Текст книги "Великий стагирит"
Автор книги: Анатолий Домбровский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Они встретились на агоре, где оратор Демосфен произносил речь перед афинянами против македонского царя Филиппа. Аристотель увидел Феофраста в толпе, подошел к нему сзади и положил руку на его плечо. Феофраст вздрогнул, хотел было сбросить руку Аристотеля, но, увидев, кому она принадлежит, лишь сильнее прижал ее к своему плечу обеими руками.
– Что он говорит? – спросил Аристотель о Демосфене.
– Он говорит, что Филипп Македонский, усмиряя своих северных соседей, фракийцев и иллирийцев, создал могучую армию, победы которой опьяняют его, как опьяняет варвара неразбавленное вино; что, подчинив себе всех соседей, Филипп двинется на Фивы и Афины и превратит эллинов в жалких рабов…
Аристотель убрал с плеча юноши руку, сказал, не глядя на него:
– Демосфен – отличный оратор. Но афиняне плохие слушатели. Ты видишь, они шумят, болтают кто о чем, а Филипп кует тем временем новые мечи. Им следовало бы помнить хотя бы об этом, но они думают только о наслаждениях и собственных мелких выгодах. С таким народом Афины никогда не поднимутся до своего былого величия. И кто-то придет, чтобы покорить их. Хорошо, если только покорить, но не разрушить…
– Опасное пророчество, – сказал Феофраст.
– Да ведь и Демосфен говорит о том же. Послушай.
– Когда собирается буря, – стараясь перекричать беспечных афинян, говорил между тем Демосфен, – каждый тревожится, не тронет ли она его полей и нив. Сейчас же на нас надвигается нечто страшнее, чем буря! Что ж мы медлим предпринимать что-либо? Кто отвратит от нас грозящее зло? Кто, афиняне? Очнитесь! Взгляните, как Филипп шаг за шагом подходит к нам все ближе, – продолжал Демосфен. – Ни эллинские земли, ни земли варваров уже не насыщают его! А мы бездействуем, мы распадаемся, мы не придумываем, не решаем ничего для нашего спасения. Потом, возможно, мы схватимся за голову и будем кричать: «Кто мог бы подумать, что такое случится?» Пока корабль на воде, матросы и кормчий должны быть за делом. Но когда его уже увлечет поток, тогда напрасны все старания. Так и мы, граждане афинские. Пока мы стоим еще неколебимо, мы можем, мы должны быть готовы к борьбе. Тогда и союзники наши не напрасно будут искать в нас опору. Граждане! Нам предки наши завещали славное право: быть покровителями и защитниками слабых. Это право куплено кровью. Мы должны, ради чести нашего имени, свято хранить это право. Мы должны думать, как и чем защитить наших союзников и самих себя!
– Ты бы строил свои стены[39]39
Демосфен был членом комиссии, которая руководила возведением оборонительных стен Афин и Пирея.
[Закрыть] и не драл попусту глотку, – крикнул Демосфену кто-то из толпы.
– Вот, – вздохнул Аристотель. – Вот и вся благодарность. Увы, кто для себя избрал судьбу оратора, тот должен быть готов к человеческой неблагодарности. По лицам этих афинян, Феофраст, можно без труда прочесть все, что ожидает Демосфена в будущем.
– Попробуй, Аристотель, – попросил Феофраст.
– Конечно, это не занятие для философов, по отчего же не попробовать… Смотри, вон этот грузный и тихий, что стоит справа… О чем он сейчас думает, слушая Демосфена? Он думает о своих деньгах. Он мечтает о таком стороже при своих деньгах, чтоб их никто никогда не коснулся. А Демосфен призывает возводить стены, строить корабли, ковать мечи. За все это надо платить, верно? А этот человек платить не хочет. Он готов стать подданным Филиппа, только бы осталось при нем его богатство. Он предаст Демосфена в трудный час. А вон тот улыбающийся франт… Ему просто ни до чего нет дела. О и ждет вечера, чтобы отправиться на пирушку. Если ему будет каждый вечер обеспечена пирушка, он согласится на любого правителя. Он готов сделать ложный донос на Демосфена, оклеветать его, когда того потребуют его щедрые друзья. Да, Феофраст, Демосфена будут предавать, он не раз будет оклеветан и оплакан, как герой. Это написано на лицах афинян. Хвала богам, что у философов иная судьба, Феофраст. Уйдем отсюда, – сказал Аристотель. – Стыдно взирать на афинян. Никогда толпа не руководствовалась разумом.
