355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Лазарчук » Спираль » Текст книги (страница 9)
Спираль
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 21:30

Текст книги "Спираль"


Автор книги: Андрей Лазарчук



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Ну и что это даёт? Конкретно тебе?

– Я вижу простым глазом все ловушки. Без приборов. И даже те, которые не ловятся приборами. Я понимаю, какие из них опасные, а какие – разряженные, одна видимость. На меня не действует вся эта психотроника. То есть действует, но не подавляет – просто болит голова, темнеет в глазах, и всё. Похоже, не действует псевдорадиация. Тут я сама над собой опыт поставила, ты только отцу не говори, ладно? – специально хапнула дозу, а потом сдала кровь на анализ. То есть до облучения сдала и после. Ни малейшей разницы. Я вот думаю, может, и выбросы на нас теперь действовать не будут?

– Может, сначала на кошках? – предложил Юра.

– Кошкам выбросы вообще по барабану, – сказала Настя. – Они от них бесятся, но и только. Мрут одни люди. И почему-то овцы. Козы, например, отряхнулись и пошли. Лошади, собаки, коровы – ну, маются, да, стонут, орут… А люди и овцы – вжмур. Непонятно.

– Может, и гравитация концентрированная действовать не должна? – предположил Юра.

– Может, – согласилась Настя. – Только пробовать боязно. А вот «песчаная ловушка» точно не берёт.

– А это что, я даже не слышал?

– Это такая штука… В общем, человек проваливается по щиколотку – и его там, под землёй, что-то начинает растворять. Причём безболезненно. Но он так погружается, погружается… Если выдернуть – ног нет, аккуратно слизаны. А я вот провалилась – и хоть бы хны.

– Так, может, это просто зыбучка была?

– Нет. Я же не просто так залезла, я пацана вытаскивала… Вовремя успела – всего лишь без ступней остался. «Песчанки» редко встречаются, но описания есть, ты внимательнее методички читай. Вот уж что-что, а они-то действительно кровью написаны…

– Настя, – спросил Юра, – а чем ты конкретно занималась в армии? То есть я понимаю: «исполняла приказы». Ты мне просто конкретные примеры дай, а?

– Мы в основном обеспечивали визиты всяких официальных делегаций, – сказала Настя. – Вся черновая работа – на нас, на армии. А этих делегаций на моей памяти штук пятнадцать было. И вот смотри: изучить маршрут, провешить маршрут, расставить секреты и заставы, обеспечить возможную эвакуацию… Больше всего хлопот было с виповскими охранцами из СБУ или там ФСО, ни хрена ни в чём не понимают, а суются везде и бычат со страшной силой…

– Понятно… – Юра поскрёб подбородок; кстати, надо бы побриться; забыл. – Наверное, ты у нас старшей будешь…

– Нет. – Она энергично помотала головой. – Леонид Ильич-с не позволят-с. Старшим, я думаю, будешь ты – у тебя и опыт армейский куда как хорош, и отцу ты очень приглянулся. Ты, говорит он мне, на него смотри и учись, как правильно службу служить… Это я подлизываться начинаю, если кто не понял.

– Но у тебя же опыт…

– Это наживаемо. Нет, отец меня долго ещё будет в чёрном тельце держать, я его знаю. Я его лучше знаю, чем он сам себя… ну да ладно. Как там твоя невеста?

– Да вроде нормально… надо будет попробовать позвонить сегодня – тут же протянут кабель?

– Конечно. Слушай, Юр, а где ты так стрелять научился? Я вроде бы не в последних была, но как увидела твои записи…

– Будешь смеяться – в основном в тире. У меня дядька был тренер по стендовой стрельбе, так что мне прямая дорога была в спортсмены. Только вот… ну, ты меня понимаешь. Сама, вижу, такая же.

– Нет, а правда: почему армия?

– Ф-ф-ф… Имей в виду: мысль изреченная есть ложь. Примерно так: назло матери. Она меня всё моё сознательное детство кодировала: что угодно, только не в армию, будем косить, вплоть до эмиграции… Ну и докодировалась: подал документы в военное училище. Наблюдал, как её корёжило. Потом раскаивался, конечно…

– Ты её не любишь?

