Текст книги "Тринадцать (СИ)"

Автор книги: Андрей Шопперт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Андрей Шопперт
Тринадцать

Глава 1

Событие первое

Что‑то не так было со здоровьем. Совсем не так. Проснулся Константин Иванович не отдохнувшим, а уставшим. Словно не лежал в кровати, а мешки разгружал с цементом из вагона безразмерного, да ещё где‑нибудь в пустыне Сахаре. Пить хотелось, мышцы ныли, дышалось тяжело, как после забега. И самое плохое – сердце колотилось как‑то неправильно. С перерывами. Стучит молотом в груди, а потом бабам и пропускает удар или пару. Хочется схватиться руками за грудь и сжать мышцу, помочь сердцу ещё раз кровь качнуть.

Прислушиваясь к барахлившему мотору, старик умылся, зубы уцелевшие почистил, прошёл на кухню и остановился перед кофемашиной. Хмыкнув, Константин Иванович отошёл от неё. Кухня большая – девять метров на четыре, Сидоркин сделал по ней два круга и снова у сверкающей хромом штуковины остановился. Сердце шалит и кофе… Нормально это? Чайку может? Мозг он же не дурак, он сразу с какой‑то передачи информацию подсунул, что в чае кофеина не меньше, а то и больше, чем в кофе. И ещё подсказочку выложил, ну, мозг этот, который не дурак, что слышал в другой передаче, а то и в этой же, что если с молоком пить, то вот тогда… Нет, хотелось спросить у всезнайки, как добавка молока в кофе снижает концентрации там кофеина? Знать бы ещё у кого спрашивать, у радио, или у телевизора. Ответят? Да, сто процентов, и ответят то, что и хочешь услышать.

После третьего круга не дурацкий мозг ноги остановил и руку протянул, на кнопку светящуюся наживая. Аппарат заурчал, нагнетая давление и из двух носиков в широкую кружку полилось кофе. Нормальное. Раньше в турке много лет Константин Иванович варил, но потом купили дети аппарат этот, и лень победила. Нажал кнопку и все проблемы, а в турке то убежит, то мыть и чистить её от налёта надо. А если убежит, то стекло плиты потом десяток минут отмывать надо от пригоревшего намертво. Лень, в общем.

Поурчав, аппарат выдал две порции, с его, аппарата, точки зрения. Дебилы, те кто думал, что в России кто‑то, хоть один человек такой порцией ограничится, тот в России и не был никогда. Это не Грузия с её микроскопическими чашечками, не, тут всё по‑взрослому, тут трёхсотграммовая кружка в самый раз.

Молоко? Где‑то было сухое. При этом не китайское из сои, а отечественное… м… Ну, может аргентинское, но точно из вымени. Банка поддалась не сразу, крышка винтовая прикипела, и оказалось, что у китайского есть плюс. Оно всегда в виде порошка. А это отечественное скомковалось. В один брусок белого цвета превратилось. Пришлось достать нож побольше… после того, как сломался тонкий, и расковырять себе на пару чайных ложек. Комки долго не хотели расходиться. И приготовление кофе вылилось в эдакий затяжной раздражающий процесс, который не то, что не умиротворил дёргающееся с перерывами сердце, а только раздраконил весь организмус. Голова заболела, старая рана в плече заныла, зачесалась вторая рана на спине. И чего, как её достать в восемьдесят без чуть‑чуть лет⁈ Давно Константин Иванович хотел себе купить китайскую чесалку для спины. И всё отмахивался, можно нож взять и почесать. Потянулся, а любимый чесательный длинный нож пал в неравной борьбе с сухим молоком отечественным. Тоже китайский? Бяда.

Пока вилку приспосабливал, пока из ящика кухонного гарнитура италийского другой нож длинный извлекал, чесание прекратилось. А всё одно Константин Иванович пошкрябал рану на спине. К кофе сунулся, а он почти холодный. Этот аппарат и так‑то выдаёт его на‑гора не больно горячим, да кружка массивная, да время прошло. Пришлось в микроволновку поставить. Вынул, а он кипяток.

– Чтоб его! – Константин Иванович, отставил кружку и снова на аппарат глянул, – Может новую сделать?

