Текст книги "Великий стагирит"
Автор книги: Анатолий Домбровский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Глава четвертая
Дом Диона давно уже стал походить на муравейник: бежавшие от преследований сиракузского тирана сицилийцы ежедневно осаждали Диона, добиваясь его покровительства, а самые настойчивые из них уговаривали своего знатного земляка отомстить свирепому тирану за причиненные им беды – высадиться с войском у Сиракуз и свергнуть Дионисия Младшего. Дион никак не мог решиться на этот шаг, хотя племянник Дионисий оклеветал его перед всем миром, обвинив в заговоре против своей персоны, и изгнал из Сицилии. Велика была вина Дионисия и перед Платоном, лучшим другом Диона: ведь это он, Дионисий, поправ все законы гостеприимства, угрожал Платону смертью… И все же искушение было слишком велико: изгнанные тираном сицилийцы готовы были, казалось, немедленно броситься в бой, а богатства, которыми они располагали, были достаточны для того, чтобы к войску сицилийцев присоединить значительный отряд наемников.
Душевное состояние Диона волновало Платона, и он все чаще стал покидать Академию ради бесед со своим другом. Платон уговаривал Диона отказаться от мысли о свержении Дионисия, утверждая, что всякое насилие – непременное зло.
Беглецы из Сицилии, зная о том, как сильно влияние Платона на Диона, открыто осуждали Платона и призывали Диона к решительности. Все это тревожило Аристотеля. Тем более тревожило, что сторону сицилийцев занял Спевсипп, племянник Платона. Он добровольно вызвался побывать в Сиракузах и разведать, как отнесутся сами сиракузцы к тому, если Дион высадится с войском на сицилийский берег. Тайная миссия его длилась несколько месяцев. Теперь, возвратившись в Афины, он настаивал на немедленной высадке заговорщиков у стен Сиракуз. Платон, таким образом, мешал осуществлению и его планов.
– Ты внес в ряды обитателей Академии раскол, – сказал однажды Спевсиипу Аристотель. – Более того, ты совсем забросил философию, Спевсипп.
– Боюсь, что первая часть твоего упрека в большей степени относится к тебе самому, – ответил вспыльчивый племянник Платона. – Вопрос о Сиракузах так или иначе решится. Но вот что останется после всех этих событий: разброд, который ты вносишь в ряды учеников.
– О чем ты говоришь? – спросил Аристотель. – Но достаточно ли обоснованно твое обвинение?
– Да! – ответил Спевснип. – И вот еще что, Аристотель: ты стал проводить занятия в аллее, где только Платон может собирать своих учеников. Это освящено традицией. Не забывайся, Аристотель.
– Нет места, Спевсипп, где запрещалось бы учить истине, – ответил Аристотель. – Сицилийцы обозлены против Платона, а ты своими речами только распаляешь их. Уймись, Спевсипп.
– Уймись и ты, Аристотель. Если тебе кажется, что ты превзошел в знаниях Учителя, уходи.
– Пусть мне скажет об этом сам Учитель, – ответил Аристотель.
На этом они расстались. Спевсипп отправился в Афины, к Диону, Аристотель – к своим ученикам.
Десять лет прошло с той поры, как Аристотель впервые появился у ворот Академии. А десять лет в жизни человека – немалый срок. Вот и Пифагор учил, что число десять – есть нечто совершенное и охватывает всю природу чисел, которые, в свою очередь, суть начало всего. Впрочем, если не все, чему суждено быть в жизни, укладывается в десять лет, то многое. В жизни философа это многое измеряется не числом внешних событий, а степенью постижения истины, И вот он, Аристотель, как ему думается, постиг ее в той мере, когда человек перестает быть учеником и становится учителем.
То, что он сделал, заслуживает, кажется, похвалы: он возвратил подлинность миру, сущность – вещам, душу – телу и обнаружил во всем истинное единство. Нелегко было прийти к такому пониманию мира, но еще труднее было высказать это новое понимание: у Платона и тех, кто почитает его, иные мысли, иные убеждения. И будь эти люди врагами Аристотеля, все было бы проще. Но он любит их. И хотя истина и друзья до́роги ему, священный долг велит отдавать предпочтение истине…
Дождь начался еще с ночи и лил не переставая. Всюду стояли лужи. Дул холодный северный ветер. Все зябли, кутались в плащи. Классы в старом гимнасии были заняты. А тут еще и навес над галереей, где собрались ученики Аристотеля, протекал во многих местах, так что и в галерее было очень неуютно. И тогда Аристотель велел всем идти в экседру, которая вот уже несколько дней пустовала, потому что Платон гостил все эти дни у Диона.
