Текст книги "Падение (СИ)"

Автор книги: Андрей Посняков

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Октябрь 1919 года встречал Москву пронзительным, колючим холодом, не свойственным сентябрю. По булыжным мостовым кружили желтые листья, смешиваясь с мусором и обрывками агитационных плакатов.

Политическая жизнь билась неровным, тяжелым пульсом. Москва еще не отошла от потрясений, которые сотрясали страну еще совсем недавно. На вокзалах, забитых теплушками и мешочниками, было не протолкнуться. Говорили, что в вагонах едут не только красноармейцы, но и тиф – страшный спутник гражданской войны, косивший армии похлеще пулеметов. Сыпняк уже поднимал голову в губерниях, и медики понимали: если не остановить заразу сейчас, к зиме она выкосит и тылы, и фронт. Про «испанку» тоже чего много говорили, хотя и боролись с ней уже нещадно.

Из действующей власти многие кивали в одну сторону, где стоило искать помощи, особенно в вопросах медицины.

Иван Павлович Петров стоял у окна своего временного кабинета в здании Наркомздрава на Сретенке и смотрел, как дворник сгребает мокрые листья в кучи.

На столе за спиной лежали два документа. Слева – тезисы, набросанные его собственной рукой прошлой ночью, когда он не мог уснуть, ворочаясь на жёсткой казённой койке. Справа – официальная повестка, доставленная нарочным из Наркомздрава.

Спор, раздиравший сейчас ведомство, был ему хорошо знаком. Слишком хорошо. Он помнил ещё земские больницы, где старый фельдшер, учившийся «с руки», ставил диагнозы точнее иного столичного эскулапа. Но он помнил и другое – как в полевых лазаретах этой войны молодые мальчишки, едва умевшие отличить скальпель от пинцета, загубили сотни жизней, когда приходилось действовать быстро.

«Красные профессора» – их называли так за глаза, хотя некоторые действительно носили в петлицах маленькие красные банты, – кричали о мобилизации. О том, что фронт требует санитаров, что болезни косят армии быстрее пулемётов, что нельзя ждать три года, пока выучат идеального специалиста. «Давайте ускоренные курсы! Три месяца – и в окопы! Пусть учатся на месте, на живых!»

Их оппоненты, старые земцы, хмурили седые брови и цитировали Пирогова. Они говорили, что фельдшер, не знающий основ, опаснее любого врага. Что он не вылечит, а искалечит, занесёт заразу, поставит не тот диагноз. Что спешка в медицине всегда оборачивается братскими могилами.

Иван Павлович отошел от окна, сел за стол, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. В голове всплыло лицо того солдата, с гангреной после неудачно наложенного жгута одним врачом. Мальчишка лет девятнадцати, умер в страшных мучениях. Жгут перетянул артерию, но фельдшер забыл его ослабить вовремя, и нога омертвела. «Учили же, – бормотал потом тот фельдшер, сам почти мальчишка, с трясущимися руками. – Учили, да я не понял… спешили очень».

Но он помнил и другое. Помнил, как сам, в восемнадцатом, в эшелоне с ранеными, делал перевязки сутки напролёт, пока не падал без сил. Если бы не те самые «недоучки», что помогали ему таскать носилки и держать инструменты, половина раненых просто истекла бы кровью, не дождавшись очереди.

Он открыл глаза и снова посмотрел на свои записи. На полях, карандашом, он набросал схему, которая родилась ночью. Не компромисс – выход.

Три уровня подготовки.

Первый – трёхмесячные курсы для санитаров-носильщиков. Их задача – не лечить, а эвакуировать, оказывать первую помощь под присмотром, распознавать симптомы, чтобы вовремя позвать старшего. Минимум теории, максимум практики в полевых условиях.

Второй – годичные курсы для фельдшеров, которые будут работать самостоятельно, но только в тыловых госпиталях или на второстепенных направлениях. Там, где есть время на консультацию и возможность перепроверить диагноз.

Третий – полный трёхлетний курс для тех, кто пойдёт в хирургию, в терапию, на сложные участки. Их нужно учить не быстро, а хорошо. Потому что именно они станут костяком, который будет держать всю систему.

