Текст книги "Падение (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– ЧеКа тоже подойдет! – обрадовано закивал ограбленный. – Туда и пожалюсь! Где они есть-то?

Пока искали чекиста, Кузькин беспрерывно жаловался на свою судьбу, так что уже минут через пять все село знало, что произошло и как обстояло дело. Воспользовавшись ночным пожаром, неизвестные воры проникли в многострадальный лабаз, где взяли то, что не смогли унести вчерашние жулики: муку, чай, и прочую дорогую бакалею. Лабазник в это время, как и все сельчане, смотрел на пожар.

– Думаю, это были одни и те же воры! – наморщив лоб, глубокомысленно произнесла Анютка. – Да-да-да! Вчера они кое-что присмотрели, приметили… А сегодня явились с подводой.

– Выходит, они же и сельсовет подожгли? – только что подошедший Гришка Зотов, тоже одноклассник, покачал головой. – Ну, чтоб отвлечь. Так, что ли?

Селиверстов тут же кивнул:

– А, может быть – и так!

– А, может быть – и не так! – передразнила Анюта. – Доказательств-то пока нету. Одни домыслы. Хотя… кое-что есть все же… Товарищ Михайлов!

Завидев возвращающегося чекиста, девушка подбежала к машине:

– У меня тут… есть кое-что…

Анюта уже хотела рассказать молодому чекисту обо всех своих подозрениях, и даже поделиться некоторыми версиями… однако, не успела – опередил бдительный племянник травницы.

– Товарищ чекист! Имею важное сообщение.

– Так говорите, – обернулся Николай. – Ну! Говорите же!

– Мне бы с глазу на глаз…

– Так… Девушка, отойдите пока…

Подумаешь!

Обиженно поведя плечом, Аня отошла в сторону, но не слишком далеко – и все прекрасно слышала. Хотя, особо и не прислушивалась, да бдительный Терентий кричал во весь голос:

– Я узнал! Узнал! Это же… Никакой он не дознаватель! Это же господин Чарушин! Враг. Бывший гласный городской думы! Бывший кадет! И…

– И бывший председатель уездной земской управы, – негромко засмеялся Михайлов. – Да знаем мы все! Давно уж проверили.

– Заговор… – в ужасе прошептал Терентий, отходя к старой березе. – Заговор! В ЧеКа! Это же… это же надо доложить… да-а… Обязательно! Написать письмо… Товарищу Дзержинскому! Ленину! В Совнарком!

Анюта, наконец подошла бы к чекисту, но…

Но вдруг где-то рядом послышался треск мотора.

К пожарищу, свернув с дороги, подкатил серовато-стальной мотоциклет марки «Мото-Рев-Дукс» с красным крестом на бензобаке. В седле важно восседал сын кузнеца Никодима Василий!

Заглушив двигатель, парнишка покрутил головой, наслаждаясь произведенным впечатлением. Заметив удивленных одноклассников, он еще больше выпятил грудь:

– Вот, списали все-таки… Теперь наш! Еще немного подремонтировать в кузнице и – хоть куда. Ну, что смотрите? Не ждали?

– Как раз и ждали, – усмехнулась Анютка. – Ты же сам говорил. Нет, ребята, у нас в комс-ячейке – мотоциклет! Это ж… Это ж здорово! Вот что. Мы все должны научиться ездить, и ты Васенька, нас…

– Анют! – Василий улыбнулся еще шире. – Садись, прокачу!

Позади, на багажнике, было закреплено самодельное сиденье.

– Да не боись – на этом сиденье еще сам Иван Павлович больных возил! – засмеялся парнишка. – Все целы остались.

– Да кто боится-то? Только в юбке как-то… – девчонка вдруг осеклась и тут же заулыбалась. – Я быстро домой. У меня шаровары спортивные есть! Ты подожди, слышишь!

Анютка понеслась домой со всех ног. Стучало сердце! Мотоцикл! «Дукс». Свой. Комсомольский! Это не какая-нибудь там лошадь! Можно мотопатруль организовать, общество спасения… Да мало ли! Все можно.

Быстро натянув шаровары, девчушка выскочила на улицу – возле калитки уже дожидался «Дукс».

Вася завел мотор, Анюта уселась сзади… Поехали!