– Куда же мы пойдем? – спросил юноша.
– Хочешь погуляем по берегам Илисса, хочешь поднимемся в Акрополь…
– Да, – сказал Феофраст.
День был хоть и солнечным, но словно загрустивший. Чистый и холодный воздух проплывал в вышине над Афинами, и его едва заметное дыхание касалось земли, а лучи солнца беспрепятственно пронизывали его и, отражаясь от белого мрамора храмов, от каменных плит мостовых и замерзших над глубокими тенями древесных крон, уходили обратно в бесконечность небес, унося с собой нерастраченное тепло.
Они спустились к берегу Илисса по тропе, нашли уединенное место, сели в тени дерева, стоявшего почти у самой воды. Река была спокойной. На другом ее берегу белели среди темной зелени несколько колонн некогда разрушенного храма. Над ними, словно зацепившись за верхушки деревьев, стояло белое облако, приковывая взгляд своей чистотой и плавностью нежных очертаний.
– Вот образ красоты – сказал Аристотель, – красоты печальной и торжественной, вечной и быстротечной, милой и недоступной.
– Сказанное может быть сказано и о человеке, – произнес юноша.
– О человеке? Да, пожалуй. Он подобен оттиску золотой печати вечного божества на мягком воске. Отблеск вечного солнца на бегущей к скалам волне. Удар – и тысячи брызг, тысячи солнечных искр. Еще более грандиозно, еще более божественно! Но вот шум падающей воды, белесая пыль под ветром, влажный след на грубом камне – и под тем же солнцем, что рождало ослепительные блики, исчезает, испаряется сам след, всякая память о нем. – Аристотель улыбнулся, увидев, как зажглись восторгом глаза Феофраста.
– Так красиво, – сказал юноша. – Почему же не всегда так?
– Поэзия – для жизни, мудрость – для смерти. Так говорили древние. Хотя точнее следовало бы сказать: поэзия – для смертных, философия – для бессмертных. В этом, должно быть, и есть разница, о которой ты спрашиваешь.
– А что скажет философ о человеке?
– То, что ты знаешь: тело, наделенное жизнью и разумом. И когда мы знаем, что такое жизнь и что такое разум, мы не можем не становиться поэтами. Так велики и прекрасны эти сущности. Жизнь стремится к вечности и страдает, ум обладает вечностью и блаженствует, но, когда они соединяются – ум и жизнь, возникает человек страдающий, блаженствующий, смертный и бессмертный, любящий и ненавидящий, мудрый и глупый, жестокий и добрый, тленный и нетленный…
– Любовь – это стремление жизни к вечности? – спросил юноша. – Любовь преодолевает смерть, а разум ее находит. Любовь – смерть разума, а разум – смерть любви? Зачем же боги соединили несоединимое?
– Только богам и принадлежит власть совершать невозможное, – усмехнулся Аристотель. – И только они сами могут ответить на вопрос, зачем они это делают.
– Да! – воскликнул юноша. – Да! – И лицо его в этот миг было таким прекрасным, таким трепетно вдохновенным, каким Аристотель его еще никогда не видел.
– Ах, Феофраст, Феофраст! – сказал Аристотель. – Я завидую тебе: юность я провел в размышлениях о вечном, а следовало бы, подобно тебе, обнаружить в себе любовь… Человек стареет по отношению к любви. Но никогда – по отношению к разуму. И значит, юность есть форма любви…
– Да! – сказал Феофраст. – Да! А вот и Помпил с Герпиллидой.