– Вообще-то люблю. Но она меня всё время ломала. И вот в этом узком участке спектра – да, не люблю. Простить не могу… многого. И, в общем, рад, что настоял на своём. А у тебя, по-моему, всё наоборот?

– Да, я папенькина дочка… И тоже рада.

Всё это время, ведя разговор, Юра вспоминал совместные тренировки в гипносферах – нарабатывалась слаженность групп. Настя была, похоже, вполне надёжным партнёром, быстрым и точным бойцом, хорошо видевшим местность и понимающим момент. Придраться было совершенно не к чему. И в то же время Юра знал, что, будь его воля и формируй он группу сам, Насте в ней места не нашлось бы. Почему? – нет ответа. И сейчас Юра только ещё сильнее укрепился в этой своей уверенности. Иррациональное отторжение. Он вспомнил бывшего следака Серёгу: «Ты про это дело что-то настоящее знаешь, но при этом сам даже не чувствуешь, что оно в тебе сидит, это знание…»Но нет, здесь было что-то другое.

18

Ему вкололи третий и последний укол, он мгновенно уснул – и тут начался выброс. Юру, естественно, спустили в убежище, но ему снилось, что наоборот – его забыли наверху. Забыли одного. А он очнулся и не мог понять, что происходит. Чудовищной детализации был сон…

Всё было распахнуто настежь: двери, окна, люк в потолке. Неземной розовый свет проникал, казалось, даже сквозь стены. Юра встал, натянул штаны и бушлат, обулся. Ботинки были не армейские, как принято, а полуспортивные: высокие мягкие чёрные кроссовки на меху с цифрами «16» на язычке. Что это значило, Юра не знал.

Сквозь него прокатывались какие-то волны – ощущение было похоже на то, как если на концерте встать у раструба колонки. Нельзя сказать, что неприятно, однако тревожно.

Юра подошел к двери.

Небо на глазах превращалось в воспалённую открытую рану. Оно сминалось влажными складками, и тут же из складок начинала сочиться кровь и густыми потоками устремляться к земле. Где-то по краям, над горизонтом, проступали осколки костей. Несколько солнц быстро летали позади неба, просвечивая его навылет, и тогда в рубиновом светящемся желе становились видны какие-то жилы, длинные тонкие кости, похожие на стволы старого бамбука, суставы, плотные пульсирующие органы…

Почему-то совсем не было страшно.

Волны, проходящие сквозь тело, приподнимали его и опускали, приподнимали и опускали.

Юра вышел наружу.

Рубиновый свет объял его целиком; коже он казался мягким и влажным, как язык щенка.

Сразу за медпунктом начиналась спортплощадка: турники, брёвна, муляж стены трёхэтажного дома… Почему-то сейчас эти обычные предметы выглядели чрезвычайно добротными, сваренными и сколоченными на века. Зато земля, в которую были врыты трубы и столбы, казалась размытой и подрагивающей.

Небо над головой начало медленно и тошнотворно поворачиваться. С него лило всё сильнее, и кое-где эти потоки уже касались далёких лесистых холмов. Вся листва сейчас была от пронзительно-оранжевого цвета до черного лакового. Нарастал какой-то звук, смутно знакомый.

Не чувствуя ног, не зная зачем, Юра пересёк спортплощадку и подошёл к самой проволочной ограде. По ту сторону проволоки начиналось болото: кровь вместо воды и чёрный обугленный камыш. В болоте сидела, завалившись по рубку и выставив корму, машина разминирования, вся обросшая рыжим волосом. Сейчас её словно невидимыми тросами медленно тянули вперёд и вверх, и глубоко ушедший в трясину трал вздымал на поверхность исполинский ком грязи и спутанных корней. Но это происходило как бы на экране, и чем дальше, тем грубее становилось изображение, полностью пропала глубина, выцвели краски, кадры задёргались… Потом Юра без всякого удивления увидел, как из-под края экрана, в который на глазах превратился пейзаж, выбрались два человечка в чёрном, подхватили материю и с видимым усилием поволокли в сторону, и ровно по танку пробежала щель, расширилась, – и с ржавым застоявшимся скрипом занавес – теперь видно было, что это именно занавес – стал раздвигаться.

По ту сторону ничего не было видно; глаза Юры, привыкшие хоть и к алому, но яркому свету, с трудом различали оттенки чёрного.