Ветер в лицо и волосы по плечам! Здорово. И пыль, и песок на зубах скрипел… ну, это не важно…

– Айда до разъезда! – крикнула Аня. – Там дорога получше.

Вася послушно свернул к железной дороге…

– Эй, эй… Стой! Мне покажи – как?

Заглушив двигатель, Василий принялся объяснять:

– Вот видишь, на баке две мерные трубки? Уровень бензина и масла. Вот аккумуляторная батарея, зажигание – от нее, батарейное.

– Что-что?

– Заводить – вот это рычаг! Здесь вот – сцепление… две скорости… Разгоняешься – выжимаешь, переключаешь… отпускаешь… А вот это – тормоз. Ну, ясно?

– Ясно! Ну, на велосипед же я легко… Дай-ка!

Ловко запрыгнув на сиденье, девушка тут же запустила мотор…

– Молодец, Анюта! Все правильно.

…выжала сцепление…

И помчалась по проселку, поднимая желто-серую пыль!

– Ну, куда ж ты? – бросился следом Василий. – Я ж не все еще показал!

На велосипеде Анюта ездила ловко, и мотоциклет сразу же показался ей родным. Не особо и отличается от велосипеда. И тут, и там – два колеса, руль да рама. Ну, подумаешь – мотор! Хорошо же – самой педали крутить не надо. Особенно в горку… Вон впереди – оп-па!

– Конь боевой с походным вьюком! – прибавив скорость, девчоночка затянула старинную казацкую песню. – У церкви ржет, кого-то жде-от… Ой… Это еще что?

Под горой, у железнодорожного разъезда стояла подвода. Четверо парней во главе со знакомым мордоворотом в яловых сапогах гармошкою и картузе с лаковым козырьком перегружали мешки в одинокий товарный вагон.

Услыхав рев мотоцикла, все парни испуганно обернулись… Мордоворот наклонился, что-то вытащив из травы…

Громыхнул выстрел!

Обрез!

Волчья дробь обожгла Анютке плечо, раскровянила блузку… Развернувшись, девчонка рванула обратно…

Позади вдруг заржали кони. Снова выстрел! Свист дроби… Погоня! Девушка на ходу оглянулась… За ней несись двое всадников – мордатый и еще кто-то…

Черт! Здесь же, на пути – Васька! Они ж его…

Отвлечь!

Не рассуждая, Анюта свернул к старой гати, к той тропе, что шла по самому краю болота и выходила на самую окраину Зарного, к больнице. Затрясло… Кровь потекла еще сильнее…

Всадники повернули следом…

Быстрее!

Не подвел бы «Дукс»… Не застрял бы!

Утробно рыча двигателем, мотоцикл несся по узкой тропе, распугивая лесную дичь. Хлестали по лицу ветки…

Еще выстрел…

Мазилы!

Впереди вдруг резко посветлело, показался больничный забор, и стоявшая прямо на повороте машина – огромное, сверкающее лаком и хромом авто, напоминавшее старинную карету.

Тормоз!

Да где же он?

Не работает, что ли? О-о-х!

Попрыгивая на ухабах, «Дукс» со всей дури въехал прямо в лаковый автомобильный бок!

* * *

Анютка очнулась в палате. Белый потолок, распахнутое окно… И, вроде бы, ничего не болело!

– Ну вот и пришла в себя!

Рядом, на краю койки, улыбалась девушка в накрахмаленном белом халате – заведующая больницей Аглая. Аглая Федоровна…

Верно, можно было б и встать…

– Анюта, не торопись! – послышался мужской голос. – Успеешь еще набегаться.

Девчоночка повернула голову… и ахнула… Прямо перед ней, вытянув правую ногу, сидел на больничном табурете Иван Павлович Петров, замнаркома и бывший земский доктор. Вполне себе живой и здоровый.

Глава 3

Всё вижу отчётливо, до последней доли секунды. Не хочу видеть, но вижу. Рывок Потапова. Его глаза – в них нет страха, только холодная самоубийственная решимость. И ветер, который уже не воет, а ревёт, заполняя собой всё, вытесняя мысли, звуки, даже боль.

Падение – не такое, как в кошмарах. Не долгое. Резкий, стремительный удар в спину, который выбивает из лёгких весь воздух и погружает мир в густой, ватный мрак.