Он знал, что этот план разозлит обе стороны. «Красные» скажут: «Мало, три месяца – это капля в море, нам нужны тысячи прямо сейчас!» «Земцы» возмутятся: «Как? Вы хотите пустить к раненым людей с трёхмесячным образованием? Это убийство!»

Но Иван Павлович верил, что это единственный путь. Разделить обязанности. Чётко очертить границы компетенции. Не делать из фельдшера хирурга, но и не оставлять раненого умирать без помощи только потому, что рядом нет профессора.

Он взглянул на часы. До совещания оставалось сорок минут.

Пора было собираться. Он сложил записи в папку, надел пиджак, пригладил волосы перед мутным осколком зеркала на стене.

За окном хмурое сентябрьское небо наливалось свинцом. Где-то далеко, на юге, решалась судьба Орла и Тулы. А здесь, в Наркомздраве, решалась судьба тех, кто будет спасать раненых в этих боях. Иван Павлович вышел в коридор и направился к залу заседаний. Час пробил.

* * *

Зал заседаний Наркомздрава помещался в бывшем купеческом особняке, и было в этом что-то символичное – роскошные лепные потолки, ещё помнившие свечные люстры, теперь освещались тусклыми электрическими лампочками, а вместо портретов хозяев жизни на стенах висели агитационные плакаты: «Чистота – залог здоровья», «Товарищ, мой руки перед едой!»

Народу набралось человек сорок. Сидели кто на стульях, кто на подоконниках, кто просто стоял у стен, подпирая косяки. Табачный дым слоился под потолком, смешиваясь с дыханием и запахом сырых шинелей. Половинки столов были сдвинуты в длинный ряд, покрытый зелёным сукном, во многих местах протертым до дыр.

За этим столом, лицом к собравшимся, сидели главные действующие лица.

Николай Александрович Семашко, нарком здравоохранения, выглядел усталым до крайности – мешки под глазами, седина в рыжеватой бородке, но взгляд острый, цепкий, начальственный. Он курил папиросу за папиросой и делал пометки в блокноте химическим карандашом.

Справа от него расположился товарищ Гольдман, представитель «красных профессоров». Маленький, вертлявый, с клинообразной бородкой и вечно бегающими глазами за стёклами пенсне.

Слева, напротив, восседал профессор Верейский, классический земский врач старой закалки. Огромный, грузный, в сюртуке, который помнил ещё университетские времена, с окладистой седой бородой и тяжелым, немигающим взглядом. Рядом с ним нервно теребил бородку доктор Богоявленский, его вечный спутник и единомышленник – сухой, желчный, с вечно недовольным выражением лица.

В углу, на подоконнике, пристроился военврач Коршунов, присланный прямо с Южного фронта. Молодой ещё, но с совершенно седой головой и пустым левым рукавом, аккуратно заправленным в карман гимнастёрки. Он молчал, только слушал и иногда покачивал головой.

Спор разгорелся сразу. Выступил Гольдман, сыпал резолюциями и постановлениями: «Партия сказала: надо! Республика в опасности! У нас нет времени на схоластику! Три месяца – и в строй! А там, на месте, доучатся!»

Верейский на это пробасил, не повышая голоса, но перекрывая любую истерику:

– А кто отвечать будет, товарищ Гольдман? Вы? Когда этот ваш трёхмесячный «фельдшер» вместо жгута артерию перережет? Или когда карболку с сулемой перепутает? Вы в морги потом придёте извиняться?

– Им бы только отчитаться – сколько тысяч «подготовили». А что эти тысячи сделают – их не волнует. Цифирь, цифирь… – подал голос Богоявленский, скрежеща зубами.

Коршунов на подоконнике вдруг подал голос – тихий, усталый, но такой, что все обернулись:

– Вы бы, товарищи, приехали на фронт. Посмотрели, как фельдшер один на сотню раненых работает. Любого бы взяли, кто руки держать умеет. Лишь бы тащили. А те, кто «недоучки», они тащат. А хорошие, обученные, они в тифозных бараках лежат. Потому что берегли их, не посылали в окопы, а там и сгорели.

Гольдман торжествующе взмахнул руками:

– Вот! Вот вам голос с места! Фронт требует людей! Любой ценой!

– Любой ценой, – эхом отозвался Верейский, – это когда и цену не считаешь. А цена – жизни. Их же, раненых. Их же, этих мальчишек-фельдшеров. Их же, в конце концов, наших с вами детей.

