Текст книги "Рыцарь духа (Собрание сочинений. Том II)"
Автор книги: Анатолий Эльснер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)
Бледный свет месяца слабо освещал черные стены комнаты, и лица присутствующих казались бледными, таинственными и как бы неземными. Необъяснимый страх охватил всех и в нервном потрясении все испуганно смотрели на Леонида. Последний стоял, прислонившись к стене, под портретом Медеи, и лицо его казалось лицом белой статуи, ярко вырисовывающейся на черном фоне. Вдруг он расставил руки и каким-то чужим голосом громко закричал:
– Медея! Разлейся искрами в комнате этой и яви доказательства бессмертия сына земли.
В темноте комнаты все ясно увидели искры, заблиставшие на концах пальцев его расставленных рук. Вслед за этим над головой его вспыхнуло сияние, под потолком раздался удар и все предметы в комнате задвигались и застучали.
Леонид продолжал стоять.
В воображении его носился живой образ Клары, бывший для него несомненной реальностью, а та таинственная сила, которая исходила из его тела, электричество или иная, все равно – материализировала образы его ума (если не признавать объективности явлений), придавая им серебристо-бледные линии.
Раздался его голос:
– Великий дух мироздания, рассеянный в пространстве вселенной, взываю к тебе: рассей завесу тленного материального мира и дай увидеть нам астральный мир, в котором блуждает в эфирном одеянии дух Клары, скинувшей свои земные покровы. Явись, явись!
Он умолк.
Воздух заколебался, точно вздохнуло множество невидимых существ, и в углу забилось что-то облачно-белое, воздушное и живое. Облако дышало и росло, и постепенно из него стала обрисовываться женская фигура с белым, как снег, лицом и голубыми, лучистыми, но неживыми глазами. Прошел еще момент и чудное существо пристально устремило свои ярко-голубые лучистые глаза на старого фабриканта. Одной рукой своей она держала арфу, стоящую у ног.
Было невозмутимо тихо.
Охваченный ужасом, Колодников с минуту стоял в оцепенении. Несмотря на ужас, он в безумии отчаяния громко заговорил:
– Мой мозг в тумане… Околдовано все во мне и я в болезни страшной. В глазах картины больного ума… Клара, ты видение бледное, но нет тебя. Как же ты могла бы отвалить тяжелый камень и явиться? О, призрак, ты игра безумного ума… Или, может быть, меня обманывают… Ты, ты!..
Бледные уста видения зашевелились. Заметив это, старик, затихнув, с невыразимым волнением стал ждать, глядя в ее голубые, мертвые глаза. Необыкновенным благородством дышало воздушно-белое лицо Клары, и когда она заговорила, фабриканту показалось, что ее голос зазвенел, как струна волшебной лиры:
– Среди воздушного океана и сонма сверкающих светил, забыла я страдания свои земные и раны, нанесенные тобой мне и хочу я только тебе сказать, что твоя ложь пред людьми разлетится, как дым, в воздушном мире, потому что пред собой ты всегда будешь видеть нож, который ты вонзил в горло…
С последней неоконченной фразой призрак заколебался, как голубое облако, колеблемое ветром и, испуская свет, стал отступать к стене. Слышно было, как заскрипела дверь, медленно раскрываясь. На мгновение там сверкнула воздушная фигура в лучах и исчезла.
Несколько мгновений старик стоял неподвижно и вдруг из горла его вырвалось:
– Ага, в дверь ушла, как живая… Я за ней… Сердце, сердце, сердце, как ты стучишь!.. Но видение – шутник… Вот с этой палкой я иду.
Он шагнул к двери и вдруг остановился, с ужасом глядя вверх: над головой его колебалось слабое очертание ножа, залитого кровью. Глядя на него, он дрожал с головы до ног, а в это время откуда-то донесся звон струн и мелодический голос пел:
О, кайся, безумный злодей,
Погибнешь и ты от удара,
Поднялась из царства теней
Твой мститель – несчастная Клара.
О, вздуйтесь кругом облака,
Стряситесь небесные кары,
Повергла злодея рука
Супруга несчастного Клары.