– Принимай твое сокровище, Аристотель, – сказал Помпил, глядя на Герпиллиду. – Она не хотела идти. Говорит, что ты разлюбил ее, потому что за полгода в ее ларце не прибавилось ни одной безделушки.
– Не слушай его! – замахала руками Герпиллида. – Это он хочет получить за свои труды уже не драхму, а две. А я люблю тебя, Аристотель.
Когда у реки стало совсем прохладно, они поднялись в Акрополь, к золотому пентелийскому мрамору Парфенона.
– Бот здесь надо остановиться, – сказал Герпеллиде Аристотель, беря ее за руку. – Именно здесь, так чтоб видны были Парфенон, Эрехтейон, Афины и при вот таком повороте головы – Одеон и небо над ними и чтобы отблеск золотого наконечника копья Афины Промахос вторым солнцем светил в глаза. Здесь надо остановиться. И тогда все линии, все числа, – он крепче сжал руку Герпиллиды – все отношения и пропорции, все краски и свет образуют ту величественную и совершеннейшую гармонию, центром, началом и концом, источником и средоточием которой является человек. Мы остановились именно здесь. И именно это мы представляем собой сейчас, – сказал он, понизив голос. – Иктин, Калликрат и Фидий[40]40
Икти́н и Калликри́́т – архитекторы, Фидий – скульптор. Ими был воздвигнут ансамбль храмов и скульптур на Афинским Акрополе.
[Закрыть], земля Аттики и небо, солнце и горизонт, время, обращенное в прошлое, и время, обращенное в будущее, избрали здесь своим центром человека. Не точку, не пространство, а человека во всей его форме, которая держит в своей пропорции весь видимый мир.
– У меня мурашки побежали по спине от твоих слов, – сказал Феофраст. – Но как можно утверждать такое? Как можно вычислить и рассчитать центр мировой гармонии?
– Но разве ты не ощущаешь это? Разве ты не чувствуешь, что, если погибнешь ты, погибнет все это, если ослепнешь, все канет в непроглядную тьму, если перестанешь мыслить об этой гармонии, распадутся все связи, если умолкнешь, все боги умрут? На этом конце мира – ты центр гармонии, на другом – вечный созерцающий ум.
– Мне страшно подумать о таком, – прошептал Феофраст.
Гергпиллида прижалась щекой к щеке Аристотеля. Потом отпрянула, отвернулась, закрыла лицо руками.
– Что ты, – удивился Аристотель, подойдя к ней, – Что тебя так взволновало?
– Ты, – ответила Герпиллида, не открывая лица. – Разлука ждет меня.
– С кем? – спросил Аристотель.
– С тобой. – Она метнула взгляд на Аристотеля и бросилась бежать.
– Стой! Куда же ты? Подожди! – крикнул ей вслед Аристотель. – Подожди!
Но Герпиллида даже не оглянулась и вскоре скрылась за колоннадой Пропилей.
Старый Тимон был совсем слаб. И теперь его могли разглядывать с близкого расстояния все, кому не лень. По именно это сделало его неинтересным для праздных афинян: увидел один раз – и вот уже нет желания встречаться с немощным старцем вновь. Тем более что Тимон по-прежнему не разговаривал с людьми, сидел молча на камне, подставив лицо солнечным лучам, и не поворачивался на голос. В тех, кто подходил слишком близко и донимал его своими вопросами, он по-прежнему швырял камни, которые в изобилии валялись на старых кладбищенских развалинах. Двух людей он, казалось, узнавал по шагам: Платона и Аристотеля. Поднимался навстречу им прежде, чем они успевали заговорить с ним, и ждал, повернувшись в их сторону лицом.
– Аристотель? – спросил Тимон, когда тот был уже в нескольких шагах от него.
– Да, Тимон.
– Здравствуй, Аристотель.