Спор накалился до предела. Казалось, ещё минута – и перейдут на личности. Гольдман уже вскочил и тыкал пальцем в сторону Верейского, Верейский тяжело поднимался, опираясь на стол, Богоявленский вцепился в подлокотники, готовый сорваться с места…

Семашко постучал карандашом по графину.

Звук был негромким, но все мгновенно затихли. Нарком подождал, пока установится полная тишина, потом медленно обвёл взглядом собравшихся и заговорил – негромко, но так, что каждый звук был слышен в самых дальних углах.

– Товарищи. Мы тут уже второй час ломаем копья. И всё вокруг одного и того же вопроса: быстрота или качество? Фронт или школа? – Он сделал паузу, затянулся папиросой. – А я вот слушаю вас и думаю: а почему, собственно, мы должны выбирать? Почему мы не можем сделать и то, и другое?

Гольдман открыл было рот, но Семашко остановил его жестом.

– Я пригласил сюда человека, который, на мой взгляд, знает об этом вопросе больше, чем любой из нас, вместе взятых. – Он повернул голову и посмотрел прямо на Ивана Павловича, сидевшего в стороне, у стены. – Товарищ Петров. Иван Павлович. Тот самый Петров, о котором Владимир Ильич в прошлом году сказал: «Вот человек, который лечит не только тела, но и души». Он работал на фронте. Он работал в тылу. Он знает земскую школу. Он знает, что такое готовить кадры в условиях войны. И у него, я знаю, есть конкретное предложение.

В зале зашевелились. Кто-то обернулся, разглядывая Петрова. Гольдман прищурился, оценивая нового игрока. Верейский медленно кивнул – кажется, он слышал эту фамилию раньше.

Семашко сделал приглашающий жест:

– Прошу вас, Иван Павлович. Слово вам.

Иван Павлович поднялся, чувствуя, как десятки глаз впиваются в него.

– Товарищи, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Я вас слушал и всё время вспоминал одну историю. В восемнадцатом году в лазарете работал мальчишка, санитар. Звали его Петя. Ему было шестнадцать лет. Он не умел ставить уколы, не знал, как выглядит кишечная палочка. Но он умел держать раненого за руку, когда тот умирал. Он умел промыть бинты, если их не хватало. Он умел просто быть рядом. И это спасало не меньше, чем лекарства.

В зале стало совсем тихо.

– А потом, в том же году, я видел другого. Фельдшера, который закончил двухгодичные курсы, считался специалистом. Он перепутал банки и влил в рану карболку вместо фурацилина. Человек умер в страшных мучениях. И этот фельдшер тоже умер – через неделю застрелился. Не выдержал груза.

Он обвёл взглядом Гольдмана и Верейского.

– Я к чему это говорю? К тому, что правы и те, и другие. Нам нужны тысячи рук – прямо сейчас, чтобы таскать, мыть, перевязывать, успокаивать. Это не требует трёх лет учёбы. Это требует трёх месяцев и человеческого сердца. – Он кивнул в сторону Гольдмана. – Но нам нужны и те, кто будет резать, ставить диагнозы, принимать решения. Кто поведёт за собой этих мальчишек. И вот их учить надо три года. Или пять. Или десять. Потому что цена ошибки – смерть.

Гольдман нахмурился, забарабанил пальцами по столу. Верейский, напротив, подался вперёд, слушая с напряжённым вниманием.

– Я предлагаю не выбирать. Я предлагаю разделить. – Иван Павлович положил на стол свои записи. – Три уровня. Первый – трёхмесячные курсы санитаров-носильщиков. Их дело – эвакуация, первая помощь под контролем, гигиена. Не лечить, а помогать лечить. Второй – годичные курсы для фельдшеров, которые будут работать в тылу, где есть время на консультацию. И третий – полный курс для тех, кто пойдёт в хирургию, в терапию. Три года минимум. А лучше – пять.

Он замолчал, давая словам осесть.

– У нас нет времени ждать идеальных специалистов. Но у нас нет права убивать людей невежеством. Этот план – не компромисс. Это единственный способ выжить. И фронту дать людей, и школу не угробить.

