Текст книги "Тринадцать (СИ)"

Автор книги: Андрей Шопперт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Коська‑то? Цегоз не поправица, поправица. Дерзи, – Она трясанула пиалкой. Убедившись, что болезный её полностью перехватил.

После этого из красивого горшка баб Ульяна набулькала в пиалку на две трети зеленоватую жидкость. Сидоркин, понимая, что это лекарство, хотел было выпить содержимое. Ну, в вип‑палате не будут же травить.

– Куды⁈ Рано! – бабка достала из сумки маленький горшочек, сунула туда коричневые пальцы взяла щепоть красного порошка и сыпанула в пиалку. И ничего не произошло. Хотя, а чего должно было произойти, пузыриться зелёная жидкость должна начать? Перебор.

Но дальше произошло то, чего Константин Иванович не ожидал. Баб Ульяна поводила рукой над пиалкой, а потом почти накрыла ей своей сморщенной ладошкой. И вдруг кисть засветилась. Не ярко, а еле‑еле, так что, если бы не полумрак в вип‑палате, то и не заметишь. Еле видимый зелёный свет окутал ладошку, а потом собрался в небольшой водоворотик или смерч. Колдунья выдернула из‑под него руку и смерч, потеряв точку опоры, опустился к зелёной жидкости, взбаламутил красный порошок и, погрузившись полностью в пиалку, исчез.

– Мать вашу, Родину наш! – прикрыл глаза Сидоркин, – Цего это? – и сам удивился, почему «Ч» на «Ц» заменил.

– Пей теперь. Сейцас готово. Пей быстрее, пока дух силён.

Пить это было боязно. Но колдунья же старалась, и девочка всхлипывала за спиной, и голова трещала в затылке.

– Надо, Федя, надо! – про себя подбодрил свои чуть трясущиеся руки Константин Иванович и поднёс пиалку ко рту. В нос ничем зловонным не шибало, тот же запах кориандра, возможно из него питьё и сделано, эвон какое зелёное.

Зажмурившись, Сидоркин сделал большой глоток, а потом ещё один, выпивая всю бурду. Вкус тоже не был противным, чуть на щавель похоже. Кисловатый такой, но не лимон, а именно щавель.

– Теперьця спи. Пойдём, Варезка. Пусцай поспит.

Глава 3

Событие шестое

А вот этот сон и в самом деле лечил. Но… Это совсем не главное. Важнее… в сотни, в тысячи раз, важнее то, что произошло под утро, когда сон истончился, в полудрёму превратившись. Чужие мысли, мечты, воспоминания хлынули в мозг, и на какое‑то время полностью затопили его. Мысли тринадцатилетнего пацана. Мысли человека из далёкого прошлого. Мысли практически безграмотного мальчишки. Его только начали учить письму, но бросили потом. Учил поп сельский, но он умер от оспы и прислали из Вильно нового, а тот ни про какие уроки и слышать не хотел, а по тем воспоминаниям, что перебрались в его мозг из памяти мальчишки, можно было сделать вывод, что поп Лука сам был неграмотен. Проповеди были скучными, а в книгу, лежащую на престоле, он никогда не заглядывал, не переворачивал страниц. Молитвы читал по памяти с амвона. Однако человеком батюшка Лука был неплохим, помогал нуждающимся, утешал родственников умерших и даже убедил князя простить недоимки многим жителям села в прошлом году, когда сильнейшие ветры положили рожь и пшеницу, и урожай был очень плох.

А дальше… А дальше начиналось непонятное. Это точно был не мир Константина Ивановича. Похожий, но другой. Про Географию говорить нечего, парень её просто не знал, тут другое. В этом мире была магия. Настоящая. И проявление её вчера Сидоркин сам умудрился лицезреть. Магия не как в книжках. Ни волшебных палочек, ни плетений мифических, ни рун скандинавских. Ничего такого не было. Как не было и кидания огненными шарами или молниями. Не вырастали из воздуха сосульки, пронзающие врагов насквозь, не вырастали из земли шипы. Ничего подобного. Были совсем незначительные проявления. Была магия целителей. Ну и ещё кое‑что понемногу. Огонёк сотворить на руке могла ведьма или чародей… Ведьмак. Хельг. Могли хельги точно указать, где под землею близко водяная жила проходит, могли показать, где можно и где нельзя строить дома или храмы. Погоду предсказывали довольно точно. Были хельги, которые увеличивали урожай или поправляли здоровье скотине. Могли они снимать и наводить порчу. Да… Вот трупов точно никто не поднимал.