В течение всего этого времени, старик продолжал смотреть вверх в одну точку. Нож двигался над головой его, подымаясь и опускаясь, и он смотрел на него, испытывая смертельный страх, и, о, ужас, с конца ножа скатилась капля крови, и он почувствовал, как что-то теплое и липкое покатилось по его лбу. Содрогнувшись всем телом в чувстве ужаса и отвращения, он медленно пошел к двери с поднятой вверх головой, но на ходу в безумии заговорил хохочущим голосом:
– Чудо-чудо!.. Опять ты запылал кровью, как тридцать лет назад… Проклятое железо… Тебя погрузил я в горло… О, о!..
– Зажгите лампы! – раздался испуганный голос Анны Богдановны.
Комната озарилась светом.
Присутствующие представляли странную картину. Одни сидели в креслах, другие на полу – с бледными лицами и глазами, испуганно и изумленно устремленными друг на друга. Один Леонид стоял неподвижно, как монумент, с бледным, как у мертвеца, лицом.
– Какой вздор! – упрямо проговорил Илья Петрович.
В этот момент за дверью послышался крик смертельного ужаса и затем как бы падения на пол какого-то тела. Все бросились в соседнюю комнату.
Колодников лежал на полу без движения и далеко от него – палка.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
I
Совесть! Ты божественный, бессмертный и небесный голос, ты единственный верный руководитель невежественного и ограниченного, но разумного и свободного существа, ты непогрешимый судья добра, ты одна делаешь человека подобным Богу.
Руссо
Солнце погасло, бросая на зеленую землю последние золотисто-красные лучи и светясь на горизонте огромным кроваво-багровым шаром. В разных местах на поле против дома фабриканта виднелись рабочие, расхаживающие или стоящие группами, а откуда-то доносилось пение и звуки балалайки.
На камне под ветвями столетнего дуба сидели Серафим Модестович и его управляющий. Поглядывая из-под нависших бровей беспокойными, лихорадочно-бегающими и печальными глазами на поля, заходящее солнце, на группы фабричных, на деревянные кресты, виднеющиеся из-за холма, фабрикант со вздохом устремлял их потом к голубому, безоблачному небу. Хотя со времени роковой ночи прошло очень немного времени, но наружность его заметно изменилась: он осунулся и похудел, как человек, переживший опасную болезнь. Внутренне он изменился еще сильнее: вместо прежних практических соображений и бесконечных цифр пассива и актива, в голове его носились, в сопровождении мучительного сомнения, мысли о вечности, бессмертии, о своей несчастной душе <…>.
Теперь, после того, как он почти убедился, что человек в своем тленном теле заключает вечный, нетленный дух, в уме его выплывали нравственные законы добра и любви – вечные идеалы души человеческой, которые он всю жизнь топтал ногами. Теперь они снова засверкали в душе его, как звезды, и его больная совесть мучительно заметалась. Трепет и страх овладевали им при мысли, что все дела его снова восстанут из прошлого в царстве вечного света, где каждый предъявит иск на ответчика – его бессмертную душу. «Серафим – убийца!» – раздавались голоса вокруг него днем и по ночам; иногда он просыпался в ужасе, соскакивал с кровати и подойдя к образам, начинал читать Библию громким, но дрожащим голосом. Несмотря на все это, он отчаянно боролся с своими мыслями и тревогами, стараясь убедить себя, что все это вздор, что он просто находится под влиянием пламенной веры «кудесника», сына его, что ничего нет, ни Бога, ни черта, что умершая Клара превосходно гниет в могиле и что если ему показалось, что он ее видит, то что же из этого? Люди, находящиеся в белой горячке, тоже видят и чертей, и ангелов. Что-то в этом роде было и с ним – вот и все. В такие минуты он чувствовал себя снова сильным, принимался за дела и начинал снова покрикивать на рабочих, но, спустя короткое время, голова его опускалась на грудь и в уме, точно невидимый молоточек, стучала одна и та же мысль: зачем?
– Вот, значит, так и было, – заговорил Петр Артамонович, с любопытством внимательно всматривающийся в его лицо. – Привидение все шло далее по комнатам и вы за ним…
– Сто раз вам сказывал, – с выражением легкого гнева проговорил Колодников, нахмуривая брови, – шел за ним в шагах пяти, а оно как белый столб и все в лучах.