В зале повисла тишина. Потом Верейский медленно, тяжело поднялся. Он посмотрел на Петрова долгим, изучающим взглядом. И вдруг – совершенно неожиданно – поклонился. Легко, едва заметно, но поклонился.

– Я, знаете ли, – прогудел он, – привык к мысли, что молодые (он сделал ударение на этом слове, давая понять, что для него Петров – всё ещё молодой) только ломать умеют, а не строить. Но вы… вы, батенька, удивили. Это дело говорит. Толковое дело.

Гольдман нервно заёрзал, но промолчал. Богоявленский скрежетнул зубами в последний раз и замер. Коршунов на подоконнике коротко, одними глазами, улыбнулся.

Семашко встал. Все мгновенно поднялись следом – привычка к дисциплине въелась в кровь.

– Товарищи, – сказал нарком. – Я думаю, мы нашли решение. Предложение товарища Петрова принимается за основу. Гольдман, вы со своей группой прорабатываете организацию курсов первого уровня. Верейский, вы – второго и третьего. Через неделю жду от вас согласованный проект. Всё. Совещание окончено.

Он повернулся к Ивану Павловичу и, когда мимо потянулись к выходу врачи, чиновники, военные, сказал негромко, почти по-дружески:

– Спасибо. Вытащили вы нас. Я уж думал, до утра будем грызться. А тут – раз, и всё по полочкам. – Он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. – Хорошо, что вы есть. Пригодитесь ещё. Очень пригодитесь.

* * *

После совещания Иван Павлович чувствовал странную опустошённость. Спор утих, решение принято, Семашко пожал руку, Верейский одобрительно кивнул – всё было правильно, всё хорошо. Но внутри, под рёбрами, сидел холодный комок, который не желал таять. Печать. Варасюк. Потапов. Телеграмма из Парижа.

Он вернулся в свой кабинет, снял пиджак, повесил на спинку стула и подошёл к окну. Москва шумела внизу – пролетки, грузовики, редкие автомобили, толпы людей в серых шинелях и ватниках. Жизнь продолжалась.

В дверь постучали.

– Да, войдите.

Вошел помощник, Ковалев.

– Иван Павлович, есть новости, – Ковалев подошёл к столу, раскрыл папку. – Из Зареченска сообщение. По линии ЧК.

Сердце доктора ёкнуло.

– Слушаю.

– Тот самый Варасюк, Александр Енакиевич, которого доставили в больницу после нападения на станции Агафоново… состояние улучшается. Врачи говорят – кризис миновал. К нему начинает возвращаться память. Сегодня утром он уже смог назвать своё имя и даже вспомнил отдельные эпизоды. Правда, пока отрывочно, но прогресс очевиден.

Иван Павлович медленно повернулся от окна. Его лицо оставалось спокойным, но внутри всё напряглось.

– Память возвращается, говорите… – Он прошёлся по кабинету, остановился у стола.

Это очень важно. Очень. Варасюк – единственный, кто видел Потапова вблизи, кто говорил с ним, кто может дать точное описание. И главное – он знает, откуда у него была печать. Кто ему её передал. А это нить к тем, кто стоит за всей этой историей.

Ковалев кивнул:

– Товарищ Гробовский уже в курсе, ему доложили утром. Он, кажется, собирается выезжать в больницу для повторного допроса.

– Хорошо. – Доктор присел на край стола, задумался. Потом резко поднялся. – Сергей Ильич, вы не могли бы организовать мне срочную связь с Гробовским? Телефон, телеграф – что угодно. Мне нужно передать ему сообщение. Личное. Очень важное.

– Сделаем, Иван Павлович. – Ковалев сделал пометку в блокноте. – Через комендатуру ЧК можно отправить шифровку. Дойдёт быстрее почты.

– Отлично. Пишите.

Помощник приготовил карандаш. Иван Павлович продиктовал:

– «Алексею Николаевичу Гробовскому. Срочно. Варасюк приходит в себя. Память восстанавливается. Это наш главный шанс узнать правду. Предлагаю не медлить. Петров».

Ковалев записал, перечитал вслух.

– Всё верно. Отправляйте немедленно.

Помощник вышел. Иван Павлович снова подошёл к окну. За стёклами моросил мелкий осенний дождь, по стёклам стекали капли, искажая очертания города.