Словом, могли хельги довольное многое, но без всего этого книжного и киношного антуража, без фаерболов и воздушных лезвий. Самым необычным по мнению Касьяна и Константин Иванович был с ним согласен – это возможность некоторых хельг и хельгов смотреть на мир глазами животных. Считалось это большой редкостью и хельгов этих сразу забирали к князю в войско. Разведка с помощью больших хищных птиц – важная часть войска.

Самое интересное, что церковь с хельгами не боролась. Наоборот, она это поощряла. В мире Константина Ивановича в средние века церковь проповедовала и зарабатывала на том, что, дескать, это бог насылает болезни на грешников и лечить их не надо, надо принимать наказание божье и молиться и пожертвование церкви делать. Конечно, неграмотного и запуганного крестьянина или мелкого аристократа принудить принести денюжку легче, потому ещё и не поощряла церковь грамотность.

В этом мире всё было по‑другому. Целители не просто приветствовались, их с огромным удовольствием и с настойчивостью затягивали в монастыри. Более того, при больших монастырях существовали школы, где одарённых детей учили, повышали уровень их владения даром. Не Магические академии, уровень не тот, но по слухам в Вильно были монастыри, где и по три десятка учеников было одновременно. Результат один, если большинство целителей под монастырями, то и деньги будут нести в монастыри. В противоположных направлениях пошла церковь в их мире и в этом, но пришла к тому же самому результату – деньги!

Так же распространяла церковь и знание, на сотни лет раньше появились церковно‑приходские школы в этом мире. В монастырях кроме школ магии были и школы писцов. Там отбирали усидчивых детей с красивым почерком, и они всю жизнь переписывали, а то и писали сами книги. Попасть в такой монастырь и стать учеником в магической школе или в школе писцов было верхом мечтания любого мальчишки и девчонки.

Слова «Магия» не существовало. По крайней мере, Касьян его не знал. Называлось всё это «Волжбой» «Ведьмачеством», а самих одарённых чаще всего называли хельгами или вещими. Вещий – это перевод слова «Хельг» со скандинавского.

Константин Иванович вспомнил, как в одной передаче про это слышал. Слово «Хельга», то есть «вещая» трансформировалось в русском языке в имя Ольга, а «Хельг» в Олега. Потому словосочетание Вещий Олег – это тавтология. И Олега этого звали, как угодно, но не Олег. Может какой‑нибудь Синеус.

Проверка на способности специально не проводилась. Изредка от монастырей в села, погосты, деревеньки и хутора приезжали священника, которые выявляли одарённых детей. И делалось это только тогда, когда тому или другому монастырю нужны были ученики. С деревенскими или городскими целителями проще, престарелые травницы, хельги брали себе учеников, сами их разыскивая по непонятным Константину Ивановичу, точнее, Касьяну, параметрам.

Пришло во сне кроме всей этой белиберды и полезное кое‑что. Получил Константин Иванович знание местного языка. Ну, белорусским это назвать точно нельзя. Славянский. Очень непривычный, бедный по сравнению с двадцать первым веком. Зато с кучей исчезнувших за века слов и понятий.

Узнал Сидоркин и про семью донора. Отец Касьяна бы потомственным содержателем постоялого двора и самым богатым человека в их селе. Звали его Иван Коробов. Мать Коськи была дочерью того самого попа из их села – отца Прокопия, который и начинал Коську грамоте учить. То есть, дед учил внука. У парня было две сестры – младшая Варвара и средняя – Фёкла.

Вот только парень не знал кто из них жив. Точно Варюшку видел, а вот остальных.

Событие седьмое

Пока Константин Иванович копался в приватизированных знаниях Коськи, наступило настоящее утро с криками петухов за окном, мычанием коров и блеяньем коз. Этот набор звуков прошествовал мимо окна, и те самые знания реципиента подсказали, что это пастухи погнали согнанных вместе коров со всего села на пастбище, тот самый пастух Фрол погнал с сыновьями своими, что огромного линя на удочку в озере поймал.