По губам управляющего пробежала чуть заметная хитрая улыбка и он сказал:
– Сынок ваш называет этот свет астральным, тот самый, в который облекаются души, как белой одеждой…
– Души облекаются! – воскликнул Колодников с негодованием. – Голову мою вы мутите нарочно или как?
Его маленькие глаза проницательно уставились в глаза управляющего, но последний с поддельным простодушием сказал:
– Эх, Серафим Модестович, стары мы с вами, а неверие– то, как дьявол, глубоко притаилось в вас. Уж чего больше, кажется: покойник поднялся из гроба.
– Покойник! – в сильном волнении снова воскликнул Колодников. – Да как может мертвый из могилы встать? Вон кладбище, – и он поднял руку, указывая на виднеющиеся кресты, – разройте могилы – все там лежат покойники и пальцем им не двинут.
Он с замиранием сердца ожидал ответа, страшась, что управляющий не согласится с такой несомненной очевидностью: тогда он уже совершенно не будет знать, что думать.
– Тела наши, известно, падаль и снедь червей и гниют безвременно умершие работники ваши. Это тела. Ну, а души-то как же? Они-то вот и блуждают в астральном одеянии.
Серафим Модестович испуганно посмотрел на него и, одновременно волнуясь и негодуя, проговорил:
– Холодите вы мой мозг словами этими и прямо мороз чувствую <…>.
Управляющий по тревожно бегающим глазам фабриканта видел, что душа его объята волнением <…> и потому решительно ответил:
– Все в воздухе над нами, все глядят на вас <…>.
Выслушав это, Колодников сложил ладони рук на груди и, глядя печальными глазами на небо, тихо, дрожащим голосом проговорил:
– Тайна – и небо, и земля, – это вот блажной сын правду говорит, и что там за гробом, опять – загадка.
– Загадка, – как эхо повторил Петр Артамонович, и видя, что Колодников стал снова тревожно и вопросительно смотреть на него, резко и внушительно проговорил: – Гордость закрывает глаза ваши; видите глазами и говорите: не верю.
– Петр Артамонович, да как же быть-то? – воскликнул старик еще с большим волнением. – Ведь бывает и помешательство ума. Вот опять я про Клару. Идет она, как белый столб, а я за ней и думаю: ведь я болен, – вижу, чего нет, и Клара встать из гроба не могла никак. Палку наготове держу… Вижу, привидение обернулось и так проникновенно глядит на меня мертвыми глазами – совсем Клара… Вот тут я и обезумел от перепугу и палкой… Вижу, стою один и никого и нет. Теперь как думать о нем: в уме моем было оно? Не более, как подобие сна, значит.
Оба старика пристально стали смотреть друг на друга: один, полный тревоги и желания, чтобы Петр Артамонович согласился, что привидение – обман глаз, и другой – исполненный намерения поселить еще большие тревоги в душе Серафима Модестовича, чтобы можно было, пользуясь его состоянием, быть единственным распорядителем фабрики. Неудивительно поэтому, что он прибегнул ко лжи и сказал:
– Ну, а как совместить это: вам виденье предстало и как раз и мне Клара явилась.
Фабрикант внимательно посмотрел на него, но, не подметив в лице управляющего никакого коварства и совершенно сбитый с толку, вскричал:
– С ума я сойду. Господи, не могу понять, что со мной. Вы видели, и супруга говорит: видела Клару. Мутится ум мой…
Дрожащей рукой он снова указал на кресты.
– Вот оно могил сколько <…>… и Клара…
– Замученная…
– Что говорите вы?!..
Колодников приподнялся, испуганно глядя на него, и снова опустился на камень.
– Да уж что там, Серафим Модестович, чего яснее: покойница явилась – так не напрасно оно.
Это был ясный намек на прошлое преступление фабриканта и последний, поняв, что управляющий каким-то чудом знает о нем, сильно побледнел и длинные брови его беспокойно задвигались над глазами.
– Тише вы!.. Небо молчит и могила тоже, а привидение – обман очей, и кто не скажет: привидение не свидетель и не захохочет.
– Непременно, всякий рассмеялся бы. Да только где суда-то ожидаете?
Он поднялся и возвысил голос:
– В душе вашей.