Варасюк заговорит. И тогда, возможно, пазл начнёт складываться. Кто передал ему печать? Был ли это Свешников? Или кто-то повыше? И почему печать оказалась именно у него, у музейного чиновника, а не у какого-нибудь подпольщика?

Ответы были рядом. Оставалось только дождаться и надеяться, что Потапов не успеет нанести новый удар раньше.

Глава 22

По поводу Варасюка Гробовский телефонировал лично Иваны Палычу, в кабинет Наркомздрава. Да, собственно, чего-то интересного Александр Енакиевич сообщил мало. Насколько понял доктор, Контора использовала Варасюка втемную, щедро вознаграждая за услуги.

– Короче, обычный взяточник ваш Варасюк, вот что! – смеялся в трубку чекист. – Однако, меры к нему принять надо! Таким нечистоплотным типам в наркомате не место!

– А про Потапова? – дождавшись паузы, переспросил доктор. – Про Потапова он ничего не сказал?

– Фамилии такой Варасюк не знает, – Гробовский отозвался, чуть помолчав в трубку. – Что и понятно. Про икону же вспомнил, когда надавили. Истово клянется, что никакой культурно-исторической ценности она не представляет! Врет, конечно… Но, поди, докажи теперь! Икону-то пока так и не перехватили… А кто ему по башке в вагоне стукнул, Александр Енакиевич не видел. Мол, попросили прикурить, повернулся… И все! Такие вот дела.

– А разрешение на вывоз?

– А в разрешение, как ты помнишь, вместо фамилии – прочерк. Кого хочешь, вписывай… – Алексей Николаевич невесело хохотнул и продолжил. – Кабы не Лизанька, так мы бы и вообще про разрешение это не знали. Как и про запланированную встречу… Нажали и тут!

– Ну?

– Что – ну? Раскололся, поведал… Мол, хотел прикупить пару книжечек у некоего товарища, с коим случайно познакомился на рынке. Как выглядел товарищ? Худой, энергичный…в очках. На вид лет сорок.

– Так Потапов же!

– Да под такие приметы полгорода подойдет! – в трубке вновь послышался смешок. – Ладно, еще разок допросим. Только, думаю, смысла особого не будет. Никого он толком и не знал! Ни из Конторы, ни Потапова… Такие дела! Слушай… А ты точно уверен, что Потапов у нас, в Зареченске?

– Был… Но, сейчас – точно! – уехал. В Москву… Проявить себя, доказать… Но, пока что-то ничего не выходит… Ну да, ну да, будем ловить… И тебе удачи!

Провесив трубку, Иван Павлович задумчиво посмотрел в окно, на тронутые золотистыми прядями березы, на серебристые паутинки, запутавшиеся в ветвях, на стаю перелетных птиц, проносящуюся в бледно-синем небе.

Варасюк все же узнал по присланной фотографии Мелентия Лыкова… увы, покойного. Именно Лыков и приказал ему забрать печать, именно он отпечатал приказ… Именно он добрался до Веретенникова… Но, теперь – все концы в воду. По крайней мере, в том, что касалось таинственной Конторы.

Однако вот, на поимку Потапова еще оставалась надежда. Иван Павлович хорошо понимал – столь амбициозный и самолюбивый человек долго без дела не высидит, однозначно. А дела у него, известно какие…

Вернее – дело только одно! Вызвать всплеск эпидемии, повергнуть власть и людей в шок. Так, чтоб газеты захлебывались от негодования, чтоб поднятая волна дошла до зарубежных хозяев!

Тут все понятно, Потапов не успокоится, на этом его и надо ловить. Обезвредить его нужно обязательно, и, как можно, быстрей. Ибо, рано или поздно, а столь упорный тип своего добьется! И это будет чревато всем.

* * *

Возвращаясь домой, доктор купил по пути газеты. «Красный курсант», «Известия ВСНХ», «Экономическая жизнь», «Красный бич»… В этих газетах обычно публиковали серьезные объявления, в том числе – и о найме сотрудников.

Беременная супруга встретила мужа хохотом:

– Ну, Ваня! Ты б еще «Новости культуры» купил! Про коляску там никто не напишет! В этих газетках таких объявлений не бывает. Не там ищешь, любезный мой!

– А где надо? – сняв обувь, растерянно спросил Иван Павлович.