Плюнув… мысленно, Сидоркин сел в кресло в соседней комнате и решил пару – тройку минут посидеть. Дать организмусу успокоиться, а напитку, вредному в обоих смыслах этого слова, остыть. И тут снова услышал, как сердце пропускать удары начало. Может и раньше пропускало, но эти волнения и неудачи отвлекли внимание.

Бах. Бах. Мотор в груди как‑то особо гулко бухнул и опять нет следующего удара.

– Эй, – Константин Иванович хлопнул ладонью по груди.

И ничего.

– Эй!

И ничего. Перед глазами радужные круги пошли, потом чёрные, а потом тот самый в книгах частенько описываемый тоннель появился, и Константина стало туда засасывать. Всё быстрее и быстрее. А конца нет этой черноте, и свет не приближается, а отдаляется, светлое пятно становится меньше.

– Эй!

Неужели всё? Константин Иванович вечно жить не собирался, но вот тут сразу как‑то, без подготовки, без тренировки, умирать не хотелось. Спонтанно как‑то. Неправильно это. В голове вдруг жизнь прошедшая стала прокручиваться. Школа в Минске, выпускной, потом поездка в Свердловск в Свердловское высшее военно‑политическое танко‑артиллерийское училище, которое только год как открылось. Учёба там. Служба. А потом война Судного дня, в которой старлей Сидоркин в составе Группы советских военных специалистов в Вооружённых силах Сирии успел на своём танке пару недель повоевать. Нерешительность сирийцев и египтян тогда привела к поражению, а ведь в бинокль уже Хайфу видно было. Испугались союзнички. А потом и наши генералы в Москве испугались, прогнулись под пиндосов… Ай, ладно, чего уж, больше пятидесяти лет прошло. Правда, три напоминания о той войне остались. Есть орден Красного знамени… а ну, да, ещё есть сирийский орден Военных заслуг второго класса, фашистский такой, с орлом, крылья раскинувшим. Два других напоминания и захочешь забыть, так не забудешь. Танк его израильтяне подбили, а когда Константин выбрался, то был сразу и навылет в плечо из пулемёта прострелен, и осколком от снаряда в спину ранен. Оба ранения были серьёзными, и не миновать бы могилки на кладбище, но механик‑водитель, тоже в ногу раненый, вытащил командира из‑под огня, а там и сирийские санитары подоспели. Однако после госпиталя в Москве Константина Ивановича комиссовали. Пуля плечо эдак прилично разворотила, и рука левая двигалась хреновенько.

После пары санаториев капитан запаса Сидоркин пошёл в школу работать военруком. Даже до майора запаса дослужился, если это службой можно назвать. Там, в школе, и жену нашёл, там и дети учились. Но не всё коту масленица. В 1991 году Начальную Военную Подготовку в школах упразднили «умные начальники», решившие любой ценой угробить державу. И остался Константин Иванович в самый разгар перестройки без работы и без денег. А ведь всего сорок один год.

В девяностых Константин Иванович мыкался. В прямом смысле этого слова. Ни знаний, ни умений специальных не было. Да и времечко было… то ещё. Устроится на завод какой‑нибудь, и его почти сразу начинают сокращать или вообще предприятие закрывают. Пухла и пухла трудовая книжка. Одно время даже с товарищем вёл всякие свадьбы и прочие юбилеи с корпоративами. Нет, не конкурсы придумывал. Тут одно умение случайно совсем приобретённое помогло.

Как‑то в середине карьеры военруком один «шутник» на уроке на время разбирал и собирал автомат Калашникова. Разобрал на троечку, собрал на троечку, а потом взял и приставил ствол к голове сидящей на первой парте девчонки. Та в визг, дёрнула головой и расцарапала себе щёку о мушку прилично, до крови.

Вызвали в школу отца «шутника». А тот тоже шутником оказался. В прямом смысле. В Свердловском цирке клоуном работал. Сначала директриса кричала на сына, потом на отца, но тут ей позвонили и в Районо срочно вызвали. Константин Иванович отпустил лоботряса и какой‑то вопрос задал про цирк. Разговорились и клоун мечтой поделился или планами, вернее, клоуном надоело кривляться, захотел стать волшебником. Перенимает сейчас трюки у собирающегося на пенсию иллюзиониста. Сидоркин попросил показать чего. Пошёл в ход знаменитый аттракцион с доставанием монетки из уха.