Кажется, там была ночь, платформа электричек с небольшим навесом от дождя и снега, одинокий фонарь; под навесом сидел человек; человеку было холодно, ветер косо нёс дождь, или снег, или ледяную крупу, попадая в конус света, льдинки остро вспыхивали на миг, как бы воспламеняясь, и тут же пропадали. Раздался далёкий гудок, и человек шевельнулся…

Юру отвлёк треск позади. Словно великан шагал по огромным пустым деревянным ящикам. Он оглянулся. Жилые вагончики один за другим складывались внутрь себя, как китайские «волшебные шкатулки», реквизит фокусника; в детстве у него был набор таких, семь штук, и если знать, куда нажимать, то в самую большую можно было поместить шесть тех, которые поменьше, хотя каждая была вроде бы полна игрушек, конфет, чего-то ещё. Обманка была в том, что все думали, что они вставляются одна в другую, как матрёшки, то есть маленькая в ту, что чуть побольше, и так далее; но матрёшки-то пустые; шкатулки же хитрым образом превращались в плоский блинчик толщиной в тонкую книжку и складывались одна на другую – а потом, когда ты их вынимал, мгновенно расправлялись и снова делались шкатулками… И сейчас он видел как бы повторение этого фокуса, у вагончика втягивалась крыша, стены падали сверху, всё это невозможным образом складывалось пополам, и ещё раз пополам, собиралось в гармошку, – и почти исчезало. И так быстро, вагончик за вагончиком… У сборных домиков стены, наоборот, падали наружу, образуя крест, над которым каким-то образом держалась крыша, потом стены стремительно втягивались под пол, мебель опрокидывалась внутрь себя и исчезала, крыша ложилась на всё это сверху – и снова пополам и ещё раз пополам, и в гармошку – и вот почти ничего… Дёрн, которым выложено было пространство между строениями, скатывался, как линолеум, в несколько рулонов, и под ним Юра с оторопью увидел чёрный надтреснутый лёд. Лёд был толстый, но прозрачный, такой бывает на реках вблизи стремнин. Дёрн уже скатался почти весь, и Юра, движимый смутным любопытством, сошёл с последнего кусочка – размером с поддверный коврик – и ступил на лёд. Вот для чего нужны были кроссовки с мягкой подошвой, догадался он: они почти не скользили.

Всё, что осталось от базы, было разбросано по льду в кажущемся беспорядке, но Юра откуда-то знал, что всё занимает свои нужные места и по тайному сигналу будет развёрнуто вновь – может быть, во что-то совсем другое.

Ледяное поле тянулось от горизонта до горизонта, и только впереди неясно проступали горы – светлее льда, темнее неба, – да позади всё так же возвышалась платформа для электричек с одиноким фонарём и навесом, но уже пустая; видимо, поезд останавливался, когда Юра смотрел в другую сторону.

Он направился к платформе.

Под платформой и под стенками, на которых держался навес, скопилось немного снега. Он был серый, с вкраплениями пыли или пепла. Юра не стал искать лесенку, а просто опёрся рукой о край платформы и легко вспрыгнул на неё. К стенке навеса был приклеен большой лист бумаги, расчерченный вручную, – расписание. Все названия были незнакомы.

Потом Юра подошёл к другому краю платформы. Там действительно лежали рельсы узкоколейки – прямо на льду. Шпалы были длинные и не очень ровные, но, похоже, именно это и нужно было, чтобы удерживать на льду немалый вес состава.

Гудок прозвучал неожиданно громко, Юра даже подпрыгнул. К платформе подкатывал фиолетовый мотовоз с пустой открытой платформой впереди и двумя пассажирскими вагонами сзади. Скрежеща тормозами, поезд остановился. Двери открылись.

Юра вошёл в вагон.

Вагон был полутёмен и почти пуст, только на одном обитом дерматином сиденье спал, подобрав ноги, мужичок в сером ватнике и серых валенках, в кожаной с торчащим рыжим мехом шапке, опущенный козырёк закрывал пол-лица, – а на другом, привалившись к стенке, неподвижно смотрела в окно женщина в толстой армейской защитного цвета куртке и с головой, укутанной лисьей пуховой шалью.