Ученики замешкались у входа в экседру: со стороны Аристотеля было неслыханной дерзостью то, что он привел сюда своих учеников. Здесь могли заниматься только Платон и ученики Платона.
– Смелее! – сказал Аристотель и первым переступил порог экседры.
Один запрет был нарушен: он привел своих учеников в экседру Платона. Оставалось нарушить второй негласный запрет: сказать то, что противоречило учению Платона и касалось главного – мира зримого и мира мыслимого, земного и небесного, представлений и знаний об этих мирах. Платон убеждает своих учеников в том, что существует два мира: мир небесный и мир земной, мир чистых идей и мир грубых вещей, истинные знания, которые открываются вознесшейся человеческой душе в занебесье, и заблуждения, которыми наполняют эту душу здесь, на земле, зримые предметы. Из всех картин, рисуемых перед слушателями, для Платона с годами самой дорогой становилась та, где он помещал людей в пещеру, приковывал их к стене, повернув спиною к свету, и из всех радостей жизни оставлял только одну – жалкую радость созерцания теней, проплывающих перед узниками по стене в лучах слабого света. Узники видят тени неведомых им существ и предметов – и это все, что они знают о мире. Ничтожные знания и ничтожная жизнь. Таков, по Платону, удел всех людей, живущих на земле: они видят лишь убогие копии, слабые и зыбкие тени подлинного мира, материальные подобия божественных и прекрасных идей. Из пещеры Платон выпустил лишь одного человека, но и то лишь затем, чтобы убедить его во всемогуществе верховного творца. Из всех людей, живущих на земле, подлинный мир открывается лишь избранным – философам. Что же остается всем прочим людям? Тьма и неведение. Так учит Платон, но так ли это на самом деле?
– Так ли это? – обратился Аристотель к ученикам и сам ответил: – Не так!
Голос его при этих словах дрогнул и чаще забилось сердце. Ученики же его притихли, затаив дыхание, с изумлением взирая на своего учителя. Стало слышно, как за окнами шумит дождь, как струи воды, стекая с навеса, стучат по черепичному желобу.
Аристотель замолчал и повернулся к окну, словно прислушиваясь к дождю, но слушал он себя, свой собственный дерзкий голос, который, окрепнув после короткого замешательства, рвался наружу.
– Мы уже давно вышли из подземных жилищ, – сказал он, снова обращаясь к ученикам. – Эти подземные жилища – наше невежество. Мы видим землю, моря и небо, плывущие в вышине облака, горные вершины, мы слышим, как шумят дожди, как гудят ветры. Мы восхищаемся солнцем, которое порождает день, разливая живительный свет по всему небу и по всей земле. А когда солнце уходит, мы созерцаем звездные и лунные ночи, мы видим далекие светила и наблюдаем их размеренный и неизменный бег. Мы видим прекрасный мир и, ослепленные его величием, терзаем себя вопросом: кто сотворил все это великое и прекрасное? Ведь не мы сотворили все это. Но тогда кто же? Мы ищем творцов и не находим. И чтобы утешить себя, мы придумали иной мир – место обитания богов, полагая, что он еще более велик и прекрасен, коль в нем живут боги. И, едва сделав это, мы, ленивые, говорим себе: истина в ином мире, а в этом ее нет. Но этот свет, и блеск, и красота, и величие, и гармония, которые мы видим здесь, неужели лишены сути, зерна, жизни, истины? И вот я хочу сказать вам: нет, не лишены!
– Остановись! – потребовал Спевсипп, неожиданно появившийся на пороге экседры. – Сюда идет Учитель, и ты должен покинуть место, которое принадлежит только ему.
– Я дождусь Учителя, – ответил Аристотель. – И поступлю так, как скажет он.