Тогда‑то Константин Иванович и попросил родителя «шутника» паре таких трюков научить. Оказалось сложнее, нужно было часами разрабатывать пальцы. Но военрук был человек упорный, а отец шутника человеком ответственным, и раз пообещал, то довёл дело до конца. В результате Сидоркин выучил десяток самых эффектных номеров, где не нужны ящики и пилы. Именно их и показывал на корпоративах и юбилеях. Часы из кармана достать, монетку из уха. Переместить тысячную купюру из руки в карман соседа. Для разгорячённой алкоголем публики самое то.

Так, не шатко ни валко, дожил Константин Иванович до 2007 года. И тут началась программа «Битва экстрасенсов». Нет, не пошёл майор запаса туда в участники записываться. Он посмотрел парочку и решил сценарий написать, а то уж больно предсказуемо и занудно получалось у режиссёра. Опыта проведения всяких корпоративов хватало и книг про магов полно прочитано. Написал сценарий на передачу, и в общем‑то, не надеясь на положительный результат, отправил в редакцию канала. И вдруг ему звонят и предлагают в Москву приехать по такому‑то адресу. Чего бы пенсионеру и не съездить в столицу, людей посмотреть и себя показать. Приехал с режиссёром пообщался, потом с главным режиссёром, потом с редактором, и в результате его сценарий с приличными, правда, доработками одобрили. И заказали следующий сценарий. Так и завертелось. За двадцать с лишним сезонов половина сценариев на передачу его рук дело, в том числе и прогремевший на всю страну с расследованием убийства Листьева.

Не сказать бы, что это приносило огромные деньги, но на коттедж под Свердловском, ай, конечно, под Екатеринбургом, хватило.

В кресле, на первом этаже которого, Константин Иванович сейчас и умирал.

Видения вдруг оборвались и на секунду умирающий погрузился в полную тьму. Но через эту секунду или две на горизонте… вдалеке появились всполохи огня. Далеко‑далеко и было видно, что горит что‑то большое. Дом? Большой дом. И он приближался. Пламя теперь виделось лучше. Стало понятно, что и в самом деле горит большой каменный дом. Не стены, сложенные из больших плохо обработанных природных камней, а крыша, а ещё из окон пламя вырывается. Камень почернел уже, от него валил пар. А вот в чём дело. Дождь. Пожар пожаром, а вокруг была улица, полная людьми, и шёл сильный дождь. Не ливень с грозой и молнией, а просто дождь, который пытался погасить огонь, но сила одной стихии превосходила вторую. Погасит, конечно, если только не закончится раньше, но лишь тогда, когда огонь насытится, когда лениво будут головёшки догорать.

Событие второе

Касьян поудобнее перехватил удилище и зашагал в сторону озера. Сума с краюхой хлеба и куском сала била по ноге, и парень остановился, перевесил её так, чтобы она за спиной оказалась. Вот теперь можно и поспешить, а то солнце вот‑вот вынырнет из‑за леса и опоздает он. Известно же, что лучший клёв – это на утреннюю зорьку, у рыбы жор начинается, только успевай закидывать. А ему пару вёрст ещё переться к лесному озеру. Река ближе, но там так мелочь, ну окуньков можно наловить, краснопёрки, даже подлещиков если, всё одно мелочь. А на озере там сазаны – это совсем другая рыба. А если совсем повезёт, то можно линьков парочку вытащить. Седмицу назад дядька Фрол вытянул там огромного линя, с аршин… Да сам Касьян видел. Ну, если и не аршин, то около. Тёмно‑зелёный пузатый. Ух, вот бы парочку таких. Батя закоптит… Эх, три лучше. Один с парнями они съедят, а остальные бате и деду.

Сазаны тоже хорошо. Мать пожарит в сметане, чтобы запах тины отбить, с чесночком, с морковкой. М…

Караси? Не, выбрасывать не будет. Их тоже можно пожарить, мяса там поменьше, но если штук шесть покрупнее на их новую сковороду медную, и тоже в сметане с чесночком.