– Здравствуй, Тимон. Я принес тебе корзину с едой, здесь смоквы, пирожки, вино. Прими, не откажись.
– Благодарю, Аристотель. Поставь на землю. Но более я благодарен тебе за то, что ты пришел.
– Возвращайся в Афины, Тимон, – предложил Аристотель. – Будешь жить в моем доме, где для тебя всегда найдется хлеб и вино. Ты уже стар и немощен. Ты умрешь здесь в одну из холодных ночей…
– Животные умирают в степи, в лесу, им нет дела до людей, и людям нет дела до них. Словом, то, о чем ты говоришь, не противно природе.
– Природе – да, – согласился Аристотель, ставя корзину с пищей у ног Тимона. – Но природе человека противно. Тебя не прогоняли из города, а ты хочешь умереть, как изгнанник.
– Я не хочу умереть, Аристотель, – возразил Тимон. – К тому же я сам изгнал себя. Нет, я изгнал Афины из моих владений. А? Как сказано, Аристотель? Есть еще ум в моих словах? – усмехнулся Тимон.
– Есть.
– Почему не приходит Платон? – спросил Тимон. – Он совсем забыл обо мне. Или он больше не нуждается в камне, о который точат меч мудрости?
– Он болен, – ответил Аристотель. – Он стар и болен, как и ты, Тимон.
– И мудрых и глупых ждет одна участь: тление и забвение, – вздохнул Тимон.
– Я пришёл к тебе проститься перед дальней дорогой, – сказал Аристотель.
– Все земные дороги коротки. Дальняя только та, которая уводит нас в Аид. Куда же ты собрался, Аристотель?
– В Пеллу, Тимон. К Филиппу Македонскому. Вместе с посольством.
– А… – усмехнулся Тимон. – И тебя увлекают тщеславные мечты. И ты хочешь стать спасителем Афин и всей Эллады. Зачем, Аристотель? Городам и государствам тоже отмерен свой срок. И вот век Афин на исходе… Кто упросил тебя отправиться к Филиппу?
– Совесть, – ответил Аристотель.
– Тьфу! – плюнул Тимон. – Не продолжай!
Но Аристотель продолжал:
– Я знал Филиппа. Мы были друзьями в детстве и и первые годы юности. Он вспыльчив, груб, ненасытен, когда речь заходит о богатстве и славе. Он мало думает, потому что много размахивает мечом. Он захватывает один греческий город за другим, разрушил мою Стагиру. Это он сказал: «Перед золотым ослом любой эллинский город открывает ворота».
– И правильно сказал, – засмеялся Тимон. – Придет время, Аристотель, когда полководцы будут не захватывать города и страны, а покупать. Покупать, как покупают баранов или ослов… А что сделаешь ты, Аристотель? Чем ты остановишь Филиппа и во имя какого блага?
– Нельзя разрушать то, чему поклоняются все эллины, Тимон. Не будет Афин – не будет Эллады. Каждый эллин это прежде всего Афины, красота, мудрость и законы, которые веками утверждались здесь, в Афинах. Без Афин эллины станут варварами. Никто не будет почитать их мудрость, их науки и искусства, никто, Тимон, не обернется в сторону эллина с почтением, никто не примет их богов…
– И что же? И что же, Аристотель?
– Или ты не эллии, Тимон, или ты смеешься над святынями.
– Что скажешь ты Филиппу? – спросил Тимон.
– Разумными доводами я попытаюсь унять его грубые страсти.
Тимон промолчал.
– Афиняне должны победить его не силой, потому что такой силы, кажется, нет, а разумом.
– Как?
– Сделать самого Филиппа разумным, подлинным эллином, покровителем и защитником прекрасной Эллады.
– Поздно, – сказал Тимон. – Поздно, потому что эллины утратили разум, а Филипп обрел могущество. Афиняне сами дали Филиппу в руки меч. Пусть благодарят за это Ификрата[41]41
Ификра́т – афинский военачальник, к которому обратилась за помощью Эвриди́ка, мать Филиппа, когда в Македонии возникла междоусобица, и который помог Филиппу взойти на престол.