Двери закрылись, поезд, зарычав, тронулся. Казалось, что рельсы под ним без стыков – настолько плавно он набирал скорость. Юра сел на холодное сиденье напротив женщины и тоже стал смотреть в окно. Там была ночь, монотонно-светлое небо, горы на горизонте и бегущий мимо чёрный лёд с прожилками трещин. Скоро рисунок льда стал казаться богатым, разнообразным, умным, тонким, многозначительным; он завораживал.

Потом позади поезда и на некотором отдалении от него на льду образовалось бегущее световое пятно, как будто из-под воды вверх бил луч прожектора. Постепенно оно приблизилось к поезду и поравнялось с вагоном. Да, что-то охваченное светом неслось под водой. Юра видел, как напряглась женщина. Раздался удар и скрежет, и там, где было пятно, полетели вверх и вперёд куски и глыбы льда. Это был долгий и медленный взрыв. Потом из-подо льда показалась броневая башня подводной лодки с крутящимися клыкастыми щитами сверху и впереди – наверное, подобными прокладывают туннели в скалах. Башня была такой формы, что отваливала лёд вправо и влево, как плуг отваливает землю. Позади лодки оставалась полоса белой кипящей воды.

Потом на башне откинулся люк, по пояс высунулся кто-то с ракетницей и выпустил несколько красных ракет наперерез поезду.

Поезд стал тормозить.

– Это за мной, – сказала женщина. Она размотала с головы шаль и подала её Юре. Под шалью она была значительно моложе – но, пожалуй, и всё. Не то что красавицей её нельзя было назвать, наоборот: она была страшна. Узкий высокий лоб, по-плохому прищуренные глаза почти без бровей и ресниц, тонкий кривой хрящеватый нос, провалившиеся щёки, бледные губы и выступающий острый подбородок – и при этом свалявшиеся волосики цвета красного дерева, в которые на затылке зачем-то впихнут был изогнутый богатый гребень. – Пусть будет у вас, передайте…

Поезд встал резко, как будто налетел на препятствие. Женщина упала обратно на сиденье, Юру по инерции бросило на неё.

– Извините, – сказал он, выкарабкиваясь обратно.

В вагон вошли двое, оба в чёрных бушлатах. Не моряки, скорее заключённые. Оружия Юра не заметил, но держались они так, как будто оно у них было – не на виду, но было.

– Ну вот, – сказал один, щеря неровные коричневые зубы. – Пойдём. Так надо, сестра.

– Да, – сказала женщина, поднялась и медленно пошла к тем двоим. – Да, так надо…

И тут что-то случилось – так быстро, что Юра не сумел ничего заметить и тем более понять. Оба в чёрном вдруг мгновенно стали мёртвые, они ещё не упали, они ещё и сами не поняли, что мертвы, и тупо пялились друг на друга, а женщина проскользнула между ними, что-то пряча в рукава, и обернулась к Юре, и посмотрела на него, и он изумился, потому что сейчас она была прекрасна – со своим высоким лбом, приопущенными веками над бездной глаз, насмешливым и гордым изгибом нервного рта… и взметнувшиеся красные волосы, лёгкие, как пламя…

– Передайте Алёне, чтоб она ничего такого себе не думала, я её очень люблю, – сказала она и выпрыгнула в дверь.

В окно Юра видел, как она стремительно – люди не могут так – несётся к полынье, из которой торчит башня (рубка, вспомнил Юра, правильно это называется рубкой, от слова «рубить», прорубаться сквозь лёд, и лодка не подводная, а подлёдная), – и там начинается какая-то невидимая глазу суета, паника начинается, вода идёт бурунами и пеной…

Она сказала: передайте Алёне… очень люблю…

Стряхнув с себя оцепенение, Юра бросился следом.