А всё‑таки хотелось такого линя поймать, как у дядьки Фрола, а то он ходит теперь по селу гоголем. Был безлошадник последний, пастух, а тут все подходят, вопросы задают, на что поймал, да как? Глубина какая? Тьфу. Не, не тьфу, конечно, линь огромный красивый, пузатый. Тьфу на дядьку Фрола. Возгордился, ходит нос задрав. Просто повезло. Дурням везёт.

Касьян добавил, небо из тёмно‑синего больно быстро светлеть начало. А сам виноват. Хотел же пораньше проснуться. Даже по темну была мысль до озера добраться, чтобы вот такое время уже не в дороге быть, а с удочкой сидеть на берегу. На петуха понадеялся. Тот не подводил никогда, горланил на всё село едва небо светлеть начинало. А тут прокукарекал, Коська глаза открыл, а небо уже светлеет. Тьфу, надейся на них, на пятухов. Лучше бы мать попросил. Она‑то коров доить раненько встаёт. И его бы толкнула.

Перед лесом дорога резко сворачивала к заливному лугу, а потом снова на восток и немного лесом пройти и озеро. Оно не громадное. Как‑то слышал Касьян как мужики у них в таверне говорили, что ближе к Минску у Клинок озера такие, что другой берег еле виден, а тут всего‑то с полверсты на полверсты, даже поменьше.

Почти бегом парень примчался к своему прикормленному месту. Он сюда и оставшихся червей всегда высыпал после рыбалки и остатки хлеба, что мать ему с собой давала, крошил и вытряхивал из сумы. А то и специально запаренное для цыплят зерно приносил. Место было отличное. Там кусты такой подковой подходили к берегу и оставалась небольшая полянка, заросшая травой, а прямо напротив не как везде у берега ил и мелкота, а омут пусть и не сильно глубокий, где‑то как раз с Коську глубиной. Тут он частенько сазанов выуживал.

Добравшись до своего заветного места, парень размотал лесу, связанную из белого конского волоса, поправил поплавок, самолично из гусиного пера сделанный, и насадил жирнющего вёрткого червя на крючок.

– Тьфу. Тьфу. Ну, карась сорвется – щука навернется. Удица крива, да рыбица пряма.

Удилище и не так чтобы прямо кривое. Прошлое сломалось. И это новое Коська только третьего дня вырезал. Ива была почти прямой, только в самом конце раздваивалась и когда вторую ветку Коську срезал, получилось, что чуть в сторону загибается. Никак это ему удить не помешает.

Поплавок тихо почти без булька лёг на воду и кусочек гвоздя, что парень приспособил вместо грузила потянул крючок на самое дно омута, где точно сейчас должны собраться те два огромадных линя.

Через пару часов рыбак стал собираться домой. Не вышло на этот раз. Жаловаться грех, ещё до дома дотащить надо приличный улов. Семь карасей, вполне себе не маленьких, три чуть поменьше, а остальные пядь нормальные, даже вытягивать пальцы со всей силы надо, чтобы измерить. У дядьки Фрола пядь побольше, понятно. Вот пусть своими и меряет. А у него какая есть, той и будет измерять. Ещё шесть сазанов. Эти в полторы пяди, один только подгулял. Так ещё и подарочек от водяного есть, щурёнок приличный и настоящая щука в локоть длиной.

Нет линей. Обидно. Да, он два кукана в село принесёт, не стыдно по улице идти будет, тем более, щука есть хорошая. Но того отношения соседей, что к дядьке Фролу не будет. Там одного линя хватило, чтобы пару седмиц все мужики обсуждали на завалинке сидя по вечерам у дома плотника Артемия. Линь такого размера – это событие. А щука с локоть – просто щука.

Село встретило звоном на колокольне. А ещё запахом гари. Ветер был с заката и как раз от села в сторону дороги к озеру несло запахом дыма. Касьян вертел головой, надеясь найти кого и спросить, что случилось, но улица была совершенно пустой, только куры, почувствовав свободу, бродили прямо по дороге, и один петух, усмотрев в Коське угрозу для своих подруг, бросился на парня. А у того обе руки заняты. Кое‑как отпинавшись от задиры, парень ускорился и вскоре вышел к своей улицы, в конце которой и стоял их постоялый двор с таверной.