Платон вошел не торопясь, спокойно оглядел присутствующих, подошел к столу, на котором лежали свитки его сочинения, сказал, ни к кому не обращаясь:
– Все, что мы подлинно знаем, есть лишь припоминание того, что некогда видела наша душа, когда она сопутствовала богу. Этому ли ты учишь своих учеников, Аристотель?
Аристотель не ответил. Платон попросил его учеников покинуть экседру.
– Иди и ты, племянник, – сказал он Спевсиппу.
Спевсипп ушел. И тогда Платон, садясь, обратился к Аристотелю.
– Я слышал, – сказал он, – что ты не разделяешь многого из того, что написано мной, Аристотель. Так ли это?
– Учитель, – ответил Аристотель, помолчав. – Вот и вершина кипариса не похожа на его корни. Но ведь никто не говорит, что она образовалась без согласия корней.
Платон встал, подошел к окну и принялся смотреть на высокий темный кипарис, стоявший в отдалении. Потом повернулся к Аристотелю, улыбнулся и спросил:
– Ты полагаешь, что истина гнездится на вершине?
– Вершина ближе к солнцу, Учитель, – ответил Аристотель.
– Там ей трудно удержаться: ветры, палящий зной, удары молний… Тебя это не пугает?
– Не пугает.
– Что ж, тогда поговорим. И ты прямо ответишь мне на мои вопросы, Аристотель. Я хочу знать, та ли ты вершина, которая вскормлена моими корнями.
Это был трудный разговор. И долгий. Разговор о предметах мира, о душе и богах, о критериях истинности человеческих суждений, о причинах всего сущего и еще о многом таком, о чем могут говорить только философы.
Был вечер, когда Спевсипп возвратился из Афин в Академию. Накрапывал мелкий дождь. Крупные капли, скатываясь с ветвей деревьев, шуршали в опавшей листве. Было холодно. И Спевсиппу, когда он, наконец, добрался до своего жилья и переоделся во все сухое, очень не хотелось вновь выходить из дома. Но необходимость встретиться с Платоном и сообщить ему о своем решении все же вынудила его снова выйти под дождь, в холодную осеннюю тьму. Он решил отправиться в Сицилию вместе с Дионом. Зачем? Если Платон спросит его об этом – а он непременно спросит, – Спевсипп ответит ему:
– Нужно, чтобы философия присматривала за тираном, хотя Дион – не Дионисий, а я – не ты, Платон.
Платону эти слова понравятся. Хотя, наверное, многих трудов будет стоить Спевсиппу убедить Платона в том, что представителем философии в Сиракузах должен стать он, Спевсипп, племянник Платона, его опора в старости, его наследник и будущий схоларх Академии. Ведь то, что они замыслили с Дионом, – не прогулка по тенистым берегам Кефиса. Вполне возможно, что в Сицилии их ждет не победа, а смерть…
От прислуги Спевсипп узнал, что Платон все еще находится в экседре вместе с Аристотелем, и направился туда.
Платон и Аристотель сидели у стола. Их лица освещал огонек масляной плошки, стоявшей на столе между ними.
Все остальное было погружено во мрак. Так что и Спевсипп, тихо переступив порог экседры, остался невидим. Он не осмелился сразу же прервать разговор Платона и Аристотеля. Следом за Спевсиппом появился Нелей. Он молча сел на скамью и замер, чтобы не мешать говорящим.
Они говорили долго и громко. А потом вдруг замолчали, и стало слышно, как за окнами в опавшей листве шуршит дождь.
– О-хо-хо! – вздохнул Платон. – Темно, поздно, холодно, дождливо, осень, старость, слабость… И вот скоро выгорит масло в лампадке. Дождь идет, Аристотель. Дождь идет. И вот я вспомнил, как однажды, прячась от дождя в копне сена, я наблюдал за жеребенком, который сосал на лугу кобылицу. Когда кобылица попыталась отогнать его, он лягнул ее. Жеребенок лягает свою мать, Аристотель. Это о тебе. О тебе и обо мне. Мы еще потолкуем об этом. Иди.
Спевсипп кашлянул, чтобы заявить о своем присутствии.