Едва он отбежал от вагона шагов тридцать, поезд взревел дизелем, лязгнул буферами и тронулся. Что-то ещё услышал Юра и оглянулся. В окно колотила кулаками и беззвучно кричала Алёнка. Это она спала на сиденье, в рыжей шапке, телогрейке и в валенках. А теперь проклятый поезд всё набирал и набирал скорость, и Юра бросился к нему, уже понимая, что не успеет, не успеет, не успеет, не успеет… и всё же бежал, и расстояние сначала даже сокращалось, а потом принялось увеличиваться, а он бежал, и вот уже ничего не осталось, кроме двух красных огней, ничего не осталось, ничего не…

– Конечно, выброс наложился, – сказал врач. От него плохо пахло – то ли тиной, то ли какой-то гнилой кислятиной. Юра старался не дышать, когда тот подходил близко. – Я думаю, ничего страшного, подождём день-два…

– То есть тридцать шесть часов непробудного сна – это нормально, не обращайте внимания, само пройдёт? – слишком ровным голосом спросил Чернобрив.

– Я не сказал, что это нормально, – ощетинился врач. – Я сказал, что ничего страшного. А что вы хотите? Препарат новый, с массой побочных эффектов. Вот обнаружился ещё один. Наверняка не последний…

– Вы рассказывайте, рассказывайте, – сказал Юра заспанно. – Очень всё это интересно, знаете ли…

Хотя он и проснулся с час назад, всё ещё не мог стряхнуть с себя липкую сонливость и знал, что вот только эти двое выйдут, он снова закроет глаза и подремлет – теперь уже простым здоровым сном. Ещё бы часика два… два с половиной… три…

– Ладно, – сказал Чернобрив. – Ещё сутки под наблюдением. Чёрт, как всё нелепо…

– Неудачный я выбор, да? – спросил Юра.

– Да при чём тут ты? Вообще всё через жопу идёт. Ладно, спи, пока дают.

И Чернобрив вышел.

– А что через жопу? – спросил Юра врача.

– Связь потеряна. Вообще никакой нет, даже через спутник. И солнце не заходит третьи сутки уже…

– То есть как?

– А вот так. Полярный день, понял? В Полесье, да. И все дурные на всю голову, как клею нанюхались. Это Кощей ещё держится да я вот. Да Настя эта жуткая. А остальные… Полевой лагерь, бля. Как ещё друг дружку не постреляли…

И Юра понял, что опять проспал всё самое интересное.

19

– Курсант Шихметов!

– Здесь.

– Назначаетесь старшим группы. Задача: пройти на колёсах вдоль кабельного канала, обнаружить возможное повреждение. Если повреждение не будет обнаружено, дойти до КПП и там доложить обстановку любому офицеру – СКК или Союзных войск. Также связаться с комендантом базы Кузмичем или с замдиректора Светличным. Всё ясно?

– Так точно. Разрешите вопрос?

– Слушаю.

– Наши дальнейшие действия, если связь не восстановится.

– Если не получите приказа от коменданта или Светличного – просто возвращайтесь. Если получите – выполняйте.

– Разрешите идти?

– Идите. Успеха, старлей. И… будьте предельно осторожны. Предельно.

– Есть.

Разведгруппа была: он сам, Саша Назаренко, Настя и два связиста – Гриша Ланцберг по прозвищу Буравчик и дядя Петя Хват, пожилой инженер-электронщик, единственный, кажется, из волкодавовцев, кто не имел ни военного, ни полицейского прошлого; в лагере он отлаживал научную аппаратуру, которая сейчас вся вдруг оказалась мёртвой.

Выехали на бронированном «Тигре» с пулемётно-гранатомётной турелью на крыше: Настя за рулём, Саша рядом, Юра же забрался в турель и, откинув верхний люк, высунулся по пояс, чтобы лучше видеть. Вряд ли сейчас следовало опасаться пули снайпера…

Поскольку предстояло ехать, а не идти, то облачиться разведгруппе разрешили по минимуму: лёгкие ботинки, лёгкий же бронекомплект «Рейд-хамелеон», полужёсткий силовой каркас-разгрузка «КР-9», он же «лафитничек», и кевларовый шлем в хамелеоновом чехле. Ну и, разумеется, очки-маска, дыхательный аппарат и прочее необходимое оборудование. Всего двенадцать килограммов – без оружия и носимого боекомплекта, конечно.