Именно оттуда и тянулся по дороге дым. А там в конце улицы…

Промокод на первую книгу «Барон фон дер Зайцев». qhBnwxnLnt

Второй промокод ThnKDH0Z6c

Глава 2

Событие третье

Улица в их селе длинная и не прямая. Она вытянулась вдоль реки, а та не пожелала прямо течь, изогнулась коромыслом, огибая ей одной ведомую преграду. Если сверху, с птичьего полёта, глянуть, то получится, что огибает река церковь. На самом же деле наоборот, это церковь на сотни, а то и тысячи лет позже построили на холме, который и огибала их река.

Касьян, увидев, что горит, а дым и всполохи огня поднимались к небу в том месте, где находился их дом, добавил ходу. В селе всего две улицы и обе заканчиваются его домом – постоялым двором с таверною, там улицы сходятся и превращаются в дорогу, что через лес идёт дальше к городу, в котором Коська ни разу не был. А ещё чуть дальше и ближе к реке стоит огромный дуб. Исполин видно из любого места в селе, и спутать невозможно, как раз рядом с ним дым и валил в небеса. А раз с дубом, то и с постоялым двором рядом. Или…

Бросив в проулок оба кукана с рыбой и даже удочку, парень припустил к дому уже во все лопатки. И тут дождь начался. Собирался он всё утро. Коська только первого карпа выуживал из озера, когда заметил, что солнце, встретившее его первую рыбку, показавшись из‑за деревьев во всей красе, почти сразу окуталось пеленою белых облаков, а с запада по небу уже и настоящие тучи чёрные надвигались, заполняя всё небо.

– Хорошо! – обрадовался тогда парень.

Он чуть не целыми днями носил воду с реки в бочки у таверны и в те, что на огороде поставили недавно. Огород за последние несколько лет чуть не втрое увеличился, мать раскапывала с их работником Демьяном всё новые и новые гряды. Для таверны требовалось много моркови, свеклы, лука, чеснока, и чтобы не покупать это у сельчан втридорога, они сами теперь все овощи выращивали. Меньше всего этому радовался Касьян, как старший из детей, он теперь вынужден был все эти новые грядки поливать. Не каждый день поливать, конечно, а если дождя не было давно. А его как раз уже две недели не наблюдалось. Руки у парнишки ныли от тяжёлых ведер.

– Хоть бы дождь прошёл хороший, – пожелал тогда парень, с надеждою на небо поглядывая. Хоть несколько дней передышки.

Сейчас самые первые крупные капли начинающегося дождя впивались в дорожную пыль прямо у него под ногами, оставляя в серой пыли небольшие воронки. По мере его приближения к дому капель становилось всё больше, и когда Касьян обогнул уже церковь, дождик из редких крупных капель превратился, если не в ливень, то в настоящий сильный дождь.

Касьян всё‑таки надеялся, что горит не его дом, а… Ну, другое что. Теперь все его надежды, как дым, уходящий в облака, развеялись. После того, как парень обогнул церковь, стало видно, что горит именно постоялый двор. Вокруг уже бегали люди. Маленькие фигурки с вёдрами носились от реки к домам и конюшне. Выплёскивали воду и снова неслись к реке. С холма, на котором церковь построили, всё это как на ладони видно было. Коська остановился на мгновение всего дух перевести и разглядеть, что происходит, а увидев, что чуда не произошло и горит именно его дом, припустил дальше ещё быстрее.

Добежав до двора, Коська остановился, не зная, чего делать‑то теперь. Он хотел было тоже схватить ведро и броситься к реке, но беглый осмотр двора показал, что все вёдра разобраны соседями и постояльцами. Хотел к конюшне броситься, их Орлика и кобылу Вербу спасать, но тут обнаружил, что их лошади и лошади постояльцев из конюшни выведены, да и не доберётся огонь, скорее всего, до конюшни. Двор широкий, а конюшни на противоположной стороне. Горел только сам постоялый двор, даже стоящая отдельным большим длинным зданием таверна была целой.