Падение…

Вниз. В бездну. В черноту. В объятия самой смерти. Или…

Нет, смерти нет. Жизнь. Через боль, черноту, мрак, но жизнь.

Прихожу в себя от капель. Холодных, редких. И от тишины. Глухой, гулкой, без воя ветра. Лежу на спине, и над головой колышется что-то тяжёлое, грубое, пропускающее скудный серый свет. Брезент. Я проваливаюсь на растянутый над нижней смотровой площадкой еще один брезент. Он прогибается, но не рвётся, превращаясь в гамак над пропастью.

Что за черт? И тут понимаю – внизу тоже ремонт.

Первое чувство – не боль, хотя всё тело ноет одним сплошным синяком. Первое чувство – изумление. Я жив. Абсурдно, невероятно жив. Ключица горит огнём, каждый вдох даётся с хрипом, но я дышу. Не вериться еще долго. Жив? Жив вроде.

Потом приходит страх. Где Потапов? Замираю, прислушиваюсь сквозь звон в ушах. Ни криков, ни стона, ни шагов по металлу где-то выше. Только шорох брезента да отдалённый, приглушённый гул города, доносящийся снизу сквозь стальные переплетения. Он ведь тоже упал. Значит тут, на нижнем этаже.

Но его там нет.

Пытаюсь пошевелиться. Брезент опасно качается. Замираю снова, понимая: одно неловкое движение – и этот импровизированный спасательный плот сложится, отправив меня в окончательный полёт. Нужно выбираться. Ползком, медленно, распределяя вес.

И тут слышу шаги. Быстрые, лёгкие, но твёрдые. Они приближаются по настилу где-то сбоку, под этим самым брезентовым потолком. Затаиваюсь, сердце колотится где-то в горле. Кто? Рабочий? Сторож? Или… Потапов решил убедиться в результате? Если так, то я уже точно ничего не смогу ему противопоставить – тело уже не слушается меня.

Я хочу впиться ему в горло, но не могу пошевелиться. Остаётся только смириться с судьбой.

Край брезента над моей головой приподнимается. В щель, озарённую тусклым светом, заглядывает лицо. Бледное, с огромными, тёмными глазами, в которых застыл целый калейдоскоп – ужас, надежда, неверие, ярость.

Анастасия.

Она не говорит ни слова. Её пальцы, в тонких кожаных перчатках, впиваются в грубую ткань, оттягивают её ещё сильнее. Её взгляд сканирует меня за мгновение – жив, в сознании, двигаюсь.

– Не шевелись, – её голос тихий, хриплый от напряжения. – Там край. Я тебя вытащу.

Она исчезает. Слышится скрежет, лязг – она тащит что-то тяжёлое. Потом её руки снова появляются в просвете, теперь с обрывком верёвки, содранным, судя по всему, с тех же лесов.

– Держись, – её следующее приказание. И я послушно хватаюсь за петлю, которую она сбрасывает. Моё левое плечо взвывает от протеста, но я стискиваю зубы.

Она вытягивает меня не силой – её сил не хватит. Она создаёт точку опоры, направление, пока я, цепляясь здоровой рукой за рёбра каркаса под брезентом, выползаю из своего тряпичного чистилища. Ткань рвётся, скользит под ногами, но вот моя пятка нащупывает твёрдый металл края площадки. Ещё рывок – и я вываливаюсь на холодный, ребристый настил, в узкий служебный проход между стеной башни и ограждением.

Мы сидим там, в полумраке, прислонившись спиной к холодной стали. Я – дышу прерывисто, она – не сводит с меня глаз, будто проверяя, не мираж ли.

– Где он? Где Потапов? – спрашиваю я наконец, едва разжимая губы.

Анастасия медленно качает головой.

– Не знаю. Я видела, как вы падали. Вместе. Потом… только ты. На этом. – Она кивает на провисший, порванный брезент. – Его нигде нет.

Значит, Потапов пролетает мимо. Мимо этого случайного шанса. Его путь вниз – прямой. В голове мелькает его последнее выражение лица. Удивление? Нет. Принятие. Солдат, выполнивший приказ, даже ценой себя.

Анастасия касается моей руки.

– Ты истекаешь кровью. И ключица… Нужно уходить. Сейчас тут будут все.

– Да, ты права.

Мы с трудом поднимаемся. Идем к лифту.