Только стадо за окнами прошагало мимо, как в вип‑палату вторгся через скрипучую дверь первый посетитель. Это был всё тот же бородатый и косматый мужик. Сейчас Константин знал, кто этот товарищ. Это был его дядя, брат отца и по совместительству кузнец в их селе – Александр. Он был на год младше отца Касьяна – Ивана, и если по чесноку, то братья дружно не жили. Виной тому был как раз отец Коськи, который при дележе наследства отца двух своих братьев кинул. Выделил им крохи с барского плеча. Младшему‑то почти всё равно, он в городе у князя в дружине, и никаких медных котлов с кухни ему не надо. Он и не заезжал уже несколько лет к родичам. Отрезанный ломать. А вот Александр обиделся на старшего брата, не помешали бы ему деньги на строительство нового дома и подновления кузницы.

– По здорову ли, Косьян? – вопрос прозвучал с надеждой что ли, что вот сейчас парень скажет: «Ой, худо мне», и тогда разговор неприятный можно будет отложить.

– Лучше, голова не болит почти, – покрутил туда‑сюда рыжей стриженой местами головой парень, демонстрируя, что нормально с ней всё. Сломал все надежды дядьки на перенос разговора.

– Нда. Плохие вести, племяш. Совсем плохие. Разобрали мы вчерась к вечеру пожарище. Нашли там… – кузнец двумя руками залез в бороду и разделил её на две козьих.

– Что…

– А то, Коська, что нашли в горнице отца твово, мать и сестрицу Фёклушку.

– Сгорели? – не, так‑то это чужие ему люди, но какие‑то эмоции от парня, чьё тело он занял, остались. Да и не какие‑то, а самые настоящие. Слёзы из глаз брызнули, башка заболела снова и челюсти сжались.

– Сгорели, ладно. Убиты они, топорами зарублены. То батюшка наш определил. Он же в городе при дворе князя был священником, пока там не впал в немилость. Говорит, что точно сначала зарубили их, а после уж подожгли постоялый двор. Маслом лампадным и льняным облили их и подожгли.

– Кто? За что? – прохрипел Коська.

– Кто? Народ гутарит, что видели поутру в таверне Федьку‑Зверя с ватажниками. И что он с Иваном говорил грозно, руками размахивал. На него староста думает. Не чисто тут. Федьку и раньше в таверне видели люди, он же из наших из деревенских. Это потом дружинником был у князя, а после в тати подался, да ватажку сбил себе. А только своих николе не трогал. А тут такое? А так видаков, кто убил, да поджог, нет. Купцы уже отъехали с самого рассвету. Ты‑то где был? – вновь себя за бороду стал дёргать кузнец.

– На рыбалке.

– Понятно. Что сестрёнку спас, то молодец. Башка заживёт. Не знаю я, Коська, что дальше‑то робить. Постоялый двор сгорел, а таверна без хозяина… а там ещё Демьян, кухарь, тоже сгорел. Мне своих делов хватает. Не нужна мне таверна. Да и не умею я. Продавать придётся. Так кому? В селе точно никто не купит. Опять же постоялый двор чуть не наново строить. Это же какие деньжищи! Нет у меня. И говорю же, не моё это.

Константин Иванович попытался от эмоций пацана отделиться и порассуждать, как взрослый человек. Какой‑то разбойник зарубил топором его отца, мать и сестренку десятилетнюю, а ну, ещё и повара – кухаря. Они теперь с маленькой сестрёнкой сироты. Наверное, брат отца их пригреет. Сгинуть не дадут. Таверну дядька за гроши продаст, раз желающих нет, да и постоялый двор сгорел.