Он вдруг почувствовал себя неловко – совсем забыл просьбу Анны Львовны поискать детскую коляску, ведь уже в ноябре в семье ждали пополнения. Должен был кто-то родиться, сын или дочь. Судя по животику жены – сын. Однако, сама Аннушка считала иначе.

– По объявлениям – стенную газету лучше смотреть, – накрывая на стол, посоветовала Анна Львовна. – «Вести» или – «Вестник». Вроде бы, как-то так называется.

– Стенную? – доктор изумленно вскинул брови. – Это в учреждениях, что ли?

– Да на каждом заборе! – рассмеялась супружница. – На Сретенке точно есть. Ну, где стройка.

«Стенные» газеты и впрямь, были расклеены по всей Москве. На каждом заборе и почти на каждой подходящей стене – дворники устали сдирать!

– Год уже такая напасть, – пожаловался Ивану Палычу дворник. – И клеють, и клеють… Только сдерешь, а утром – опять!

– А что там пишут-то?

– Да всякое. И о фронтах когда-то писали, а сейчас все больше про выставки разные. Опять же, объявлений много. Продають – покупають. Сами-от гляньте, интересно ежели…

Взяв только что отодранный листок, доктор рассеянно поблагодарил и забрался в машину. Велев шоферу везти в наркомат, зашуршал газетой. «Вести Москвы» – так именовалось издание.

Отпечатанные в типографии на одной стороне стандартного газетного листа, «Вести» пестрели броскими заголовками:

«Разгром Колчака», «Наступление на Ригу», «Провал экономической блокады», Выставка народных художников…

Вся нижняя полоса газеты (как говорят журналисты – «подвал») была забита частными объявлениями самого разного свойства, в том числе – и о работе тоже.

«Государственному стройтресту № 30 требуются бетонщики, оплата согласно тарифной сетке», «Акционерная общество „Филомена“ возьмет на работу секретаршу со знанием французского языка», «Требуются девушки для съемок фильма. Обращаться к тов. С. Эйзенштейну про адресу…»… «Частной аптечной фирме срочно требуется квалифицированный химик-лаборант. Оплата хорошая»

– Квалифицированный химик-лаборант… – ахнул Иван Палыч. – Оплата хорошая. Обращения слать в письменном виде, по адресу Главпочтампт, тов. Г. Белеву, до востребования.

* * *

Главпочтамт располагался не так и далеко от Лубянки и Сретенки, на Мясницкой улице, пожалуй, одной из самых старых и известных улиц Москвы.

– Еще в пятнадцатом веке по указу Иван Третьего поставили храм Гребневской иконы Божьей матери, – выбравшись из машины, вальяжно пояснил Иванов. – Да вон он, видишь?

– Красиво!

Иван Палыч отправился вместе с чекистами не только из любопытства, но и в личных целях – на почтамте принимали объявления для многих столичных газет, и не только для столичных.

Хотя… в первую очередь, доктор говорил это сам себе. На само-то деле, конечно же, его в первую очередь волновал поиск Потапова, ну, а коляска, рано или поздно, найдется, в конец концов – коллеги подарят, или можно будет в наркоматах у кого-нибудь поспрошать.

– При Иване Грозном сюда еще новгородских бояр переселили, – щурясь от мягкого осеннего солнышка, Иванов продолжал свои краткие исторические экскурсы, коими явно наслаждался. – Вообще, раньше улица с Ильинских ворот начиналась. И называлась везде по-разному. До Милютинского переулка – Евпловкой, по церкви архидиакона Евпла. До Бульварного кольца – Фроловка, по храму Фрола и Лавра. Во-он, как раз напротив почтамта.

– Да вижу…

– Тут раньше все дорогие магазины были, – внес свою лепту до того молчавший Шлоссер. – А в семнадцатом что творилось⁈ Страшные были бои, но, все же, большевики почтамт взяли. С год назад Мясницкую еще хотели в в Первомайскую переименовать. Не вышло.

– А что не вышло-то?

– Не прижилось название, до сих пор все так и зовут – Мясницкая.

– Ну, значит – не судьба, – хохотнув, доктор пожал плечами. – Или, наоборот – судьба. Как посмотреть.