Париж все так же лежит внизу, ожидая как два призрака сходят с эшафота его самой знаменитой башни, чтобы продолжить свою войну.

* * *

Когда Иван Павлович закончил свой рассказ, в палате повисла напряжённая тишина. Казалось, даже стук собственного сердца Иван Павлович слышал отчётливо. Он откинулся на подушку, чувствуя невероятную усталость, будто с него сняли тяжёлый, невидимый панцирь, который он нёс все эти дни.

Первой пришла в себя Анюта. Она не закричала и не бросилась его обнимать – болела нога после столкновения с автомобилем. Лишь радостно выдохнула:

– Живы!

Иван Павлович слабо улыбнулся.

– Как видите. И вернулся в Зарное. Да не один. Со мной моя супруга, Анна. Нас на две недели отправили в санаторий – в бывший трактир «Гранд-Отель».

– Отдохнуть и подлечиться?

– Это тоже, но… На самом деле… для другой работы.

Все понимающе кивнули.

– А газеты? – не выдержал Василий, его взгляд жадно ловил каждое слово доктора. – Ваша… гибель? Ведь написано же было.

– Дезинформация, – ответил Иван Павлович прямо, глядя в глаза юноше. – Специально так сделали. У Потапова могли остаться сообщники. Пусть те, кто его послал, пусть думают, что проблема решена. Легенда о гибели дает нам время. Возможность скрыться, вернуться и работать, не оглядываясь. До поры.

Тут уже не выдержал Юра Ростовцев. Он вскочил с табурета, прислонившегося к стене, и его обычно сдержанное лицо озарила такая искренняя, почти детская радость, что в палате стало словно светлее.

– Да вы… вы просто герой, Иван Павлович! Настоящий! С башни… и жив! И еще объявление! Как в детективных книгах!

Иван Павлович улыбнулся.

Аглая Фёдоровна, до сих пор стоявшая молча у изголовья со скрещёнными на груди руками, наконец расслабила плечи. Суровые морщинки вокруг глаз разгладились, и она покачала головой, но уже с лёгкой, тёплой улыбкой:

– Герой-герой… Эх, Иван Павлович, вечно вы куда-то…

– Аглая, не ругайся!

– Да я ведь не со зла. Жалко просто вас. Ну слава Богу. Живой. Здравый. Анну приводите ко мне на чай, слышите?

– Обязательно, – улыбнулся Иван Павлович. – Но сначала – дело.

– Вот вечно вы так, Иван Павлович! – опять вздохнула Аглая. – Все время дело у вас на первом месте! И как Анна Львовна не ругается на вас?

– Ругается! – улыбнулся земский доктор. – Но что толку? Меня уже не переделаешь!

* * *

На следующий день жизнь Иван Павлович решил прогуляться – сидеть дома надоело, да и размять необходимо – падение не далось даром и левая нога все же повредилась.

Иван Павлович, переодетый в простую гражданскую одежду, взяв костыль и натянув козырек кепки пониже, чтобы никто не признал его, двинул по дороге, на главную улицу стараясь не заходить.

Рассказанная история Ани напрягала. Опять какие-то мутные личности, опять воровство, опять пожар… Неспокойно в Зарном. Впрочем, было ли когда-нибудь иначе? Небольшая деревенька, а сколько всего произошло!

«Минерву» – тот самый роскошный и помятый автомобиль – и изрядно потрёпанный «Дукс» Никодима передали в ремонт. Оба железных коня ждали своей участи в больничном сарае, служившем импровизированным гаражом: один – молчаливый свидетель столичных тайн, другой – боевой товарищ недавней погони.

По пути не сдержался, зашел в больницу к Аглае – были кое-какие профессиональные вопросы.

– Ноги-то слушаются? Прихрамываете. Это хорошо, что решили размяться – полезно для мышц, – сказала Аглая, встретив его на пороге.

Поставили чай, накрыли нехитрый стол.

– Жаловаться не буду, но каждое утро напоминают, – усмехнулся Иван Павлович, с лёгким стоном устраиваясь в кресле.

– Так может мазь…

– Аглая. Не надо никакой мази, – успокоил ее доктор. – Все будет нормально. Просто сильный ушиб. Ничего страшного.

Аглая немного успокоилась, покивала головой. Потом спросила:

– А что с ребятней этой?