Движением руки он указал на его грудь и громко, с видом проповедника, продолжал:
– Там прокурор – совесть-обличительница, свидетели – души умерших людей в астральном одеянии, защитник – покаяние, молитва и смирение, а на скамье подсудимых – душа бессмертная ваша.
Он повернулся и быстро ушел, а Серафим Модестович, потрясенный словами этими, возвел глаза к небу и прошептал:
– Судья же один надо мной – всезрящий Бог.
Продолжая смотреть на небо, он в тоже время мысленно смотрел в душу свою: в ней была тьма, лукавство и незнакомый раньше для него страх перед тем, что его ожидает. Он видел, что душа его – пропасть, в которую он никогда не заглядывал раньше, и вот стал смотреть в нее и ужаснулся: как она глубока и как много в ней после прожитых лет накопилось ожесточения, грязи житейской, какие там скопления лжи, лицемерия, зверского эгоизма, жадности, человеконенавистничества. И над всем этим слабый свет звездочки, брошенной в эту бездну сыном, и свет этот сделал то, что ему страшно смотреть на эти горы гниющих пороков и грехов. Ему казалось, что с глубины его подымается зловоние к самым небесам и что невидимые им существа смотрят на него с отвращением и ужасом. Он пытался себя убедить, что все это только бредни его сына; что вот он умрет, черви съедят его и этим все кончится. Но убедить себя ему не удавалось. Снова и снова восставала в воображении его Клара, и снова он вспоминал, как он убивал ее мужа темной ночью в лесу, и вот ему кажется, что он смотрит в краснеющуюся в его горле рану… Он содрогнулся и стал смотреть вокруг себя и удивился: и небо, и погасающий шар солнца, и вспыхивающие бледные звезды, и зеленая земля – все это ему показалось чуждым ему, незнакомым, но чудесным, таинственным, полным загадок и тайн. Как будто он не жил в этом мире целых семьдесят лет, а видит все это в первый раз. «Откуда все взялось, такое, а не иное? И как я не знаю, что такое дуб этот и звезда та, так и не знаю, кто такой я, Серафим Колодников».
Голова его опустилась на грудь, брови беспокойно зашевелились, глаза уставились в землю, и он сидел неподвижный, задумчивый, грустный.
В это время Илья Петрович и Глафира шли к беседке, находящейся в конце сада, невдалеке от дуба, под которым сидел Колодников. В последнее время сын управляющего сумел окончательно завоевать расположение дочери фабриканта. Это было нетрудно, так как, по мнению рассудительной Глафиры, он обладал всеми данными, чтобы быть хорошим мужем, и всеми способностями, чтобы увеличивать те миллионы, которые должен будет ей дать ее отец.
– Дорогая Глафира, – говорил Илья Петрович, обнимая девушку за талию, – я полагаю, что твоя мама не может ничего иметь против нашего брака.
– Вообрази, – быстро отвечала она, глядя на него веселыми, лучистыми глазами, – оказывается, что это для него уже не секрет: она говорила с отцом и, по ее словам, он противоречил очень слабо, настолько, что в конце концов только сказал со вздохом: «Капитал не хотелось бы разделять». Вообще, призрак Клары явился совершенно своевременно.
Она рассмеялась с легким презрением, показывая ровные белые зубы.
– Ах, Глафира, какое счастье ожидает нас! – в восторге вскричал молодой человек, видящий себя в недалеком будущем миллионером. – Мы устроим жизнь по-американски: в основе – могущество капитала, который будет расти ежегодно и придавать нам величие и блеск настоящих королей мира, и хотя я буду только холодным игроком на шахматной доске жизни, но в душе моей будет гореть огонь, зажженный тобой…
Проговорив все это с увлечением, он склонился к ней. Она полураскрыла свои алые губы и потянулась к нему в ожидании поцелуя.
– Обожаю тебя, – прошептала она, замирая в его объятиях.