А ему, что делать? В кузнецы идти? Нет, ни малейшего желания у Константина Ивановича становиться кузнецом не было. Он глянул на дядьку. Всё лицо в крапинку чёрную и борода подпалена, а одно из век как‑то неправильно смотрится, туда, насколько помнил парень, дядьке кусок шлака прилетел. Глаз уцелел чудом, а вот веко срослось неправильно. Кажется, что косит сильно кузнец. Нет. Не хотел Константин Иванович всю жизнь в кузнеце провести. Подрасти и податься ко второму дядьке в город. Поступить в княжью дружину? Ну, а чего, в той жизни военным был, почему бы и в этой не стать. Конь? Ни разу на этих животных Сидоркин не ездил. А какой дружинник без коня⁈ Обучится. Не боги горшки обжигают. Насколько позволяла определить память Касьяна, огнестрельного оружия нет, или парень о нём ничего не знает. И получается, что сейчас четырнадцатый век, ну может самое начало пятнадцатого. А может и тринадцатый. Монгольское нашествие было уже, об этом парень слышал, но этих мест оно то ли не коснулось, то ли как‑то вскользь пронеслось. Сейчас они Орде точно не подчиняются, никаких баскаков нет в селе и городе. Сами себе хозяева.

– И что этого Федьку‑Зверя поймали? – дядька что‑то бубнил про гряды с морковью и луком, но Сидоркин не слушал задумавшись, и тут про татей вспомнил.

– Поймали? Кто же его поймает. Они с ватагой в лесу за рекой в землянках живут. Никто не знает где. Да и кому ловить. Староста за тиуном княжьим послал в город. Тот приедет с ратниками, может и будет ловить, но сомневаюсь. Это много дружинников надо, чтобы в лесу незнакомом ватажку словить. Говорят люди, их там две дюжины человек. Это ого‑го сколько воев надоть.

– И что даже никто не сможет отомстить за отца с матерью? – человеку, жившему в государстве, уж каком ни на есть, это было непонятно. Если власть не борется с татями, то что это за власть⁈ За что ей налоги платить?

– А кому? – развёл ручищами здоровяк.

– Хрена се!

Событие восьмое

– Пойду я, парень, – кузнец грузно приподнялся с края лавки, на которой сидел в ногах у Коськи, – похоронами заниматься надо, могилку… могилы копать. Поминки готовить. Ты, ежели выздоровел, то…

Договорить дядька не успел, дверь вновь заскрипела и показалось сухонькая, маленькая фигурка ведьмы бабки Ульяны.

Она кивнула кузнецу уже стоящему недалеко от порога и перекрестившись на образа, под которыми и горела та самая маленькая лампадка, которую вчера… или уже позавчера увидел Константин Иванович, очнувшись прошла дальше к изголовью кровати Коськи.

– Как там племяш? – она обогнула грузную фигуру кузнеца и быстро оказалось рядом с головой парня. Положила на неё холодную сухую ладонь и недовольно отдёрнула, – Плохо. Жар начинается.

– Так я вроде бы… – начал Коська, попытавшись подняться на локтях, но бабка стукнула ему ладонью по лбу и парень, закрыв глаза, плюхнулся назад на жёсткую подушку и погрузился в темноту.

– Эй, – Коську похлопали по щеке.

Он открыл глаза. Рядом с ним сидела на лавке знахарка и опять тянула ему под нос пиалку с красно‑зелёными цветами.

– Испей.

На этот раз чудес увидать не довелось. Жаль. Этот зеленоватый маленький водоворотик в руке у бабки Ульяны произвёл на Сидоркина, как говорится, «неизгладимое впечатление».

– Баб Ульяна, а ты можешь проверить, есть ли у меня способности к волжбе? – на этот раз и вкус у питья был другой. Горький, аж челюсти свело. Чуть не выплюнул его парень, и только суровый взгляд водянистых глаз ведьмы остановил его. Пришлось проглотить и допить.

– К волжбе? – старушка убрала пиалку в суму и туда‑сюда голову понаклоняла, как бы под разным углом идиота разглядывая.

– К волжбе, есть ли у меня дар? – а чего, кому не хочется магом стать, тем более, раз попал в магический мир.

– Обряд нужен. Как без обряда проверить? Не знаю? А зачем тебе, Коська? Неужто хочешь хельгом стать? – взгляд бабульки совсем пронизывающим стал, как рентген.

– Кто же не хочет? – удивился парень, – запить бы. Горечь.