Тогда парень стал в толпе носящихся по двору людей родичей высматривать. Отец? Нет, не видно. Мать? И её синего рабочего платья не видать. Сестра младшая Фёкла? Детей полно вокруг крутилось, но её рыжей головки видно не было. И самая младшая из них сестренка Варвара? Тоже рыжая. Она где? И её не видно. И тут Коська увидел какое‑то движение в окне второго этажа постоялого двора. В той половине, где внизу их две комнаты были.

Или увидел парень, или почувствовал, но промелькнула в окне рыжая головка.

– Варюшка! – охнул Касьян и бросился к крыльцу. И отскочил, не добежав пары метров, ярче, сильнее, яростнее всего их красивое деревянное крыльцо и горело. Его и поливали больше остального приносимыми с реки вёдрами с водой.

Здесь не пробраться, понял Коська и тут же себя по лбу хлопнул. У сарая лежала длинная деревянная лестница. Она как раз и была сделана для того, чтобы добраться до окон второго этажа таверны. Там недавно Демьян с отцом меняли ставни и потребовалась лестница. Они с батянькой её тогда смастерили.

Парень бросился к сараю, огибая пышущий жаром дом, подхватил тяжёлую длинную лестницу и потащил её к тому окну, в котором увидел рыжую головку сестрёнки. Дождь уже вовсю лил, помогая тушить таверну и Коська, который сначала хотел себя ведром воды окатить, махнул рукой, и без того уже мокрый. С первого раза поднять лестницу не получилось. Перевесила и завалилась в бурьяны у забора. Тогда парень её сначала вдоль дома расположил, а потом только стал поднимать, хотелось позвать кого на помощь, но набегут, вопросы начнут задавать, да ещё и не пустят. Время!!! Некогда, там сестрёнка сгорит, поднатужившись, парень поднял лестницу и потом, как ходули, передвигая её, вращая, подтащил к нужному окну.

Как взлетел на второй этаж парень и не помнил, сунулся к окну, из которого клубы дыма вырывались, и, сразу закашлявшись, перевалился через подоконник.

– Варька! Варюшка! – преодолевая кашель, завопил Коська. Никто не отвечал. В комнате почти не видно ничего было, такой дым плотный стоял. Но тут клубы как‑то подались в сторону, и парнишка увидел лежащую в углу сестрёнку.

Дальше опять словно провал в памяти. Касьян и не помнил, как подхватил девочку и, перекинув её через плечо, оказался уже по другую сторону подоконника, на лестнице. Вот только развернуться у него не получалось. Одна рука прижимала сестренку, а с одной разворачиваться, задыхаясь от дыма, и не видя ничего из‑за льющих из глаз слёз, Касьян не решался, пришлось спускаться лицом не к лестнице, а к забору.

– Ничего, сейчас спустимся, – он‑то кашлял, а вот Варюха нет. Плохо это.

Первый шаг получился нормальным, а вот второй оказался роковым. Штанина зацепилась за специально оставленный сбоку, чтобы привязать лестницу, гвоздь, и парень шагнул второй ногой в пустоту. Уже падая, Касьян сумел развернуться, как и хотел спиною к забору, чтобы, когда они упадут, то сестрёнка на него свалилась, а не на твёрдую землю. Развернулся теперь, когда поздно стало.

Событие четвёртое

Константин Иванович очнулся от того, что кашель просто разорвал лёгкие. Дышать что ли забыл? Нет. Выкашливался дым. И воняло дымом. Настоящим таким, как после пожара в лесу. Уж он‑то знает, как танк горит или человек, совсем другие запахи, тут именно запах костра. Дерево горело, никаких масел, никакой резины, никаких пластмасс. Разве чуть на грани восприятия жжённым мясом чуть попахивало. Шашлыком? Это чего, его из кресла кто‑то вынул полумёртвого и на пикник с шашлыками притащил. Так себе профилактика… как эта болезнь называется? Тахикардия? Не. Во! Аритмия. Так себе профилактика аритмии – шашлыки у костра в лесу. И под пивко с водочкой. Нда. Интенсивная медицина⁈