– Смотри, вот компания! – сказал Илья Петрович, указывая в глубину аллеи, где, обнявшись, шли Зоя и Тамара. Обе они были в странных ярко-желтых платьях, похожих на японские, с широкими рукавами, с разрезами на груди и, вероятно, для дополнения картины, с японскими веерами в руках. Тамара, томно склонившись к плечу Зои, что-то ей нашептывала. Это было чудное грациозное создание с южного типа лицом, с большими черными глазами газели, в глубине которых то светилась страсть, то смотрело коварство, то они как бы нашептывали что-то – смотря по настроению Тамары, – и черными волосами, обвивающими ее белый лоб, как два крыла ворона. В тонко очерченном матово-бледном лице ее с орлиным, очень изящным носом и яркими загадочно улыбающимися губами была разлита какая-то нега, что-то манящее к опьяняющим удовольствиям. Сзади их шел господин с цилиндром на голове и расфранченный, но с лицом совершенно будничным. Еще шагах в двадцати за ними шел Капитон с бутылками в руках, с сопровождении двух девиц – высокой блондинки с голубыми глазами, волосами, выкрашенными в соломенный цвет и с продолговатым с большими полукругами бровей лицом, тоже выкрашенным в цвет розы, и другая – брюнетка, скромно идущая с опущенной головой.
– Эта дружба Зои с этой особой меня сначала интересовала, теперь начинает возмущать…
Не договорив своих слов, Глафира стала смотреть на другую группу: Капитона с его спутницами, и лицо ее вспыхнуло и сделалось холодным и злым.
– Этот Капитон становится невозможным. Конечно, он может делать что угодно, но приглашать в дом каких-то певичек из кафешантана значит оскорблять нас.
Она сделала движение уйти, но Илья Петрович, держа ее за руки, стал ее убеждать остаться, и она, побуждаемая отчасти любопытством, окончила тем, что взойдя в круглую беседку, опустилась на стул.
– Господа, – крикнула со смехом Зоя, поворачиваясь к Капитону и его спутницам, – помните, мы образуем декадентский союз под названием «Красная пляска любви».
– Этого только недоставало! – проговорила Глафира, в то время как Капитон кричал «браво», а его спутница с выкрашенными волосами вульгарно смеялась.
– Сядемте, господа, – сказала Зоя, подойдя к трем огромным липам, под ветвями которых стояли стол и стулья. Все стали усаживаться, в то время как Глафира, находясь в небольшом расстоянии от них в беседке, внимательно всматривалась в лица спутниц Капитона холодными глазами.
– Тамарочка, милая, тебе принадлежит слово, – шутливо проговорила Зоя, с шумом опуская руку на стол. Тамара, пугливо посмотрев на Глафиру с ироническим выражением в глазах, тихо ответила:
– Никаких я слов не знаю и то, что говорила я тебе, было не мое, похитила из моих декадентских книг. Там действительно добро отрицается и возвеличивается сидящий на троне мира, по мнению этих авторов – сатана.
Она странно засмеялась одними губами, в то время как глаза ее смотрели серьезно и загадочно.
– Ты королева красоты, моя прелестная Тамара, – заговорила снова Зоя, – и одинаково очаровательна, говоришь ли о добре или о зле. Только я нахожу, что зло имеет более прав для воцарения в этом мире: оно пленяет нас и развязывает все желания и страсти наши, а добро, наоборот, связывает. Я не желаю быть связанной, а потому всем моим желаниям кричу: летите, миленькие, куда хотите.
Она взбросила руки кверху и засмеялась, но и в смехе ее чувствовалась разнузданность ее воли так же, как и в словах. Капитон, выслушав ее, с шумом поставил бутылки на стол и сказал, покачиваясь – он уже был немного пьян:
– Сейчас видно, что ты моя сестра. Да, черт возьми, я протру глазки миллиончикам папаши, чтобы они знали свою обязанность: превращать все дни жизни моей в наслаждение, так, чтобы каждая секунда кричала: «Время, стой», каждая минута пела о прелести жизни, каждый день кричал: «Как жаль, что прошел он». Иначе я не понимаю, на кой мне черт жить. Жизнь должна быть сладкой как мед, бальзамически ароматный, как хорошенькая девчонка…
Он стал разливать в бокалы шампанское, а Глафира в это время говорила:
– Да ты с ума сошел, Капитон. Несешь чепуху такую, и все это мы должны выслушивать, а ты, Зоя, заставляешь меня краснеть…
– Господа, не слушайте ее, – снова заговорил Капитон, – она, видите ли, помешалась, запутавшись в те тонкие силки, которые глупцы расставляют сами себе под именем различных добродетелей. Освободиться от сетей – значит стать свободным гастрономом тех блюд, которые преподносит нам жизнь. Я именно это и делаю, и полагаю, что не останусь в дураках. Я думаю также, что миром правят не добродетели, конечно, а очень умный, забавный и веселый старичок – господин черт. Не правда ли, мои птички?