– Я тебя давно заметил, – сказал племяннику Платон. – Сбегай в дом и принеси мне плащ. Или прикажи кому-нибудь.
Спевсипп сам принес плащ. Помогая Платону завернуться в него, сказал:
– Ты знаешь, Дион принял решение высадиться на сицилийский берег. Позволь и мне быть вместе с Дионом. Хотя Дион мечтает видеть не меня, а тебя, Платон. Он еще раз просит тебя об этом…
Платон отвел руку племянника, задержавшуюся на его плечо, и сказал:
– Созывайте на зло других. – С этими словами он ушел, шагнув через порог под моросящий ночной дождь.
– Если я еще раз увижу тебя философствующим в экседре, я вышвырну тебя отсюда! – сказал Аристотелю Спевсипп.
Аристотель иронически улыбнулся и ушел, не ответив Спевсиппу. Вместе с ним ушел и Нелей.
– Расскажи мне что-нибудь, – попросил Нелея Тиманф, когда Нелей улегся в своем углу.
– О чем? – вздохнул Нелей. – Я продрог, спать хочу. Ночь, дождь, холод…
– О чем-нибудь, – сказал Тиманф. – Где ты был, что видел, что слышал? Ведь целый день где-то шатался, старый бездельник…
– И ты не лучше меня, – ответил Нелей. – Был я сейчас в экседре и слушал спор нашего господина и Платона.
– О чем же они спорили?
– Э, тебе не понять.
– А ты объясни. – попросил Тиманф.
– Ладно. Только за это ты угостишь меня наксийским, а то я никак не могу согреться, Тиманф, Есть ли у тебя наксийское с медом?
– Найдется.
– Вот и неси. Промок я весь, дрожу, могу заболеть.
– Сейчас, сейчас.
Тиманф отправился в кладовку, долго громыхал там посудой в темноте, наконец возвратился, приблизился к Нелею, спросил:
– Видишь меня? Видишь, где моя рука? Осторожно бери, не разлей. Чистейшее наксийское с весенним медом.
Нелей протянул руку, нащупал чашку с вином, сел в постели, отпил глоток.
– Садись рядом, – сказал он Тиманфу. – Удивляюсь, почему ты сам не пьешь.
– Не научен, – ответил Тиманф, садясь рядом с Нелеем. – И для вас берегу, для тебя и для Аристотеля.
– Вот и хорошо. – Нелей отпил еще глоток сладкого вина.
– Согрелся? – спросил Тиманф.
– Согрелся.
– А теперь рассказывай, – потребовал Тиманф.
– Да что рассказывать? Я и сам-то не все понял. Коротко говоря, так: скоро нас выгонят из Академии.
– Это почему же? – забеспокоился Тиманф. – Что случилось?
– А случилось то, что наш господин во всем перечит Платону. А Платон злится.
– Это как же? В чем перечит?
– А вот в чем. Платон, например, говорит, что человек – это тень.
– Какой человек? – спросил Тиманф.
– А любой, хоть я, хоть ты, хоть наш господин, хоть сам он, Платон. Тень. Понимаешь? А настоящие люди живут где-то в другом месте, за небесами. Например, настоящий ты живешь за небесами, а здесь, рядом со мной, твоя тень.
– Да что ты, что ты? – испугался Тиманф. – Какая же я тень? Ты потрогай меня!
– Все равно – тень. Самая обыкновенная. Фу – и все.
– Чудеса. А что же наш господин? – спросил Тиманф.
– А наш господин с этим не согласен. Наш господин говорит, что все мы настоящие, а никакие не тени. Но ты все равно тень. Где ты? Нету тебя. Где?
– Не пугай меня, – попросил Тиманф. – Или ты уже пьян?
– Вот! – воскликнул Нелей. – Вот и видно, что ты ничего не понимаешь, Тиманф. Ты слушай меня внимательно: есть настоящий человек, есть тень этого человека. «А что, – говорит наш господин, – связывает настоящего человека с его тенью, а?» Что, я тебя спрашиваю. Ну, думай! Если не скажешь, пойдешь снова за вином.
– А зачем все это надо, Нелей? – спросил обескураженный Тиманф. – Кому все это надо?