– Нельзя запивать. Чуть позже. А кто не хочет, понятно, никто не хочет. Делов много, благодарности нет. Только косятся вслед. Учиться опять же надо десяток годков… не меньше. Мало желающих. В монастыри детишек силком забирают.

– Так можно обряд этот пройти?

– Отчего же нельзя, вот выздоровеешь… И пройдёшь. Может и братия с монастыря приедет ребят искать в школу.

– А вы можете провести? – не отцеплялся от знахарки парень.

– И я могу. Поправься сперва. Жар после раны, плохо это. Ты поправься сперва. Похороны завтра утром. Я чуть пораньше приду, а ты пока лежи и не вставай, пусть питьё усвоится. А после Варюшка придёт, попить тебе принесёт.

Бабка ушла. На этот раз в сон Коську не тянуло. Он потрогал себе лоб. Может и есть температура? Вообще, в висках давило, а рана на затылке чесалась и побаливала.

Чуть поудобнее устроившись и прикрыв глаза, Константин Иванович во второй раз задумался о будущем. Колдуном стать? А хочет ли он? В основном они лекарством занимаются. Хочет ли он стать лекарем? Врачом? Никогда не думал о такой карьере. Военным, и именно танкистом, хотел с детства стать, и стал. Потом, правда, пришлось Константину Ивановичу стать учителем в школе. Нравилось ли ему? Нет. Не так, чтобы отвращение вызывала эта работа, но… Работа и работа. С его здоровьем тогда, с плохо работающей левой рукой, особо другой работы и не найти было.

Но вот потом он стал сценаристом. И деньги появились и свобода. Не надо ехать утром по пробкам на работу. Копайся в огороде, выращивай плодовый сад, даже карпов кои разводи в выкопанном на даче пруду, и пару часов в день сиди за компьютером, сочиняй галиматью для дебилов. Все передачи про магов этих самозванных приходилось смотреть и, кроме того, смотреть похожие по каналам в Европе и Америке. Не сами же наши придумали. Всё, как всегда, украли у Запада.

Так просматривая зарубежные передачи, особенно из США, Константин Иванович с удовольствием констатировал, что у нас получилось лучше, а его сценарии точно лучше, чем у пиндосов.

Приезжая на передачи время от времени в Москву и знакомясь с новыми участниками, Константин Иванович тогда сожалел, что на самом деле это все просто шоу и никакими экстрасенсорными способностями эти люди не обладают. Это просто плохие актёры и аферисты в лучшем случае, а в худшем просто клинические идиоты – шизофреники. Попадались среди участников неплохие психологи и даже, чем чёрт не шутит, были люди с очень развитой интуицией. Но всё это не магия.

И вот теперь он может прикоснуться к этой магии. Пройти какой‑то обряд. Явно не опасный, раз через него тысячи детей проходят ежегодно. А там!

А там работа лекарем? Не, лекарем становиться точно не хотелось. Сталкиваться ежедневно с болью людей с их не выдуманными, а настоящими проблемами. С ранами, с кровью и гноем. Со страданием и отчаянием. Нет. Не хотелось.

Глава 4

Событие девятое

На следующий день… на следующий день после похорон, Коська сидел перед обедом на лавке небольшой около дома дядьки кузнеца и расспрашивал сидящего рядом с соломинкой в зубах двоюродного братца – сына кузнеца Александра Коробова. Брат был совершенно не похож на Коську. Словно и не было в них общей крови. Тощий, высокий с яркими, как огонь, волосами Коська, как и все рыжие, был с очень светлой кожей. А двоюродный брат Иван был коренастым крепышом на голову ниже Коськи, хоть и старше был на полгода, волосы были каштановые у парня, и сам он был смуглым и от загара, и от постоянного общения с огнём. Ваньша уже год помогал отцу и меха качал, и молотом небольшим по нагретому металлу бил в паре с отцом.

Виновата в этой разнице была мать Коськи. Она была дочерью местного батюшки отца Прокопия, и всем в него пошла, тот тоже был высок, худ и рыж. Отец Коськи был на полголовы ниже жены, и он как раз походил на кузнеца и его сына. Тоже коренастый крепыш с вьющимися каштановыми волосами. В мать, которую, как и спасённую им сестрёнку, звали Варвара, все трое выживших детей Ивана Коробова в неё и пошли. Высокие, худые и рыжие. Кроме Коськи был ещё старший сын Иван, но его оспа четыре года назад сгубила, не смогла травница с этой болезнью справиться. А недавно, в год всего от роду, померла от непонятной хвори младшая сестрёнка Олеська.