Глаза не открывались, чтобы антураж увидеть. Есть ли мангал или даже какая барбекюшница? Глаза? Константин сосредоточился. Нужно открыть их. Разлепляя гной или что‑то, что глаза склеивало Сидоркин смог сначала правый, а потом и левый глаз разлепить. Новости было две. Хотя, как считать. Но это точно был не лес. Это была комната, возможно, больничная палата. Это первая новость. Рядом стена ощущалась локтем и чуть видна была противоположная стена. Дизайнер поработал? Брёвна? Бывают такие палаты в больнице? Металло‑сайдингом не снаружи, а внутри стены оббили? Для эстетов. Вип палата?

Вторая совсем уж странная новость. Темнота полной не была. В углу, где‑то на середине стены противоположной мерцал слабый огонёк. Не дежурное освещение, не ночник. Живой еле видимый трепещущий жёлтый огонёк.

Кашель вновь нахлынул. При этом настойчивый такой, аж всё тело задёргалось. От этого голова несколько раз ударилась о жестковатую подушку. И вспыхнула болью в затылке. Словно его туда битой саданули, и вот этой, получившейся после удара шишкой, он и бился о подушку.

Константин Иванович потянулся к затылку, чтобы пощупать шишку и ещё одну странность заметил. Он был без смарт‑часов, которые шаги считают и давление с пульсом измеряют. Может всё же больница и сняли часы при поступлении? Рука дотянулась до шишки. Во блин! Крепко саданули, волосы вокруг были выстрижены. А ещё там был шов. И мазь какая‑то вонючая, дёгтем пахла и мочой, что ли? Всё страньше и страньше.

Сильно, сильно‑пресильно хотелось пить. Пустыня Гоби во рту.

Тут заскрипела странно дверь. Не как петли несмазанные скрипят, нет, другой звук. Дерево о дерево скрипело, полы так скрипят в старых домах. Советской постройки, где доски, а не линолеумы или ламинат. Тяжелые шаги грузного человека послышались. Они приблизились и над Константином Ивановичем наклонилась бородатая и косматая голова. Писец! Странные стены у палаты, и доктора тоже странные. Наверное, докторам нельзя бороды носить, он по крайней мере не видел ни одного. Или хирургам нельзя, а остальным пожалуйста. Так он, судя по шву на затылке, в травме. Тут как раз хирурги должны обитать.

– Оклемался⁈ – голос был под стать причёске. Акцент? И бас трубный. Звучало примерно так: «Аклямацца»⁈

– Угу! Где я? И можно попить, во рту пересохло, – дудки, это спросить хотел Сидоркин, а вместо этого получилось, – Пиииить.

– Водицы. Зараз. Ось! – бородатая голова качнулась, потом появилась огромная рука не менее волосатая и в ней был деревянный ковшик. Константин Иванович ухмыльнулся… мысленно, у его деда в деревне такой был, всегда плавал в ведре с водой, что стояло в сенях.

Вода была теплая и с запахом тины. Но пить хотелось неимоверно и привередничать болезный не стал, осушил этот раритетный ковшик до дна.

– Ты, Коська, поспи. Утром бабка Ульяна прийдет. Поспи.

Шаги дотопали до двери, которая снова подозрительно заскрипела. И дверь на раритетных деревянных петлях? А можно вообще деревянные петли сделать?

На этом вопросы кончились. Словно получив долгожданную воду организмус решил, что и действительно, поспать будет нелишним, сон он лечит. Глаза закрылись, и больной засопел.

Событие пятое

Просыпаешься утром и все болячки вчерашние, как грязные разводы на стекле, влажной салфеткой смыло. Нет. Ничего подобного. Так только в сказках бывает. Сказки детям рассказывают, а ему семьдесят седьмой год идет, не деть совсем. Голова болела. Раскалывалась просто. Болела не внутри. Рана эта зашитая на затылке пульсировала болью.

– А‑а! – простонал Константин Иванович и потянулся руками к ране. И не дотянулся. В странной больничной палате стало гораздо светлее, откуда‑то из‑за его головы лился неуверенный серый какой‑то с желтизной свет. Словно в светильник вкрутили лампы сразу с холодным и тёплым светом.

