глянул на доктора:

– Иван Палыч! Там ведь у Потапова еще и корыстный интерес имелся. Ну, икона-то…

– А, Николай Угодник! Пограничники предупреждены, описания разосланы, – доктор потер переносицу и улыбнулся. – Так что его разрешительное письмо ныне – филькина грамота! Но, он-то об этом не знает…

– Может и догадаться! – угрюмо бросил Иванов. – Та еще сволочь! Хитрый.

Иван Павлович тоже потянулся к чайнику, как вдруг зазвонил стоявший на столе телефон.

Доктор снял трубку:

– Петров у аппарата… Откуда-откуда? Что-о? Уже изолировали… Молодцы! Тот час же выезжаю.

Положив трубку, Иван Палыч окинул друзей быстрым тревожным взглядом и хмыкнул:

– Тюремный врач звонил. Из Бутырки… Там сразу трое… Судя по симптомам – «испанка».

– Началось! – положив недоеденный пирог, обреченно вздохнул Иванов.

* * *

Чекисты ушли первыми. Иван Павлович быстро собрал саквояж.

– Иван Палыч, я с тобой! – поспешно заявил Ковалев. – Там без помощника не справитесь.

Доктор махнул рукой:

– Едем!

Водитель Кузьма, кудрявый жизнерадостный парень, уже дожидался возле машины.

– Куда едем, Иван Палыч?

– В тюрьму!

– К-куда? – опешил шофер.

– В Бутырку, говорю поезжай! Дорогу-то знаешь?

– Обижаете!

Впереди вдруг замаячил синий тюремный автобус, с решетками на окнах. Водитель пытался его обогнать, да все никак не выходило – то мешали встречные машины, то ограничение скорости, да и сам-то автозак совершал какие-то непонятные маневры, мотаясь вправо-влево.

Иван Павлович с Ковалевым сидели в пассажирском салоне, но хорошо слышали, как ругался шофер:

– Вот же черт! Да кто тебя ездить учил?

Наконец, обогнали и вальяжная «Минерва», прокатив по Бутырскому валу, повернула на Новослободскую. Вскоре показался и корпус бывшей пересыльной тюрьмы – нынче следственного изолятора. Выложенный из красного кирпича, с четырьмя круглыми башнями, он больше походи на замок какого-нибудь средневекового барона или графа.

У входа в административный корпус дожидалась седоков парочка извозчиков-«лихачей», а вот…

– Черт бы тебя! – снова выругался водитель.

Обогнав и порезав наркомздравовское авто, тюремный автобусик ткнулся носом в кусты напротив служебного входа и замер. Из кабины неспешно выбрались конвоиры, двое милиционеров с винтовками.

Один из конвоиров распахнул задние двери:

– А ну выходь! Руки за спину! Лицом к машине!

– Начальник! Да куда мы денемся-то? – выбравшись из машины, обернулсямосластый тип лет сорока, круглолицый, щетинистый, с цепким неприятным взглядом.

– Поговори у меня! – прикрикнул милиционер. – Стоять молча!