– Мужики вчерась на поминках баяли, что точно это Федька‑Зверь твоих… наших порубил и поджёг постоялый двор. Слышали люди, как рано утром у конюшни, твой батька с татями ругался. Они с него пять гривен серебром за что‑то требовали и книгу какую‑то, – свистящим шёпотом, наклонившись к уху Коськи, медленно, выделяя каждое слово, проговорил двоюродный братец.

– Книгу? – Константин Иванович порылся в воспоминаниях Коськи. Нет, там не было ничего про книгу. Не помнил парень никакую книгу у них в дому. Дома, кстати, как такового не было. Две комнаты были выделены на первом этаже постоялого двора под проживание семьи и ещё сени небольшие, где всякие вещи хранились, хлам ненужный в основном. Сени крыльцом не заканчивались, как главный вход. Там была дверь, которая выходила в огород прямо. Земля там была в уровень с дверью и зимой тем выходом почти не пользовались. Снег обязательно старался дверь завалить и тут же наледью схватиться. Всё, колоть до посинения потом лёд топором приходилось. Сени пожар не тронул, он прошёлся по всему постоялому двору и практически всё, что было из дерева, сгорело, а вот эти сени, расположенные с наветренной стороны дома, уцелели, словно над ними полог был непроницаемый для огня.

– А я знаю. Люди на поминках шептались. Ты‑то ушёл сразу, а я там помогал бате лавки выносить и услышал.

– А где эти тати живут? Где‑то за рекой? – что‑такое говорил же кузнец.

– За рекой. Там лодка у них в камышах припрятана, на ней и переправляются. А дальше в лес идут по заливному лугу. А где в лесу живут никто не знает? В прошлом годе княжьи дружинники на них засаду на дороге делали, так троих дружинников стрелами тати посекли. Стрельцы у них хорошие видать.

Константин Иванович спецназовцем не был. Даже десантником не был. Из всех военных знаний и умений, почерпнутых в танковом училище, сейчас мало что могло пригодиться, умение поправку при стрельбе из танковой пушки высчитывать, на ветер, вращение земли и деривацию, вот уж точно ненужное сейчас умение. Знание уставов? Действие при ядерном взрыве? Разборка автомата Калашникова и пистолета Макарова? Так себе по полезности умения. Сегодня, помогая кузнецу, Константин оценил современную металлургию. Тут арбалет не сделать, не то, что автомат. Проблема с пружинной сталью.

Какие ещё умения принёс из будущего? В училище самбо занимался, но, во‑первых, это спортивное самбо, а не боевое, а, во‑вторых, он особо‑то высоко и не поднялся, выступал на городских и областных соревнованиях за СКА и выше не пробился. Первый разряд. Вот и все достижения. Этих знаний точно не хватит, чтобы с двумя дюжинами разбойников справиться.

Ещё были небольшие навыки стрельбы из лука. Ходил в Минске в девятом и десятом классе Костик в секцию. Но тоже чемпионом мира не стал. Его туда, можно сказать, родители загнали пинками, и тренировался парень если не из‑под палки, то так, чтобы родители отстали. Эх! А вот это умение сейчас бы пригодилось.

– Ваньша, а у вас лук в кузнеце на стене висит, что с ним, почему он там?

– А чего с ним? Целый он. Его батя держит под рукой на всякий случай. Это от деда нашего осталось. Он его у татаровей в бою взял. Я в прошлом году один раз пробовал натянуть, так не смог до конца, очень тугой. А тебе зачем, что один хочешь всю ватажку Федьки‑Зверя перебить, – хмыкнул здоровяк, плечами поиграв. Здоровый, чертяка. Плечи эти, как у мужика настоящего, а ведь всего четырнадцать лет парню. Вечная зависть худого Коськи.

– А можно попробовать? – не ответил на подначку Константин.