– Вот и Аристотель говорит: «А кому все это надо? Тут, говорит, с одним сладу нет, а ты, дорогой Учитель, двух придумал…»
– Так и говорит?
– Именно так.
– А Платон?
– Принеси еще наксийского, расскажу дальше… Кстати, кто выпьет много вина, тот вполне вместо одного человека может увидеть сразу двух.
Утром Аристотель послал Нелея к македонскому проксену Никанору с письмом. Нелей возвратился через несколько часов, проклиная дождь и холод, и принес Аристотелю ответное письмо.
«Никанор приветствует Аристотеля, – писал проксен. – Сообщаю тебе, что твоя сестра Аримнеста передала с купцами важные для тебя вести и деньги от твоего щедрого покровителя, к которым приложено от него письмо. Приди и возьми все это сам, потому что и вести очень важны, и деньги слишком велики для того, чтобы передать их тебе с Нелеем».
Аристотель давно не получал никаких вестей от сестры, да и деньги были на исходе. Поэтому отправился в Афины сразу же. Нелей, который мог бы не ходить с ним – Аристотель пожалел старика и сказал ему, что тот может остаться дома, – поплелся следом за Аристотелем, потому что любопытство оказалось сильнее тех страданий, какие доставляла ему сырая осенняя погода и дорога.
– И если деньги, присланные сестрой, велики, – не раз приставал со своими советами к Аристотелю Нелей, пока они добирались до Никанора, – следовало бы купить дом и рабов. Потому что и я уже стар, и повар Тиманф совсем ослабел. И нет тебе от нас никакой помощи, Аристотель. И вот ты худ и бледен, потому что у тебя болит желудок. А болит он у тебя потому, что пища наша и скудна, и груба, и Тиманф постоянно болеет…
Нелей говорил дело. Но Аристотель не отвечал ему. Да и что он мог ответить: в то, что сестра прислала много денег, он не верил. Правда, Никанор написал о каком-то покровителе. О каком? До сих пор у Аристотеля не было покровителей. И деньги, которые время от времени присылала ему сестра, были из тех скудных доходов, которые приносили земли, оставленные ей на Эвбее в наследство матерью.
«Сестра Аримнеста приветствует брата Аристотеля, – написала Аримнеста. – Вот счастье, которое подобно кругам на воде распространяется по всей Македонии и за ее пределы. Оно достигло и тебя. Радуйся, брат Аристотель! И не забывай нас, сестру твою Геро́, племянника твоего, который совсем недавно появился на свет и которого Геро назвала Каллисфе́ном. И если боги того захотят, Каллисфен станет твоим учеником, брат, когда ты решишь либо позвать его к себе, либо вернуться к нам, в Стагиру».
Проксен Никанор сгорал от любопытства. И пока Аристотель читал письмо сестры, стоял чуть поодаль, почти не дыша и не спуская глаз с Аристотеля. А между тем он уже знал о том, что написала Аримнеста и что в другом письме, написанном на пергаменте царской рукой. И в ларец он уже заглядывал. И все же сгорал от любопытства: ему не терпелось увидеть, как примет все эти вести и дары Аристотель.
Отложив письмо сестры, Аристотель взял в руки пергамент Филиппа, царя Македонии. Никанор и вовсе перестал дышать, вперив взгляд в гостя. И когда по губам Аристотеля пробежала улыбка, вздохнул с великим облегчением, готовый сколько угодно шумно выражать свою радость: у великого даря Филиппа родился наследник, сын Александр. Никанор ждал теперь только знака, готовый мчаться в погреб за самым лучшим вином и самыми лучшими яствами.
«…Ты знаешь, Аристотель, что я женился в минувшем году на Олимпиаде Эпирской, дочери тамошнего царя. И если бы я стал описывать тебе ее, ты позавидовал бы мне.
Спустя год после нашей женитьбы Олимпиада родила мне сына Александра. Я получил это известие в Потиде́е, которую накануне покорил. И это было хорошим знаком.
И вот еще что было в ту самую ночь, когда родился Александр: в Эфе́се безумец поджег храм Артеми́ды. Должно быть, в Афинах уже знают об этом. Узнай же и от меня, что Артемисио́н поджег Геростра́т из Эфеса, позавидовавший чужой славе и уничтоживший то, что люди создавали столетиями.