Сам «Тигр» был неплохо оснащён с точки зрения обнаружения всяческих угроз: тепловизор с круговым обзором, УФ-сенсоры, сантиметровый радар, индикаторы псевдогравитации и псевдорадиации – это не считая обычных телекамер с функцией «лягушачьего глаза», то есть выделяющих движущиеся объекты. Но и с такой техникой приходилось держать ухо востро; Юре в гараже сказали, что в год выбывает две трети парка. Поэтому бдительность, господа, и ещё раз бдительность…

Как установилось сразу после последнего выброса, так и продолжалось: желтоватое (разных оттенков, от серо-песочного до медового) светящееся марево над головой, полное безветрие – и странный, едва уловимый то ли шелест, то ли шёпот, приходящий отовсюду сразу. В жёлтом рассеянном свете растворялись и приглушались другие цвета, зато усиливался контраст; мир был словно отпечатан в две краски в дешёвой типографии.

– Страна Ос, – сказала Настя сквозь зубы.

– Что? – Юра поправил гарнитуру. – Не расслышал.

– Цитата. «Я не пчёлка, я добрая фея из страны Ос…» Не Оз, а Ос.

– Дошло. Жуть. А откуда цитата?

– Не помню…

Настя была судорожно-спокойная и неразговорчивая. Эти дни, когда он дрых бессовестно и беспробудно, а с остальными происходило что-то маловообразимое, стоили ей немалых сил.

– Первый лючок вижу, – сказал Саша.

Юра огляделся.

– Чисто. Подъезжаем вплотную.

Кабель-канал уложен был вдоль дороги, буквально по её обочине, в узкой и мелкой траншее, и лючки располагались через каждые семьсот пятьдесят метров. Правда, были места, где траншеекопатель по непонятным причинам от дороги отходил; там-то, по Юриному предчувствию, и следовало ждать какой-нибудь подляны. Пока что работа шла так: машина становилась вплотную к лючку, Юра внимательно осматривался на предмет вероятного противника, Саша запускал приборное сканирование, а Настя выходила из машины и несколько минут «интуичила», как она сама это называла. После чего Буравчик вскрывал лючок, и они с дядей Петей вдвоём прозванивали очередной отрезок линии. Оператор в лагере отзывался, тогда лючок запирали, герметизировали, инструмент грузили в машину – и группа отправлялась к следующей точке.

Работа была нудная, продвижение – медленное; Юра нервничал и всё более тщательно озирался. Доставали неестественные цвета пейзажа, а более всего – этот на грани слышимости шёпот. Шёпот умученных душ, сказал кто-то внутри него, и он уже больше не мог отделаться от гнетущего образа…

Когда вскрывали девятый по счёту лючок – как раз в стороне от дороги, да ещё в неприметной глазу, но легко нащупанной водой ложбинке, – Настя вдруг испуганно вскрикнула:

– Стоп!

Буравчик подпрыгнул и замер. На миг Юре показалось, что он застыл в воздухе.

– Спокойно, – прежде всего сама себе сказала Настя. – Спокойно… спокойно, ребята…

– Что там? – спросил Саша.

– Не знаю… но что-то есть. Тащи сюда «глаз».

«Рачьим глазом» называлась телекамера с двухметровым гибким световодом, на конце которого, кроме объектива и фонаря, имелась пара примитивных детекторов аномалий.

– А как мы его туда вставим?

– Да, проблема…

– Настя, в чём суть? – спросил Юра сверху.

– Там что-то есть, – повторила Настя. – Не знаю что, но есть.

– Опасное?

– Не уверена… Может быть.

Все посмотрели на неё.

– Короче… – начал дядя Петя.

– У кого короче, тот дома сидит и отращивает, – отрезала Настя. Буравчик хрюкнул.

Юра недовольно посмотрел на всех.

– Так, – сказал он. – Давайте доедем до следующего, оттуда свяжемся – если связь будет, то сюда не полезем. Ну а если не будет…

– То полезем, – сказал Буравчик. – Командир. Я, конечно, как мне скажут, так и ладно, но мнение имею: всё одно возвращаться. Полезли сейчас.

– Нет, – сказал Юра. – По местам.

Они доехали до десятого лючка, без проблем вскрыли его и убедились: связи нет.

– Ну вот, – пробурчал Буравчик. – Все жопой чуют, и Буравчик жопой чует, но всем верят, а Буравчику нет. Почему такой промискуитет?

– Не промискуитет, а апартеид, – сказал дядя Петя. – Вечно ты путаешь. И зря ворчишь: полчаса лишних прожил.