Так в этом свете Сидоркин свою руку увидел. Кирдык. Не маленькая, конечно, детская ручонка, но точно не его рука с возрастными пятнами и шрамом на запястье. Ни шрама, ни пятен. Розовая кожа и тонкие пальцы. И ладонь узкая. Детская всё же, или подростковая, точнее.

Вот тебе и битва экстрасенсов. Настоящий волшебник, а не придуманный им в сценарии, запихал его сознание в детское тело, а чтобы сильно не радовался от такой реинкарнации, по голове битой саданул. Правда, непонятно было ещё зачем больничную палату сайдингом под бревно оббили. Или нет! Это брёвна. Вип‑перевип клиника. Говорят, же что в деревянном доме даже воздух целебный. Вот его в такую дорогущую целебную палату поместили. В самом деле, только сейчас заметил, кроме запаха костра ещё и аромат свежего дерева присутствовал. Недавно палату этим сайдингом обшили.

Дверь, как и ночью, надсадно по деревянному заскрипела, впуская новые запахи дров березовых, а ещё железа нагретого. Константин надеялся увидеть того бородатого врача, но вместо этого в палату вбежала маленькая девочка в странном мешковатом платье до пола с рыжими, как огонь, волосами и пронзительно голубыми на этом фоне глазами. Девчушке было лет пять – шесть. Она, увидев открытые глаза Константина Ивановича, сначала улыбнулась несмело, потом зарыдала без всякого перехода и бросилась ему на грудь.

– Коська! Коська! Сто зе тепель!

Девочка не билась на груди, а плакала хоть и громко, но неподвижно, прижавшись к нему всем крохотным теплым тельцем и словно боялась уменьшить площадь соприкосновения, несмотря на рыдания прижималась со всей силой.

Дверь снова заскрипела, и на пороге нарисовалось следующее действующее лицо. Это была сухонькая старушка, вполне себе преклонных годков, точно не меньше, чем самому Константину Ивановичу. Седые волосы выбиваются из‑под платка. Маленькие водянистого цвета и чуть влажные от слёз колючие глазки и очередное странное одеяние. Как там у Есенина? «В старомодном ветхом шушуне». На плечах женщины был пиджак надет из домотканой серой материи с подкладом войлочным и вышивкой красными и зелёными нитками по подолу, по вороту и на груди. Дальше из примерно такой же серой материи была юбка в пол, тоже с вышивкой крестиком красными и зелёными нитками. На груди шушун не застёгивался и под ним была белая кофта опять с вышивкой, только к зелёному и красному прибавилось ещё пару цветов, был жёлтый и светло‑голубой. Опять крестиком вышивка.

Не, это точно не медсестра. Таких сестёр не бывает.

Бабка не то, чтобы, сгорбившись шла, а как‑то чуть голову опустив. И без того небольшого роста, она из‑за этого совсем маленькой и беззащитной смотрелась. В руке у обладательницы ветхого шушуна был горшочек керамический, такой миллилитров на восемьсот с раструбом горлышка. Керамика была покрыта… майоликой. Или майолика – это и есть керамика? Не специалист. Всё те же самые зеленые и красные цвета свившиеся в какие‑то травяные узоры, покрытые глазурью, чуть поблескивающей от света того источника непонятного за головой у Константина.

От бабки шел странный аромат. Так кинза, наверное, пахнет в больших количествах. Сильный пряный запах, чуть коньяк напоминающий, ну или в другой интерпретации – запах раздавленных клопов. Проковыляв до ложа, на котором Сидоркин почивал, старушка вывернула из‑за спины суму, сшитую из кусков кожи с меховыми вставками и, отбросив клапан, достала из неё пиалку из такой же майолики травянистой и сунула её вперёд. Девочка, услышав шаги, сползла с груди Константина и теперь стояла у него за головой, всхлипывая.

– Дерзи! – бабка ближе двинула пиалку. А чего, пришлось взять, а то следующий раз в нос сунет.

– Баб Ульяна, а Коська поплавится? – шмыгнули из‑за головы.