Войдя в операционный зал, чекисты и доктор отправились к стойке дежурного администратора. Слепило глаза бьющее сквозь закаленное стекло солнце. Возле стоек, словно муравьи, суетились люди – отправляли письма, посылки, телеграммы… Время от времени слышались гулкие объявления по громкой связи.

– На вокзале и то спокойнее, – хмыкнул Иван Павлович.

– Так и хорошо! – поправив кепку, Шлоссер весло рассмеялся. – Засаду здесь устроить – милое дело! Правда, внимательным надо быть, чтоб в толпе не скрылись.

Оба уселись у стены, на одну из скамеек.

Иванов, между тем, о чем-то расспрашивал администратора – могущего бородача в синей форменной крутке, чем-то похожего на швейцара.

– Ну, кажется – есть! – вернувшись к приятелям, скупо улыбнулся Валдис. – Белева этого администратор вспомнил. Худой, с виду – решительный… лет сорока. В пенсне!

– Потапов? – Шлоссер вскинул глаза. – Или просто похож?

– Думаю – сам, – присаживаясь, махнул рукой Иванов. – Денег у него сейчас не особо. Не на что кого-то нанимать. Да и зачем? Здесь все равно – до востребования. То есть, с человеком он встречаться не будет. Просто зайдет да заберет пачкой все письма…

Доктор потер руки:

– Вот тут мы его и возьмем! То есть – вы возьмете…

– Э, Иван Палыч! – Валдис негромко рассмеялся. – У нас людей столько нет… и времени, чтоб Потапова тут днями пасти. А вот насчет соискателей… Я письма пока изъял. В управлении аккуратненько вскроем.

– А не заметит? – недоверчиво прищурился доктор. – Сам знаешь, Потапов – воробей стреляный.

– Да и у нас специалисты не хуже! – хохотнув, Шлоссер окинул зал быстрым цепким взглядом. – Перлюстраторы! С царских еще времен.

* * *

Последующие три дня Иван Павлович света Божьего не видел! То совещание у Семашко, то важная встреча в Совнаркоме, то съезд сельских врачей… А еще – лаборатория в Люберцах, фабрика, производство… Да и шутливое звание «эпидемиологического диктатора» никто не отменял, доктор каждый день отчитывался в Совнаркоме. Беременная жена тоже требовала внимания…

Так что с чекистами Иван Палыч встретился лишь в конце недели, у себя в кабинете, на очередном совещании Объединенной комиссии ВЧК и Наркомздрава. Ковалев нынче был послан в командировку, в Петроград, так что чай пили втроем. Иванов вновь принес бублики и ситник.

– Ну, давай, давай, Валдис, не тяни! – разливая чай, нетерпеливо бросил доктор. – Что там у нас с Потаповым? Вышли на химика?

– Да кое-что есть, – выложив на стол угощение, чекист нервно кивнул. – Знаете, сколько химиков откликнулось на вакансию? Двадцать два человека! Что ж, понять можно – предложение-то жирное.

– Двадцать два! – растерянно ахнул Иван Павлович. – Это ж, если за каждым наблюдать…

– Никаких агентов не хватит, – Шлоссер зло свернул темными своими буравчиками-глазами. – Нет, конечно, последим…

– Ты ведь знаешь Потапова, Иван Палыч, – вздохнул Иванов. – Время работает на него. Конечно, попадется, рано или поздно, но…

– Но! – подняв вверх указательный палец, доктор неожиданно улыбнулся. – Есть одна мысль. И я эту мысль с утра уже думаю!

– Да что за мысль-то? – позабыв про чай, дернулся Валдис. – А ну-ка, Иван Палыч, поделись!

– А мысль, братцы мои, простая! – встав, доктор обхватил себя за плечи. – А что, если выйти на Потапова совсем с другой стороны? Со стороны бывших хозяев!

– Хм… – Шлоссер склонил голову набок. – А зачем им его сдавать?

– А зачем он им вообще будет нужен? – вопрос на вопрос отозвался товарищ Петров. – Есть у меня один знакомый… некто герр Штольц. Так вот, он как-то упомянул про одну фирму… Вы что-нибудь слышали о германской корпорации «Хёхст»?

Чекисты недоуменно переглянулись.

– Первый раз слышу!