Мои гадатели увидели в этом знамение, говоря мне, что сыну моему Александру предстоит покорить страны, которые лежат восточнее Эфеса.
Многие рассказывали мне также, Аристотель, что видели в ту бурную осеннюю ночь, как на мой дворец в Пелле опустились два орла, и один из них сел головой к востоку, а другой – к западу. Когда Александр закричал, родившись, орлы улетели – каждый в ту сторону, в какую глядел. И вот гадатели, чтобы предречь сыну моему великие завоевания, говорят, что покорит он не только восток, но и запад – те страны, куда улетели орлы.
Ты знаешь, Аристотель, что войнами руководят боги. И чего они пожелают, тому и суждено случиться. Я же одного хочу: чтобы от афинян к тебе пришла бы вся их мудрость и чтобы ты постиг в совершенстве все их науки. И когда мой сын подрастет, то стал бы ты, Аристотель, его наставником. Знай, что я менее благодарен богам за то, что они дали мне сына, чем за то, что они ему позволили родиться в твое время. Ибо я надеюсь лишь на то, что твоя забота и твои поучения сделают его достойным его будущего государства.
Посылаю тебе ларец, в котором ты найдешь то, что сделает твою жизнь приятной и обеспеченной. Это малая часть той платы, которая будет ждать тебя, когда Александр подрастет и станет способным усваивать мудрость. О мудрости же твоей говорят уже теперь. Будто Платон, почитаемый за наилучшего мудреца во всем мире, сказал о тебе, что ты – ум его Академии. Не знаю, так ли он сказал. Но что говорят о тебе другие – я слышал это своими ушами, – делает честь и мне, твоему другу.
Буду просить богов, чтобы они охраняли тебя и привели в мой дом, когда я позову тебя».
– Никанор, – позвал проксена Аристотель, дочитав письмо Филиппа. – Никто не должен знать, кто так щедро покровительствует мне.
– Никто не узнает, – ответил проксен.
– Потому что мудрость философов служит всем, но никому не служат философы, – добавил Аристотель.
– Я запомню.
– Ты, конечно, сосчитал все деньги, которые находятся в ларце.
Никанор опустил голову, притворно смутившись.
– Хватит ли там денег, чтобы обзавестись домом и новой прислугой?
– Хватит, Аристотель. Щедрость… – Никанор хотел назвать имя Филиппа, но вовремя спохватился, – щедрость твоей сестры поистине безгранична: ты можешь купить и дом, и прислугу, и все, что нужно для жизни.
– Ты поможешь мне все это сделать? – спросил Аристотель.
– Я сделаю для тебя все, о чем ты говоришь, потому что так велит мне мой покровитель…
Двадцать девять лет – тот возраст, когда мужчина, даже если он философ, думает не только о бессмертии души. Он думал о радостях и невзгодах, которые сопровождают человека на земле. О том, как избежать невзгод и прибавить к радостям новые радости. Он думал об Александре, наследнике македонского царя Филиппа. И когда б время было послушно ему, он перенес бы мир на десять лет вперед, чтобы встретиться с Александром и стать его учителем. Тогда и Платон и Спевсипп позавидовали бы ему: он стал бы учителем не тирана, а монарха, не развращенного властью, славой и рабской лестью тирана, а юного и чистого наследника царственного престола. И всем стало бы ясно: то, чего не достиг Платон, общаясь с Дионисием, и, надо думать, не достигнет Спевсипп, общаясь с Дионом, удастся ему, Аристотелю. Он воспитает царя, который устроит подвластный ему мир, сообразуясь с мыслями о наилучшем устройстве государства. Эти мысли преподаст и внушит Александру он, Аристотель. Для этого ему не придется выдумывать Атлантиду – наивные фантазии, которые Платон связал с именем Солона. Странно, что этим фантазиям еще кто-то верит. Впрочем, было время, когда и Аристотель верил им. Увы, наука о государстве не может родиться из праздных мечтаний. Ее можно добыть, лишь исследуя самого жизнь.
Мудрый правитель, великое государство, счастливый народ. Созерцать это для философа высшее наслаждение, потому что мудрость правителя, величие государства и счастье народа – земное воплощение высокой философской мечты.