С этими словами, многозначительно подмигивая, он посмотрел сначала на одну из своих соседок, потом на другую и, взяв в руки бокал, взглянул на небо, на котором уже засверкали золотые шарики и крикнул:
– За твое здоровье, веселый старичок.
Все развеселились, начали смеяться, чокаться и пить, а Зоя сказала:
– Несомненно, Капитон, ты с каждым днем подымаешься по лестнице широкого миропонимания и делаешься демоноподобным.
В это время господин в цилиндре – Евгений Филиппович Ольхин – подойдя к Зое, сложил на груди руки, склонил набок голову и с видом просителя робко проговорил:
– Зоя Серафимовна, вы меня очень огорчаете.
Зоя резко повернулась и глаза ее блеснули веселым задором.
– Мой вечно вздыхающий печальный рыцарь, – знаете ли что?..
– Говорите, пожалуйста.
Она неожиданно отвернулась и равнодушно ответила:
– Мне решительно все равно – огорчаю я вас или нет.
– Да, теперь, может быть, и все равно, – с жалостным видом говорил Ольхин, – а прежде это было иначе. Глядя на вас, мне невольно кажется, что в душе вашей явились какие-то странные больные желания и в уме воцарился бес веселья.
Расширив свои синие глаза, она со смехом стала смотреть на него и закричала:
– Демон воцарился во мне, демон! Мы с Тамарой дочери ночи и он наш царь.
Ольхин беспомощно прошептал:
– Вы забыли ваше слово.
Она с видом удивления сложила руки на груди и насмешливо спросила:
– Какое?
– Быть моей.
Она закричала:
– Дочь демона никогда не может быть вашей, но вы можете быть ее…
– Кем?
– Рабом, – отрезала она и засмеялась, и глаза ее дерзко и вызывающе уставились на Ольхина. Он чувствовал себя несчастным и беспомощным, так как очень долгое время упорно добивался ее расположения, а она, зная это и завлекая его все дальше, то подавала ему надежды, то безжалостно начинала высмеивать его, и чем более вид его делался несчастным, тем ей делалось веселее. Она поступала так потому, что мучить кого бы то ни было ей доставляло удовольствие, но здесь была еще и другая причина: в замужестве она видела освобождение от всяких условностей и стеснений и давала понять Ольхину его будущее положение. Полная свобода ей была нужна, чтобы жить, ни в чем не ограничивая своих желаний и страстей. Несмотря на молодость свою, в уме ее постоянно проносились картины измен и дразнящих ее воображение грехопадений, и хотя тело ее оставалось пока еще девственным, но мысленно она часто падала на ложе разврата. Отсутствие всяких забот, незнание, как убить время, возбуждающая пища и вино, чтение декадентских и всяких иных книг, побуждающих ее мысленно раздевать себя – все это извращало ум и зажигало в душе адский огонек, на котором сжигались всякая мораль и нравственность. Этому способствовала и Тамара, обладающая способностью рисовать всякие картины зла в самых очаровывающих и соблазнительных красках. Зоя ее обожала. Подружившись с ней несколько лет назад в Москве, она кончила тем, что ни за что не хотела отпустить ее.
– Зоя, Зоя, твоя жестокость меня возмущает, – крикнула Глафира, глядя с сожалением на Ольхина.
– А меня веселит, – ответила Зоя. – Я делаю только то, что мне приятно… Тамарочка, послушай…
Она обняла свой подругу и отвела ее в сторону.
– Он растерялся, – прошептала Тамара.
– Но он будет-таки моим мужем, – насмешливо говорила Зоя, – потому что он привык видеть во мне божество.
– Превосходно, Зоичка, но никогда не забывай, – мы с тобой – дочери царя тьмы.
По губам Тамары пробежал смех, но глаза ее сверкнули и расширились.
– Господа, смотрите, вот идет наш маг и волшебник в сопровождении своей свиты – фабричных пьяниц, – громко проговорил Илья Петрович, и все стали смотреть по указанному им направлению.