«Красные скауты» конечно же все рассказали еще вчера – поделиться новостями хотелось сильно. Тем более такие дела творятся!

– Завтра должен приехать Гробовский из областного управления. Ему и поручат довести до конца дело с этими бандитами. Тот самый мордастый и его шайка. У них, я думаю, кроме лавок, ещё немало грехов на совести.

При упоминании Гробовского Аглая невольно улыбнулась, тепло, добро.

– Как у вас то дела? – спросил Иван Павлович, увидев эту улыбку на ее лице.

– Всё хорошо, Иван Павлович. Спасибо, что спросили. Он… он весь в своих делах, – она вздохнула. – Комиссия по борьбе с бандитизмом, продразвёрстка, какие-то особые поручения из центра… Видимся редко. Иногда неделями лишь записки через курьера оставляем. Но… – на её губах вновь появилась лёгкая, почти незаметная улыбка, – … когда встречаемся, словно заново открываем друг друга.

– Это хорошо, – кивнул Иван Павлович. – А ребенок как? Не болеет?

– Тьфу-тьфу-тьфу! – постучала по столу Аглая. – Крепкий здоровьем. По ночам не беспокоит. Я… я даже начала вязать. Представляете?

Иван Павлович почувствовал, как на душе потеплело. Среди всех ужасов, интриг и смертей, такие вот моменты были тем самым якорем, который не давал сойти с ума.

– Это прекрасные новости, Аглая. Искренне рад за тебя. Если что-то будет нужно – любые консультации, любой врач… ты знаешь, где меня найти.

Она отставила фарфоровую чашку, посмотрела на доктора.

– Признаться, соскучилась по нашим беседам, Иван Павлович. Давно вас не видела. Вы теперь птица высокого полета.

Иван Павлович отмахнулся.

– Ну какая птица? Скажешь тоже!

Поговорили о текущем. И разговор неминуемо свернул на самое тревожное.

– А как у вас с «испанкой»? – спросил Иван Павлович, и его лицо стало серьёзным.

Аглая вздохнула, положив локти на стол.

– Плохо, Иван Павлович. Не эпидемия пока, но огонёк тлеет. В бараках за рекой несколько семей болеют. Троих детей уже похоронили на прошлой неделе. Лекарств не хватает, хинина – капли, сил – ещё меньше. Боюсь, как бы к осени не разошлось.

Иван Павлович слушал, хмурясь.

– Дело это нельзя пускать на самотёк, – сказал он. – Я помогу, как смогу. Задействую свои ресурсы. Постараюсь выбить дополнительный квоты на медикаменты, может, организовать высылку опытного эпидемиолога. Не обещаю чуда, но ты не одна бороться будешь.

– Спасибо.

Допили чай, Иван Павлович не стал задерживать Аглаю и распрощавшись с ней, вновь двинул на улицу.

* * *

День в Зарном был ясным и тихим, пахло свежескошенной травой и дымком из печных труб. Иван Павлович, превозмогая тупую боль в бедре и спине, неспешно прогуливался по пыльной улице, ведущей к околице. Врач в нём одобрял эту умеренную нагрузку – нужно было разрабатывать повреждённую ногу, не давать мышцам закостенеть. Мысли же были заняты тревожными сводками о «испанке».

Он уже дошёл до покосившегося забора, за которым начиналось колхозное поле, и собрался повернуть назад, как вдруг из-за угла крайней избы, метрах в двадцати впереди, показалась сначала широкая, тёмная голова, а затем и вся массивная, вздыбленная туша быка.

Животное было огромным, чёрно-пегим, с короткими, яростными глазами и широко расставленными, острыми рогами. Оно явно отбилось от стада или вырвалось из плохо запертого хлева.

Увидев одинокую фигуру на пустынной улице, бык на секунду замер, тяжело дыша, пар заклубился у его ноздрей в прохладном воздухе. Бык издал низкий, угрожающий рёв, брыкнул задней ногой и, опустив голову, ринулся вперёд.

«Не беги. Ни в коем случае не беги,» – пронеслось в голове врача, заглушая панику. Он знал это из книг, из рассказов – бегство запускает хищнический инстинкт.

Но как не бежать, когда на тебя несется зверь размером с машину?