Да, он как‑то незаметно для себя, решил твёрдо Федьку этого и всю его банду порешить. Нет пока такого слова – «Банда». Слова нет, а люди есть, да и люди ли, если они десятилетнюю девочку топором зарубили. Слова нет. Итальянцы еще не придумали. Вроде бы «ссыльный» переводится или как‑то похоже. Вот ему и надо сделать так, чтобы и людей‑зверей это совершивших на Земле не стало. Нет людей, не будет и слова.

Событие десятое

Натянуть лук не получилось. Мало каши ел. Жан‑Клод Ван Дамм в начале своей карьеры снялся в двух фильмах, которые чётко всем показали, что нужно в таких случаях делать. В первом он мальчиша‑плохиша играл – «Не отступать и не сдаваться», и там тренировался не сам Ван Дамм, а его противник, а вот второй – «Кровавый спорт» уже сам Ван Дамм пальмы голенью ломал. Вывод‑то Коська из попыток натянуть лук сделал правильный. Нужно качаться. Тренироваться. Встал только вопрос: «Где»? А потом ещё один: «Когда»? Это не двадцать первый век, в этом времени тринадцатилетние парни работают с утра и до вечера. От кузни Коську дядька отлучил после пары пробных вхождений того в образ кузнеца. Коська от жары, духоты и с непривычки поплыл и обжёг грудь завалившись на горн.

Тут на кузнеца как налетела бабка Ульяна, как наорала на него, что после такой травмы головы, чудо, что парень выжил, и не след, пока не окрепнет, на него лишку взваливать. Пусть, мол, что полегче пока робит.

Ну, и нашли Коське привычную работу. Занимался огородом? и продолжай заниматься. Поли, поливай… и ещё чего положено с морковкой там да луком делай. Осенью соберём что получится у тебя и продадим часть, а часть себе оставим.

И тут Коська себе кусочек свободы заодно выклянчил. Дом у кузнеца хоть и не маленький, но и семья приличная. Жена, четверо детей, а теперь ещё двое племянников (племянник и племянница) и всё это на тридцати шести квадратных метрах. И лавку‑то некуда лишнюю поставить, где сиротки спать будут⁈ Парень и предложил, пока лето, и раз всё одно робить на противоположном конце села, то может он ночевать будет в уцелевших сенях, а на обед и ужин приходить к кузнецу.

Ни дядька, ни тем более его жена тётка Матрёна возражать не стали, племяш с возу… всем легче. А плошку каши найдут.

– Смотри, Ван Дамм, качки во всех фильмах и роликах садятся на белковую диету, чтобы мышцы нарастить, а каши эти постные явно белка в себе крохи содержат. Не нарастишь с них мышицы, – в фильме «Не отступать и не сдаваться» парень с Брюсом Ли разговаривает, а тут Касьян решил с Жаном Клодом общаться.

– И? – свёл брови воображаемый кикбоксер.

– Рыбалка! А ещё можно попробовать птиц ловить.

– Яйца нужны, – подсказал Жан Клод.

У них был курятник… Нет, курятник не сгорел. Только курей там нет теперича. Тетка Матрёна всех их к себе переселила. И было‑то не лишку, всего десяток и петух, ну а теперь ни одной. Трёх старых тетка сразу на суп пустила, как и их петуха, свой имеется, и он больше и голосистей.

– Яйца? Если на рыбу менять в селе? Нужно продумать, как больше ловить. В книгах все морды ставят.

Когда Константин Иванович купил дом в деревне под дачу, то на стене в сарае старые хозяева и бредень оставили и морду. Морда была из сетки сделана металлической, довольно крупная ячейка, наверное, три на три сантиметра. Так и правильно, зачем ловить мелочь всякую. В общем, как эта самая морда устроена Константин знал. Проблема с металлической сеткой. Можно сделать каркас деревянный, а потом обычную сетку из… А из чего. У него леска сделана из конского волоса. Узлов на ней десятка два и прочной не назовёшь. Сплетена косичкой из трёх волосин, а потом связана. Нет, для морды это не годится. Ещё их плетут из ивовых прутьев. Так‑то гораздо лучше конского волоса материал. Есть только один нюанс, плести корзины Константин Иванович, как и Касьян не умели. Значит, пока только удочка. Ну, или две удочки. Крючок запасной у него есть, а остальное достать не проблема.