Не день и не два жил Аристотель этими мыслями, испытывая то радость, то тревогу. Радость – когда не возникали сомнения в том, что все так и будет: спокойно пройдут годы, Александр подрастет, и Филипп пригласит его, Аристотеля, в Пеллу. Тревогу испытывал он, порога мучительную, когда приходили непрошеные мысли о том, что в любой день может случиться плохое: может заболеть и умереть он сам – вот уже и сейчас он носит в себе недуг, от которого, кажется, нет избавления; может заболеть и умереть младенец Александр, может случиться переворот в Македонском царстве, и к власти придут другие люди; может случиться тысяча несчастий, из которых достаточно лишь одного, чтобы никогда не встретились Аристотель и Александр. То, что завтра взойдет солнце, – истинно уже сегодня, но то, что Аристотель и Александр встретятся через десять лет, – ни истинно, ни ложно. Истинным или ложным это суждение станет лишь через десять лет, причем у истины здесь не больше прав, чем у лжи. И стало быть, не стоит пока ему хвастать ни перед Платоном, ни перед Спевсиппом своим будущим счастьем, потому что счастье уже сегодня может обернуться несчастьем. Хвастаться можно лишь тем, что уже совершено или совершение чего в нашей власти.
И если это так, то сто́ит уже теперь подумать о собственном наследнике – об ученике или о сыне. Вечность души – хоть и утешение, но для всех остающихся жить после тебя – не более как твое вечное отсутствие.
Он вспомнил об обещании Гермия выдать за него свою племянницу Пифиаду и усмехнулся: как щедры люди на обещания и как мало сбывается из того, что обещано ими! Языком человека правит не разум, но чувства, которые вселенная не принимает в расчет, творя свои дела. И вот, стало быть, еще один святой долг философов: узнать все, предвидеть все, избавив людей от ненужных хлопот и напрасных ожиданий, И все же честный философ – это не оракул, который берется предсказать все. Честный философ скажет: это – вероятно, это – непредсказуемо, а вот это – неизбежно. Более всего непредсказуема судьба человека, более всего необходимо вечное вращение небесных светил, и, значит, никогда не остановится время, за молодостью придет старость, и то, что следует совершить в молодые годы, надо совершить: все возможное познать, чтобы предвидеть все возможное.
Он купил дом в Афинах и завел прислугу.
Узнав об этом, Платон спросил его:
– Не собираешься ли ты теперь открыть свою школу?
– Нет, Учитель, – ответил Аристотель. – Я буду твоим учеником до твоего последнего часа.
– В таком случае, – сказал Платон, – тебе немного осталось ходить в учениках.
Пророчество Платона едва не сбылось, когда пришла весть о гибели Диона. Все, кто видел, как Платон уходил, когда Спевсипп сказал ему о смерти Диона, подумали, не сознаваясь в том друг другу, что дни старого Учителя отныне сочтены. Упала на грудь его голова, опустились плечи, согнулась спина, и ноги едва слушались его. Несколько дней он не выходил из дому, не принимал пищу, и восковые дощечки, лежавшие перед ним, оставались нетронутыми.
На пятый день он позвал к себе племянника Спевсиппа и сказал:
– Ты знаешь, где хранится мое завещание. По этому завещанию ты назначаешься схолархом, а из имений я ничего тебе не оставляю, потому что есть люди беднее тебя: одно из них я оставлю родственникам, другим распорядись после моей смерти так, чтобы друзья мои могли получать вино и хлеб, как только захотят. Рабыню Артемиду отпусти на волю. И более у меня ничего нет, кроме некоторых безделушек, которые не многого стоят. Но вот что самое дорогое в моей Академии – это Аристотель. Тебе показалось, что он разрушает мое учение. Но он только улучшает его. Ты это помни, Спевсипп, и никогда больше не старайся вытеснить его из экседры… Обещай…
– Обещаю, – ответил Спевсипп.
– И пуще всего цени и охраняй дружбу. Ничто не объединяет в этом мире людей достойно, кроме дружбы, Спевсипп.
– Ты говорил об этом, Платон.
– Об этом не жаль говорить каждый день. И за мгновение до смерти стоит подумать только о друзьях, Спевсипп.