[Закрыть].
– Если Филипп принял афинский меч, почему бы ему не принять и афинскую мудрость?
– Ты сам сказал, что он мало думает, потому что много размахивает мечом.
– И все же я поеду к нему, – сказал Аристотель. – Демокрит говорил, что следует выслушать совет женщины и поступить вопреки ему. Афиняне говорят, что так же надо относиться к твоим советам: ты камень, на котором оттачивается истина.
– Что посоветовал тебе Платон? – спросил Тимон. – Конечно, он посоветовал ехать к Филиппу.
– Да, он сказал, что философия должна быть не только прекрасной, но и полезной.
– Старый мечтатель, неисправимый мечтатель! Он все еще верит, что людьми правит слово. А людьми правит голод. Филипп кормит всех, кто принимает из его рук оружие, а свободные афиняне грабят всех, у кого видят кусок хлеба в руке… Вот истина, Аристотель.
…Ксенократ, как всегда, был молчалив и угрюм. И если прежде он посвящал молчанию один час, то теперь весь день. Он постоянно опаздывал: когда все члены посольства уже были на ногах, он спал, когда все уже спали, он еще возился со своими дорожными вещами или писал, сидя при свете лампадки, мыча себе что-то под нос и мешая спать другим. Он медленно ел, медленно ходил, медленно говорил, медленно принимал решения, а то и вовсе не принимал, пожимал плечами и молчал.
Члены посольства, направляющегося в Пеллу к Филиппу, были недовольны Ксенократом, роптали, часто говорили между собой о том, что не стоило афинянам посылать вместе с ними Ксенократа, этого медлительного осла и молчаливого истукана.
Только Аристотель, давно знавший привычки Ксенократа, относился к нему дружелюбно и защищал его перед остальными, помогал ему в сборах, торопил, разговаривал с ним, когда другие отказывались. Платон говорил о Ксенократе, что тому постоянно нужны шпоры, и Аристотель был для него этими шпорами. Об Аристотеле же Платон говорил, что ему нужна узда. И такой уздой для Аристотеля был Ксенократ. Аристотель даже любил Ксенократа. Ему правилось в Ксенократе то, что он прямодушен, независим и честен. Не нравилось, конечно, то, что он постоянно мрачен. На это, как на другое свойство, указывал, случалось, Ксенократу и Платон, говоря: «Принеси жертву Хари́там, Ксенократ! Пусть они вернут тебе счастливое расположение духа».
С той поры, как заболел Платон, никто не решался сказать эти слова Ксенократу, кроме Аристотеля. И ни с кем, кроме как с Аристотелем, Ксенократ не делился своими печалями.
Путь от Афин до Пеллы был долог. Во многих городах останавливалось афинское посольство на отдых. В первые дни пути разговоры, связанные с предстоящей встречей с Филиппом, были оживленные и длинные. К концу пути они стали редкими и вялыми: всем надоело говорить о Филиппе, о Македонии, да и ничего нового никто сказать уже не мог – все выговорились. Все, кроме Ксенократа.
Была лунная ночь. Ксенократ и Аристотель сидели в саду возле дома, в котором остановилось на ночлег афинское посольство к Филиппу, и любовались отдаленной вершиной Олимпа, белевшей в лунном свете, и, по обыкновению, молчали.
Звенели цикады. Ночные ящерицы, бегавшие по каменной садовой ограде, сталкивали камешки, и те шуршали в темноте, падая в траву. Луна взошла еще днем и теперь висела на западе, прямо над Олимпом. Вершина его светилась, а подошва тонула во мраке. Казалось, будто и луна, и Олимп плывут в небе.
– Ты думаешь о богах? – спросил Ксенократа Аристотель, совсем не надеясь услышать ответ. Спросил потому, что сам думал о богах, которых предки поселили на вершине этой горы, пораженные, должно быть, ее сказочной красотой и тем таинственным светом, который она излучает в лунные ночи.