– И я…

– Уж, прям-таки, не слыхали, – рассмеялся доктор. – Их аспирин – конкурент «байерскому» – в каждой аптеке! А еще – антипирин, новокаин… инсулин вот-вот получат. И с нами бы в кооперацию… очень были бы рады, знаете ли! Контакты нащупывают – мне лично Владимир Ильич говорил!

– Постой, Иван… – Иванов вдруг стал крайне серьезным. – Если я тебя правильно понял этот во «Хёхст» – та сама фирма, которая…

– Да! В Смоленске. Тайные лаборатории, Потапов и прочие… Это все «Хёхст»! А вот нынче, я думаю, они сильно захотят все это забыть!

* * *

– Говорите – думали одну мысль? – заснув руки подмышки, рассмеялся Владимир Ильич. – А ведь забавно, батенька, сказанулось! Так что же за мысль вы думали, Иван Павлович?

– О некоем германском концерне…

– А-а! – вскочив на ноги, председатель Совнаркома заходил по кабинету. – О тех немчиках! Как их… «Хёрст»?

– «Хёхст», Владимир Ильич…

– Ну да, ну да, «Хёхст», я их помню… Вальяжный такой… герр Отто Вайбах, кажется…

– Да-да, именно он, – покивал доктор. – Я им вчера телефонировал… Раз уж тема такая пошла.

– Да, батенька, тема архиважная! – Ленин резко остановился и пристально взглянул на собеседника. – Архи! Лекарства для нашей огромной страны. Концессий на всех хватит! И на американцев, и на немцев… и еще на черта в ступе и на рогатую козу! Лишь бы дело было.

Доктор дернулся:

– Будет, Владимир Ильич! Уже завтра я встречаю на вокзале Берлинский экспресс… Приедет сам Вайбах!

– Славно, славно!

– Думаю, он захочет встретимся с товарищем Семашко… И с вами, Владимир Ильич.

– Встретимся! – Ленин азартно потер руки и вдруг глянул на доктора с веселым прищуром. – Кстати, разговаривал вчера с товарищем Романовой, по телефону. Так вот, Настя сказала – немцы ищут вход в Лигу Наций! И сильно надеются на нас… Да, Иван Павлович! В Германии ведь не одна фармацевтическая фирма?

– Есть еще «Байер», конкуренты «Хёхста»… Они покрупней, но, более осторожны.

– Ничего-ничего, батенька! С «Хёхста» начнем… А там посмотрим!

* * *

Представители фирмы прибыли, как и обещали, без всяких задержек. Сам директор, герр Отто Вайбах, среднего роста господин лет сорока пяти с пшеничными усами и широким слегка красноватым лицом, держался невозмутимо-вальяжно, но вполне дружелюбно, и с доктором поздоровался за руку, словно со старым добрым знакомым.

Иван Палыч при этом спрятал усмешку. Да, знакомы они были. Заочно. Там, в Смоленске – по ампулам… И знакомство нельзя было назвать добрым. Впрочем, сейчас времена изменились, и очень сильно.

С Вайбахом явились еще пять человек – помощники, секретари, ассистенты. Эти технические работники с явной военной выправкой вели себя скромно и тихо.

На экстренное заседание в Совнарком герр Вайбах взял с собой лишь одного секретаря, высокого худого парня с небольшими усиками и несколько рассеянным взглядом.

– А, герр Вайбах! Рад видеть, рад!

Владимир Ильич приветствовал гостей по-немецки, но потом обратился к официальному переводчику, что было понятно всем: Семашко, Чичерину и их помощникам.

Немцы – директор и секретарь – поначалу держались несколько напряженно, но, пописав необходимые контракты, расслабились, и с явным удовольствием проследовали в буфет. Там нынче расстарались, были и расстегайчики, и свежая осетрина, и блины с красной икрой. Ну и – водка, куда ж без нее-то?

Даже Владимир Ильич, и тот с удовольствием опрокинул рюмочку, хотя любовью к водочке не страдал, предпочитая пиво.

– Ну, что ж… За начало нашей дружбы!

– О, я, я, фройндшафт! – чокнувшись, закивал немец. – У вас все отшень вкусно!

Секретарь тоже нахваливал икру, причем – по-русски.

– Мне бы с вашим шефом поговорить минут пять, – улучив момент, обратился к нему Иван Павлович. – Может быть, выйдем, покурим?