– Почему вдруг лишних? – забеспокоился Буравчик. – Мне они ничуть не лишние. За полчаса знаешь сколько всего можно натворить?

– Знаю, знаю. Видел я тебя… творец…

Похоже, это были какие-то внутрисвязистские разборки, которые постороннему нужно было разъяснять.

Вернулись к девятому.

– А как-нибудь на расстоянии его можно открыть? – спросил Юра.

– Да можно, конечно, – сказал Буравчик. – Зацепить за кольцо тросом, тут рогульку поставить – и через рогульку лебёдкой… Только отпереть-то всё равно надо. Сейчас я отопру…

Буравчик присел на корточки, открутил защитную крышку со скважины замка, вставил ключ, повернул…

Это был не взрыв – а будто чёрная молния ударила снизу. Не из люка, а у Буравчика из-под ног. Его стремительно выпрямило – будто вогнало снизу лом – и какую-то долю секунды бешено колотило. Руки его взлетели, и с растопыренных пальцев в небо били такие же чёрные молнии. Потом на нём вспыхнула одежда, и всё заволокло чёрным с рыжими прожилками дымом. Дым с шипением бил во все стороны клубящимися струями, как пар из забытого на плите чайника. Потом что-то глухо взорвалось там, внутри, – и то, что несколько секунд назад было телом человека, разлетелось горящими и дымящимися углями и головнями…

И тут что-то случилось с Юриными глазами. Изображение не то чтобы раздвоилось, нет: а будто бы он каждым глазом видел разное. Одним: только что на его глазах случившуюся страшную и непонятную мгновенную смерть человека, а другим – нечто вроде огромной голубоватой промокашки, лежащей на земле, на которой в центре стоял жирный красный крест, а на некотором отдалении от него – три призрачные размытые фигурки непонятно кого, каких-то абстрактных существ; промокашка же вокруг креста пропиталась чем-то тёмным, и это тёмное быстро ползло в разные стороны, как будто огромная амёба распускала свои жадные щупальца-ложноручки. И Юра видел, как эти щупальца подкрадываются к застывшим фигуркам…

Сделав над собой усилие, он сакцентировал внимание на другом изображении.

– Всем стоять! – крикнул он. – Настя, два шага назад! Назаренко, налево, теперь пошёл… стой! Хват, брось ящик, направо, шаг вперёд, теперь налево – и бегом, бегом! Настя, в машину! Саша, в машину! Дядя Петя, стой – и стой, где стоишь, сейчас подъедем! Настя, задний ход – двадцать метров… нет, ещё пять. Круто направо, подъезжай к дяде Пете… давай, давай… теперь на дорогу…

Похоже было, что «амёба» не любила сухие участки. Она вытянулась по впадинке, но за пределы её не совалась. И тем более на дорогу.

– Притормози, – сказал Юра.

Машина стала.

Юра развернул турель и, сжав зубы, всадил в низинку десяток гранат из «пламени»; взлетела комьями земля, и несколько осколков опасно колупнули бронестекло, оставив оспинки. Юра высунулся снова: оседала пыль, отплывал дым, «амёба» подбирала щупальца, скручивая их в тугие спирали. Внимательно оглядевшись по сторонам, Юра спустился в салон.

И наткнулся на взгляды. Даже сквозь непроницаемые очки он чувствовал… что-то. Вопрос? Упрёк? Конечно, упрёк. Командир теряет людей, не кто другой. И все претензии к нему, и вся ответственность его…

– Ребята, – сказал Юра. – Поминки – когда вернёмся. Продолжаем маршрут. Саша, сходи воткни красную вешку.

Назаренко кивнул и стал неловко выбираться из машины. Ему жутко не хотелось выбираться.

– Я тебя прикрою, – сказал Юра.

Тот махнул рукой: мол, я и не сомневался, командир…

Когда поехали дальше, когда миновали и десятый обследованный лючок, и одиннадцатый необследованный (но это уже не имело значения, потому что понятно было, где обрыв, хотя и непонятно, что теперь с этим делать), Юра не выдержал и спросил:

– Настя, ты что-нибудь слышала о таких вещах?

– Нет, – сказала Настя. – Мучительно пытаюсь сообразить, что оно мне напомнило. И не могу.

– Но что-то напомнило?

– Наверное. Точно не скажу.