– Нет, – ответил Ксенократ. – Я думаю о Филиппе.
– О! – удивился Аристотель. – Что же ты думаешь о нем?
– Я думаю о том, что я скажу ему, когда встречу.
– Что же ты скажешь ему?
Ксенократ долго молчал, и Аристотель хотел было уже повторить свой вопрос, но Ксенократ заговорил сам:
– Я скажу ему: «Не смей смотреть в сторону Афин! Ты не найдешь там друзей!»
– И это все?
– Да, все, – вздохнул Ксенократ.
– Но у Филиппа есть друзья в Афинах, – возразил Аристотель. – Лучше, если Филипп будет другом Афин, чем их врагом. Дружба – это всегда лучше, чем вражда. Разве не так?
– Не так, – ответил Ксенократ. – Нельзя дружить воробью с коршуном, голубю с кошкой, ягненку с волком, мудрому с глупым, доброму с жестоким…
– Это самая длинная фраза из всех, какие ты когда-либо произносил, Ксенократ, – засмеялся Аристотель.
– Не уходи от ответа, – сурово произнес Ксенократ. – Или и ты готов продать Филиппу свободу Афин ради мнимого покоя? Я слышал ваши разговоры. Вы ищете и Филиппе привлекательное, но никто из вас по-настоящему не обеспокоен судьбой Афин.
– Когда ты успел подружиться с Демосфеном? – спросил Аристотель.
– Когда ты успел рассориться с истиной? – в свою очередь спросил Ксенократ.
Ксенократа и Аристотеля объединяли двадцать лет жизни в Академии, Платон, любовь к философии, дружба с Гермием. Разъединял их Филипп.
Аристотель заговорил об Академии, о том, что теперь, когда схолархом ее стал Спевсипп, хотя Платон еще жив, ему, Аристотелю, не хочется больше посещать берега Кефиса, что он все чаще думает о Гермии, который приглашает его в Атарней, и что, если Ксенократ хочет, они могут уехать в Атарней вместе и там, под покровительством Гермия, открыть свою школу.
– И вот о чем я теперь все чаще думаю, – признался Аристотель. – О женитьбе. Ведь Гермий обещает отдать мне в жены свою племянницу Пифиаду. Да и я когда-то поклялся, что женюсь на ней…
– А что ты скажешь Филиппу? – спросил Ксенократ.
– О боги! – воскликнул Аристотель. – Я уже забыл о Филиппе! Ведь о чем я говорил с тобой сейчас, Ксенократ? Неужели о Филиппе?
– Ты обязан ответить на мой вопрос! – потребовал Ксенократ.
– Хорошо, хорошо! – разозлился Аристотель. – Я скажу Филиппу, чтобы он забыл об Афинах, которые святы для каждого эллина.
– Угу, – проговорил Ксенократ, поднимаясь со скамьи. – Обязательно скажи. А в Атарней я поеду с тобой, но только после смерти Платона. Спевсипп же мне надоел.
До Пеллы оставалось два дня пути.
Филипп искренне радовался приезду Аристотеля. Обнимал его при встрече, прижимал к груди. Устроил в его честь пир, на котором вино лилось рекой и яства грудами лежали на столах. Был шумен, словоохотлив, много смеялся и много хвастался перед всеми тем, что Аристотель – его старинный и лучший друг. Празднества в честь приезда афинского посольства длились несколько дней. В один из этих дней, обнимая Аристотеля, Филипп вывел его в сад, где няньки прогуливали Александра, сына Филиппа.
– Смотри, – восторженно проговорил Филипп, указывая на сына. – Это мой наследник. Он будет умнее и сильнее меня. Умнее, потому что его учителем станешь ты, Аристотель, сильнее – потому что я оставлю ему могучее государство и еще более могучую армию.