– Но пришло ли время думать о самой смерти, Платон?
– Я думаю не о смерти, Спевсипп. Я все время думаю о Дионе. А он уже там, – Платон неопределенно махнул рукой. – Я вспомнил, как душа моя вела меня в Олимпию, когда туда приехал Дион, с которым я не виделся много лет. Я шел и день и ночь, и еще много дней и ночей, чтобы увидеть и обнять Диона, брел через чужие земли, в чужие края… И мы встретились, Спевсипп, и обнялись. Я думаю, что в моей жизни не было счастливее того дня. А теперь Дион там, в стране, которая более всего близка философам и войти в которую мы готовимся всю жизнь. Так неужели я должен медлить, если Дион уже там?
– Там многие, Платон. Но и на земле друзей не меньше.
Платон молчал. Потом сказал, повернув лицо к Спевсиппу:
– Позови Аристотеля.
– Хорошо, – ответил Спевсипп, понимая, почему Платон остановил на нем свой пристальный взгляд: он хотел убедиться, что его просьба позвать Аристотеля не вызывает на лице будущего схоларха выражение неудовольствия. – Я позову, – сказал Спевсипп, вставая несколько торопливее, чем следовало бы. – Он здесь, я видел его, когда направлялся к тебе. Где я должен находиться во время твоего разговора с Аристотелем?
– Не здесь, – ответил Платон. – Ведь и тебя я позвал одного.
Спевсипп нашел Аристотеля в хранилище рукописей и передал ему просьбу Платона.
– Не утомляй старика, – сказал он при этом Аристотелю. – Старик очень слаб и говорил со мной о завещании.
Аристотель поспешил к Платону.
– Скажи мне, Аристотель, – спросил Платон, когда Аристотель сел у его ложа, – где мы будем после смерти? Скажи, однако, то, что думаешь, как для себя ты решил этот вопрос? Скажи так, будто ты только мыслишь, а не говоришь. Ведь для других мы порою говорим иначе, чем думаем.
– Даже самые мечтательные мудрецы древности думали о бессмертии как о чем-то весьма сомнительном, – ответил Аристотель.
– Ты хочешь сказать, что и ты сомневаешься в бессмертии души?
Платон позвал рабыню и велел принести для Аристотеля и для себя вина и пищи. И когда Артемида принесла все, он снова обратился к Аристотелю.
Беседа продолжалась до глубокой ночи, так что рабыня Артемида еще раз ходила за вином. Когда Аристотель ушел, Платон сразу же уснул. А проснувшись утром, потребовал принести ему любимые смоквы и молоко. Вскоре после завтрака он был в экседре. Все заметили, что учитель постарел, но голос его остался чистым и сильным.
Спевсипп, выбрав удобный момент, спросил у Аристотеля:
– О чем ты толковал допоздна с Платоном? Почему он так разительно переменился?
– О жизни и смерти, – ответил Аристотель. – Ведь только об этом философы, по существу, и говорят.
– И что же лучше: жизнь или смерть?
– Плохим или хорошим может быть, Спевсипп, вино. Но хорошим и плохим может быть оно только для тех, кто жив. В этом все дело, – засмеялся Аристотель. – Только в этом, Спевсипп.
Юный Феофраст давно привлекал внимание Аристотеля, восхищая его своим острым и быстрым умом, изяществом мысли, страстностью и стойкостью в спорах, прилежанием, с каким он участвовал в ежедневных трудах, будь то переписка рукописей древних, составление описей книгохранилищ или каталогов животного и растительного мира по свидетельствам купцов и мореплавателей, прибывающих из различных стран. К тому же Феофраст был красив, и это постоянно приковывало к нему взоры окружающих, ведь красота – самый великий дар мудрости. Сам мир, кажется, создай великим разумом по законам красоты… И еще одно обстоятельство заставляло Аристотеля выделять Феофраста среди других слушателей: Феофраст сам, случалось, подолгу не сводил глаз с Аристотеля, и взор его при этом выражал нескрываемое восхищение тем, что Аристотель говорил, чему учил. Одним словом, если Феофраст был любимым учеником Аристотеля, то Аристотель – любимым учителем Феофраста.