Коська вырезал в лесу второе удилище, а заодно ещё и пару рогаток больших для удилищ, чтобы их в руках не держать, тем более, две удочки теперь будет, две‑то точно не удержишь в руках. Их белого (сивого) жеребца Орлика и соловую кобылу Вербу пока дядька тоже оставил в конюшне у постоялого двора, и в обязанности парня и за ними ухаживать. Благо запасов овса и сена на год в амбаре. Только пои, выгуливай, да купай. Кони отличные и кузнец хотел их заезжим купцам за приличные деньги продать.

Парень подрезал Орлику немного хвост и за вечер сплёл леску для второй удочки и одну ещё на запас, если порвётся. Ничего сложного, берешь три пучка волос небольших, волосин по семь – восемь, и плетёшь обычную косичку, в которую шаг за шагом вплетаешь следующие волосы. Его первая леска была сделана чуть по‑другому. Там концы пучков или прясел были соединены узлами. Тоже не бином Ньютона, концы их клали в воду на полчаса и затем связывали двойным рыбачьим узлом. Это, когда концы каждого прясла накладываешь на вершок друг на друга, а после завязываешь в петлю, как можно крепче. Новый способ без узлов ему брат двоюродный вчерась показал, принёс туесок с кашей, хлебом и молоком на обед и застал Коську за скручиванием узлов.

– Эх, косорукий. Не так надо. А ну посунься. Смотри, как без узлов можно.

Коська потом и сам попробовал, леска смотрелась точно лучше, чем та, что у него на первой удочке была.

Завтра на любимый омут. Теперь всё готово. Вечером Коська даже сбегал к озеру, чтобы подкормить линей в его омуте. Днем он улучил время и запарил немного овса, пшеницы и гороха, а ещё сбегал к родичам, они свиней держали и там в кучах навоза за свинарником просто кишели опарыши. Вонь, конечно, страшная, но Сидоркин себе пословицу любимую у его деда напомнил: «Где не воняет, там и не пахнет». Всё это Коська дотащил до озера и равномерно по дну омута раскидал, даже в заросли водорослей немного бросил. Линь он рыба ленивая и осторожная, любит в водорослях хорониться. Вот и пусть, начав подъедать прикормку в траве и водорослях, потом выползет на открытое место.

Теперь главное – это снова не проспать.

Событие одиннадцатое

Вижу цель – не вижу препятствия. Коське это Константин Сергеевич Станиславский сказал. Потом ещё в фильме «Чародеи» сплагиатили.

Захотел проснуться раньше пятухов и… заснуть чуть не до утра пацан не мог. А проснулся от того, что за ногу его мышь теребить стала. Открыл глаза, а уже светло.

– Ексель‑моксель!

Коська схватил удочки, подхватил горшочек с червями, что стоял в холодке, сунул в сидор прикормку, оставшуюся со вчерашнего вечера, и понёсся со всех ног к озеру. Только на пользу. Парень и без того решил, везде, где только возможно, бегом передвигаться. А ещё при малейшей возможности подтягиваться и отжиматься. Пока получалось так себе. Константин Иванович даже удивился, когда первый раз попробовал. Здоровый деревенский парень, вёдра с водой вон целый день таскает, а подтянулся всего тринадцать раз, да и то тринадцатый можно считать так – авансом, сначала минуту, как червяк на крючке, извивался, ногами от воздуха отталкиваясь. Отжимание тоже восторга не принесло, сдулся на двадцать пятом разе. И это не на кулаках и без прихлопывания ладошками в промежутке.

Озеро встретило птичьими переливами, карканием ворон, трещанием сорок, но это фоном. Рыба плескалась. Огромные рыбины выпрыгивали из воды и плюхались назад в воду с кучей брызг и звуком, как если бы по воде со всего маха лопатой шандарахнули плашмя. Место никто не занял. Да, если честно, особо много рыбаков и не было у них в селе. Занят народ, не до баловства этого. На реке с бреднем пройти – это рыбалка, а так с удочками сидеть – дурь и трата времени. А тут покос или пахота или… полно работы.