Восьмилетний Александр рубил игрушечным мечом траву и цветы, искоса поглядывая на отца в ожидании похвалы, когда ему одним взмахом удавалось срубить несколько цветков или толстый стебель…
– Подойди к нам, Александр, – позвал мальчика отец.
Александр вложил свой меч в ножны и подбежал к мужчинам.
– Это знаменитый философ. – представил ему Аристотеля Филипп. – Он приехал из Афин.
– Я знаю. – Александр в упор посмотрел на Аристотеля. – Ты Аристотель.
– Да, – ответил Аристотель, отметив про себя, что взгляд Александра не по годам тяжел и осмыслен. – А ты – Александр.
– Александр Македонский, – поправил Аристотеля наследник престола. – Мне хотелось бы побеседовать с тобой и услышать твой рассказ об Афинах. И еще я хотел бы узнать, как велика земля, на которой живут люди.
– Зачем тебе знать об этом? – спросил сына Филипп.
– Я боюсь, что она слишком мала, – ответил Александр, – и ты, отец, успеешь ее завоевать прежде, чем я возьму в руки настоящий меч.
Филипп захохотал, хватаясь за живот. А потом несколько раз спрашивал Аристотеля:
– Каков мой сынок, а? Не правда ли, он умен?
– Да, – отвечал сдержанно Аристотель. – Да, он умен. – И ждал того дня и часа, когда сможет поговорить с Филиппом о главном.
Филипп же, словно чувствуя это, не затевал с Аристотелем серьезных разговоров, пропуская мимо ушей многие его вопросы, постоянно требовал вина для себя и для дорогого гостя. Он показал ему свои конюшни, своих солдат, свои сокровища, устроил в честь послов гимнастические состязания на стадионе и представление в театре, где соревновались в искусстве также музыканты, певцы и поэты.
– Я устал от празднеств, – признался ему Аристотель, убедившись в том, что Филипп преднамеренно избегает бесед наедине с ним. – Близится праздник Аполлона и день рождения Платона… Я должен быть в Афинах. – При этих словах он вопросительно посмотрел на Филиппа.
– Ладно, – усмехнулся Филипп. – Ладно, мой друг, – повторил он со вздохом. – Я хочу лишь одного: командовать войском всей Эллады, чтобы повести его против ненавистных мне персов, которые подсылают ко мне убийц и терзают мою страну на востоке. Боги помогут мне в этом. Они мудры, Аристотель, и не понудят меня разрушить Афины… Это все, Аристотель. Это все, что я отвечу тебе на твои вопросы, просьбы и предупреждения. Скажи Демосфену, пусть не бранится, как рыночный торговец, и не треплет мое имя. Наша судьба в руках богов. Но вот что я хочу доверить тебе, Аристотель, – воспитание моего сына… И этим, быть может, ты исправишь ошибки, которые допущу я. Приезжай, когда сочтешь возможным…
Две печальные вести ждали Аристотеля в Афинах: умер Платон, не дождавшись возвращения своего любимого ученика, уехал Феофраст, не дождавшись возвращения своего любимого учителя.
Спевсипп сказал Аристотелю:
– Платон умер на пиру, который мы устроили в честь дня его рождения.
– Почему покинул Академию Феофраст? – спросил Аристотель.
Спевсипп молчал, ходил по экседре, словно искал что-то, потом подошел к Аристотелю и сказал, глядя ему в глаза:
– Ты слеп, Аристотель: Феофраст не любил и боялся меня. Теперь, когда я схоларх…
– Видно, пришла и моя очередь, – сказал Аристотель.
– Теперь, когда нет Платона, ты не осмелишься оставить Академию! – возразил Спевсипп. – Я обещал Платону…
– Что ты обещал, Спевсипп?
– Хотя я схоларх, ты – ум Академии, Аристотель. Так сказал Платон, умирая.
– Утраты поднимают мудрых к вершинам духа, Спевсипп. Я не благодарю тебя, по я ценю твою веру в мой ум, – сказал Аристотель.
Они обнялись. Таково свойство печали – она сближает людей. Но печаль проходит…