У Ивана Павловича не было ни секунды на раздумье. Чистый, животный инстинкт выживания резко вбросил в кровь адреналин. Боль в ноге мгновенно отступила, уступив место леденящему, кристально ясному ужасу.

Доктор рванул в сторону – не к калитке, до которой было далеко, а к тому же забору, вжавшись в него.

Расчёт оказался верным. Бык пронёсся мимо, задев его плечо грузным, как бревно, боком. Удар выбил воздух, отбросил к забору. Доски хрустнули у Ивана Павловича за спиной. В глазах помутнело от боли.

Зверь, проскочив, тяжело затормозил, развернулся на скользкой земле, поднимая фонтан грязи.

По улице прокатилось протяжное недовольное мычание.

Времени не было. Иван Павлович, не давая себе опомниться, оттолкнулся от шаткого забора и, пригнувшись, бросился не прочь от быка, а за него, в сторону его крупа. Это был единственный мёртвый угол, куда рога не доставали бы его.

Он успел. Острая, обломанная часть рога просвистела в сантиметре от его виска, порвав пиджак на плече. Запах звериной шкуры, пота и ярости ударил в нос. Бык взревел от досады, пытаясь развернуться на месте, но его собственный вес и скользкий грунт работали против него. Он завяз, на миг потеряв равновесие.

Этого мига хватило. Иван Павлович, спотыкаясь, хватая ртом воздух, отполз к покосившемуся колодезному срубу в двух метрах. За него нельзя было спрятаться, но можно было использовать как препятствие.

Бык, вырвавшись из грязи, снова пошёл в атаку. Эти две секунды Иван Павлович использовал, чтобы броситься к ближайшему дому.

Он услышал за спиной тяжёлый топот, рёв, грохот – бык, не рассчитав, врезался в сруб колодца. Дерево треснуло. Но зверь не остановился.

Доктор допрыгнул до крыльца, ухватился за скобу двери. Заперто! Он обернулся. Бык, отряхнувшись, уже набирал скорость для нового броска. Расстояние таяло с пугающей быстротой. Времени забраться на крышу не было. Да и какая крыша с хромой ногой⁈

В этот миг сверху, с чердака соседнего дома, раздался оглушительный, двойной выстрел.

Пули ударили в землю прямо перед мордой быка, подняв фонтан грязи и щебня. Зверь, оглушённый грохотом так близко, инстинктивно шарахнулся в сторону, замотал головой.

На крыльце соседнего дома показался мужик в ватнике, с ещё дымящимся обрезом в руках.

– Эй, ты! К забору давай, сюда! – заорал он хриплым голосом.

Иван Павлович, не раздумывая, спрыгнул с крыльца и, пригнувшись, побежал к указанному забору – это был уже капитальный, бревенчатый заплот. Мужик спустился, распахнул калитку.

– Быстрей!

Доктор влетел внутрь двора. Калитка захлопнулась как раз в тот момент, когда бык, опомнившись, с рёвом бросился к ней. Массивные брёвна выдержали удар, но затрещали. Зверь отступил, фыркая, и начал бить копытом о землю, но азарт погони, казалось, уже прошёл.

Иван Павлович прислонился к стене сарая, дрожа всем телом. Дыхание рвалось из груди спазмами. Рука, державшая трость, тряслась так, что костяшки пальцев побелели. Вот так погулял!

– Спасибо, – только и смог выдохнуть Иван Павлович, глядя на своего спасителя.

– Да ладно, не за что, – мужик прислонил обрез к стене и вытер лоб. – Это ж Батыр, у соседа Гаврилы. Второй день как с привязи сорвался, всех по дворам гоняет. Думали, уже поймали… – хозяин задумался, – Да точно поймали, сам же видел. А тут опять отвязался. Ну вот как так? Гавриле всыпать надо, чтобы знал где держать скотину свою. Скотина дурная у него и сам он дурной!

Мужик подслеповато пригляделся к Ивану Павловичу – видно не признал его.

– Вы, барин, не здешний? Чуть вас не прикончило.

Иван Павлович кивнул, медленно сползая по стене на засыпанную опилками землю. Адреналин отступал, и на его место приходила тошнотворная слабость и осознание того, как близко он был к тому, чтобы быть размазанным по грязной зареченской улице.

– Не здешний, – тихо подтвердил он. – Просто… гулял.