– Ладно. Езжай аккуратно.

– Стараюсь, командир.

– Стоп, – сказал Назаренко.

– Что?

– Массовое движение слева.

– Не вижу… Вижу. Ой, бля… Настя! – закричал Юра. – Гони! Выжми всё.

Если бы слева была степь, то можно было бы сказать: шла степь. Но слева была болотистая пустошь, причём не сказать чтобы обширная: с полкилометра до леса. Однако же – пустошь шла. Невозможно было рассмотреть каждую движущуюся тварь в этом потоке…

Юра как мог быстро сменил барабан в гранатомёте: вместо обычных осколочных гранат зарядил ленту химических, с перцовой вытяжкой. И, целясь вперёд и немного влево, стал бить короткими – по два-три выстрела – очередями, создавая как бы барьер между дорогой и лавиной каких-то мелких и, может быть, совершенно безопасных существ.

И да, там, где легли и лопнули гранаты, и всё заволокло чуть более жёлтым, чем всё окружающее, дымом, – там образовалась этакая волна, давка мелких зверьков, когда передние тормозят и пятятся, а задние забираются на них сверху и тоже тормозят, нюхнув табачку, а на них громоздятся уже третьи и четвёртые, которых подпихивают сзади… Юре они показались похожими на ящериц с ненормально огромными головами – вроде бы голые, вроде бы с выпирающими хребтами… и кривые игольчатые зубы, как у глубоководных рыб…

Местами они всё-таки прорывались на дорогу, и тогда по ним проходились тяжёлые ребристые колёса «Тигра». Слышен был хруст и множественный вопль.

Но среди этой волны мелких – впрочем, таких ли мелких? со среднюю дворнягу размером, – ящериц попадались и твари покрупнее: сущие крокодилы и носороги, хотя и другого облика. Саблезубые кабаны, но почему-то в чешуе (новая, блин, мутация? только этого не хватало для полноты всеобщего счастья), собаки, похожие на огромных приплюснутых бультерьеров с удлинёнными мордами и не закрывающимися из-за обилия зубов пастями, какие-то безголовые многоножки размером с телёнка… Их тоже давила химия, они тормозили юзом и из-за дикой перечной рези схватывались между собой, Юра даже через наушники слышал рёв и вопль…

Наконец и это осталось позади, и с минуту было тихо. Потом Назаренко сказал загробным голосом:

– Справа на час…

Юра посмотрел и ничего не увидел.

– Что там?

– У-эф…

– Сколько?

– Плотная группа… и дальше в том же направлении – ещё одна…

– На тепловизоре?

– Фон.

– Понятно…

Две группы зомби. По непонятным причинам (а что в Зоне понятное?) зомби интенсивно поглощают ультрафиолет, поэтому УФ-сенсорами засекаются как чёрные кляксы даже тогда, когда одеты в камуфляж и сливаются с пейзажем, или когда их скрывают неплотные кусты или высокая трава (тем более что и трава, и листва в Зоне ультрафиолет поглощают едва-едва в отличие от нормальной травы и листвы), или…

Ага, вот теперь Юра их увидел просто в бинокль.

– Настя, притормози, но будь готова по газам…

– Есть, командир.

Метров триста до них… нет, чуть поменьше. Семь или восемь человек, отличный бундесовский камуфляж, вооружены. Блин, откуда здесь бундес? Реальные, псевдо? Можно их, конечно, запросто выкосить из «Корда», но нет ни малейшего желания палить по людям, хоть и бывшим, – и даже по ходячим манекенам как-то ломает… Но уж слишком близко они от дороги, из подствольника вполне достают. А что у них на уме, не знает никто.

– Проявляются на тепловизоре… – начал Саша. – Лазер! – заорал он истошно.

– Настя, вперёд! Выжми всё!

Зомби, долго стоящие неподвижно, довольно быстро остывают и на тепловизоре не видны; но как только они начинают двигаться, температура тел быстро повышается и может доходить до сорока трёх – сорока пяти градусов. Лазерное же излучение означало одно: кто-то из них врубил прицел или дальномер – скорее всего целится из «панцерфауста»…

На ходу развернув турель, Юра дал первую очередь почти наугад, поскольку на таком разгоне прицелиться невозможно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю