Текст книги "Великий стагирит"
Автор книги: Анатолий Домбровский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)
– Я вспомнил, кто ты. Теперь я вспомнил тебя, Герпиллида.
– А я о тебе, Аристотель, не забывала никогда, – сказала она.
– Ты еще побудешь здесь, в моем доме? – спросил он.
– Я буду здесь столько, сколько ты захочешь.
Через несколько дней он сказал ей:
– Останься навсегда.
Она заплакала, закрыв лицо руками. Он ни о чем не спрашивал ее, пока она не успокоилась. А когда она перестала плакать и вытерла глаза, спросил:
– Ты о чем плакала?
– О том, что без тебя я, быть может, прожила больше, чем проживу с тобой.
– Жаль, что ты не сказала об этом мне сразу: я поплакал бы вместе с тобой, Герпиллида, – сказал Аристотель.
Они поднялись к Парфенону, как в тот день.
– Скажи мне то, что ты говорил тогда, – попросила Герпиллида.
– Если бы я помнил, я бы сказал. Впрочем, я, пожалуй, помню, о чем я говорил. Но я не смогу сказать так, как говорил тогда. Да и надо ли, Герпиллида? Мы стали иными людьми. И меня уже менее всего волнует отблеск солнца на золотом наконечнике копья Афины Промахос… Менее всего, Герпиллида, меня теперь волнует то, что создано людьми, потому что и самое надежное из созданного ими – пройдет. Моя мысль забредает во все более далекие дали, где нет и следов человека. Туда, где обитает сама истина. И вот почему, Герпиллида: если время разрушит все, если люди разрушат все, что создано их руками, ничего не возродится без знаний. Или понадобятся тысячелетия, чтобы дикарь вновь стал человеком… Надо делать сейчас главное: извлекать истину из ее далеких далей. Извлекать и высевать щедро на всей земле. Это единственное, что взойдет из-под камней и пепла развалин, главный хлеб человечества…
– Разве сейчас на земле так худо, Аристотель? – спросила Герпиллида. – Посмотри: такая тишина, такая чистота, такая благодать – прекрасный город под нами, а за ним поля, сады. И люди спокойны, они трудятся. Не пылают пожарища, не звенят мечи… О чем ты говоришь, Аристотель? О каких развалинах и пепелищах? Мы из крови и плоти, мы горячи и подвижны, мы обладаем волей, мы рождаем себе подобных, мы создаем вещи, мы создаем вот это, – Герпиллида повела перед собой рукой. – Мы создали достойное великой души и великого ума. Душа и ум приведут нас к истинам, которые уравняют нас с бессмертным и совершенным…
– Только это, – сказал Аристотель, – только это последнее – правда. Все же прочие слова, сказанные мною тогда и повторенные тобою теперь, Герпиллида, – поэзия…
Солнце клонилось к закату. Люди покидали Акрополь. Близилась ночь – ночь пиров, игр, веселых и страшных снов, любовных песен, рождений и смертей, надежд и отчаяния. Все боги бесчинствуют ночью в Афинах, и люди торопятся под крыши, которые их не защищают.
– Пойдем и мы, – сказал Аристотель. – Мы сделали то, что хотели, Герпиллида: начали новый круг нашей жизни. И я рад этому.
– Скажи еще что-нибудь, – попросила счастливая Герпиллида. – Еще хоть что-нибудь…
– Ну, пожалуйста, – улыбнулся Аристотель. – Если тебе так хочется…
– А тебе?
– И мне, конечно. Это большое счастье… – Он запнулся: показалось, что сказал не так, как надо, слишком много. – Да, да! Это большое счастье. Большое! Я это чувствую. – Он обрадовался, что преодолел свой скепсис, свою скованность. – Конечно же, милая Герпиллида, я счастлив. Этот новый круг не возвратит нам молодость, но мы увидим, что она не так далеко убежала от нас, наша молодость… Мы, пожалуй, еще погреемся у се костра, который ведь никогда не угасает в нашей памяти. Я чувствую, какой молодой и упругий ветер овевает нас, сколько в нем свежей и чистой влаги, как жадно дышит этой влагой, этим ветром трава… Даже старая олива Афины у Эрехтейона полна, мне кажется, упругих сил. У нее гибкие ветви и полные живого серебра листья, Герпиллида. Спасибо, что ты привела меня сюда, И хотя, наверное, не здесь центр мира, как мне думалось прежде, все же здесь, в Акрополе, среди чудесных созданий Иктина, Калликрата и Фидия возрождается к прекрасным чувствованиям человек. Это так, Герпиллида.
Он жил этим простым счастьем. Любил Герпиллиду и постоянно думал о ней. И хотя знал, что стар для этой жизни и для этих чувств, не мог ни увести себя от них, ни отказаться от них, ни забыть о них хотя бы на миг. И здоровье, казалось, возвратилось к нему. Он стал подвижен и деятелен, не уставал ни говорить, ни думать, ни писать. И если переставал делать что-то, то только затем, чтобы взяться за другое дело. И хотя его временами посещала грусть, она была краткой. Он мял в пальцах сочные листья – и вдруг начиная грустить. Останавливался перед цветущим лугом – и тоже грустил. Слушал птиц – и грустил. Этот молодой мир все же не был его миром. Он помнил об этом. Знал, что близится час прощания с этим миром. И тогда он резко отворачивался от цветов, от птиц, от буйной весенней зелени и торопился к Герпиллиде. В глазах ее он находил любовь – и это означало, что вопреки всему у него есть прочная и живая связь с весной. Хотя бы с этой весной, с последней…
Сначала пришла весть о смерти Гефестиона, ближайшего друга Александра. Рассказывали, что горе Александра не знало границ: он велел казнить Главка, врача Гефестиона, перебил мидийское племя коссеев, запретил играть на музыкальных инструментах, приказал, по персидскому обычаю, остричь гривы у всех лошадей и мулов, снять зубцы у крепостных стен ближайших городов, потратил на похороны десять тысяч талантов, три дня лежал без пищи у тела Гефестиона, а потом сам поднял его на вершину пирамиды, сложенной из тысяч бревен и политой благовониями, и сам поднес к пирамиде горящий факел. Костер пылал несколько дней и ночей, и все это время Александр стоял у костра…
А потом пришла весть о смерти Александра, властелина мира, сына Зевса-Амона, царя Македонии, сына Филиппа и Олимпиады, ученика Аристотеля…
Аристотеля какое-то время оберегали от этой вести, хотя он слышал, как его ученики и родные не раз шепотом произносили слова: «Он умер. Он умер».
– Кто умер? – спросил он Феофраста на следующий день. – Мне даже ночью слышалось, как все шепчут вокруг: «Он умер, он умер». Уж не я ли умер?
– Не ты, – ответил Феофраст. – В Вавилоне умер Александр.
– Что происходит в Афинах? – спросил, помолчав, Аристотель.
– Глашатаи созывают народ на собрание. В Пирей потянулись повозки с беглецами. Афиняне требуют возвращения Демосфена. Леосфен[56]56
Леосфе́н – афинский полководец. Погиб во время осады крепости Ламия, в которой укрылся после смерти Александра Антипатр.
[Закрыть] собирает войско против Антипатра. Все говорят об одном: македонскому владычеству пришел конец.
– Ты, кажется, радуешься, Феофраст?
– Весь народ ликует, Аристотель. Афины снова свободны.
– Свобода – великое благо, Феофраст. Но всякая свобода должна быть обеспечена. Вот и бродячие псы свободны, но всякий пинает их при встрече.
– Ты жалеешь о случившемся, Аристотель? – удивился Феофраст. – Но ведь ты сам так ненавидел Александра за смерть Каллисфена. Ведь это Александр обещал отомстить тебе за то, что ты порекомендовал ему Каллисфена….
– Отомстить?
– Да, Аристотель. От тебя скрыли, но он писал в письмах своим друзьям, что накажет тебя за Каллисфена. Он послал Ксенократу пятьдесят талантов, чтобы досадить тебе. Он считал, что ты в дружбе с заговорщиками…
– Значит, мне нечего опасаться, Феофраст? Значит, афиняне не станут преследовать меня за старую любовь к Александру?
– А ты любил его, Аристотель?
– Да, Феофраст. И не радоваться я должен, а скорбеть. А ты иди, Феофраст, и вместе со всеми наслаждайся свободой. Мне же, думаю, пора собираться в дорогу…
– О чем ты, учитель? О какой дороге ты говоришь?
– Скоро ты сам все узнаешь, Феофраст.
Никто не приходил в эти дни на занятия. Пустовали классы и библиотека, стало безлюдно на ликейских аллеях. Грустно было видеть это. И сознавать, что все забыли о тебе, что всех захватили водовороты иных мыслей, иных речей. Голоса народных ораторов не умолкали на афинских площадях и стадионах. Ораторы говорили днем, при солнце, и ночью, при свете факелов. Каждый день заседал Совет, забыв о праздниках, о днях поминания усопших, кочуя из булевтерия в Элевси́ний, из Элевсиния – в храм Тесе́я, из храма Тесея – на Панафине́йский стадион, со стадиона – на Акрополь, с Акрополя – в Пирей.
Прибавилось работы не только у пританов, ежедневно собиравших Совет Пятисот, но и у судей, у жрецов, у коллегии одиннадцати, в чьем ведении находились узники и палачи.
Афины забыли об отдыхе и сне. А здесь, в роще Аполлона Ликейского, царила удручающая тишина.
– Все покинули меня, – сказал Аристотель Герпиллиде. – Даже Феофраст. Это беда, Герпиллида. Но и благо тоже…
– Какое же в этом благо, Аристотель? – удивилась Герпиллида. – Ты целыми днями бродишь один по роще, сидишь в библиотеке, но не пишешь и не читаешь. Я вижу, как ты мучаешься. Но я не знаю, чем тебе помочь…
– Благодарю тебя, Герпиллида. Ты сделала больше, чем могла: ты возвратила меня к жизни, ты была и есть моя опора, мое убежище от всяких невзгод. Твое присутствие делает меня спокойным и уверенным. И мы еще долго будем жить счастливо, хотя надо помнить, что не от счастья к счастью ведет нас жизнь… Долго живут мужественные… Благо же нынешнего положения в том, Герпиллида, что никто не мешает мне проститься со всем, что мне придется оставить здесь. Впрочем, мое прощание, кажется, слишком затянулось. Собирайся и ты, Герпиллида. И скажи детям, что мы намерены покинуть Афины. Пусть и они готовятся в дорогу. Я уже послал домоуправителя в Пирей, чтобы он нанял корабль. Мы отправимся на Эвбею. Верю, что не навсегда…
– Ты не возьмешь библиотеку?
– Я оставлю все Феофрасту.
– Ты не станешь продавать дом?
– Нет, Герпиллида.
– Ты не возьмешь с собой учеников?
– Их нет, – с грустью сказал Аристотель. – Они предпочитают слушать ораторов на агоре…
– Ты торопишься, Аристотель, Говорят, что Антипатр идет с войском из Фессалии…
– Навстречу ему спешит Леосфен… И пока полководцы будут решать судьбу Афин, мою судьбу могут решить сами афиняне. Я понимаю афинян, Герпиллида: они хотят очиститься от всего, что связано с именем ненавистного им македонца. Они изгоняют, они казнят, они разрушают и предают забвению все, что напоминает об Александре. Они не оставят в покое и меня, Герпиллида: воздух свободы опьяняет…
Феофраст разбудил его среди ночи.
– Ты был прав, учитель, – сказал он. – Через два дня басилевс рассмотрит дело о нечестии Аристотеля. Он лишит тебя покровительства законов, а это означает только одно, Аристотель: смерть.
– Каким же образом, Феофраст, меня обвинят в нечестии?
– Ты знаешь, что это лишь повод, Аристотель. Кто-то вспомнил, что ты написал пеан[57]57
Пеа́н – гимн, который обычно посвящался Аполлону. Посвящать пеан людям считалось преступным.
[Закрыть] в честь Гермия, атарнейского тирана, и тем самым оскорбил Аполлона, уравняв в славе Гермия и бога.
– Какой ничтожный повод, – горько усмехнулся Аристотель. – Я совершил большее преступление; великое преступление: я отверг всех богов, кроме одного, которого назвал разумом; я воспитал человека, в сравнении с которым все афинские боги – ничто, я сам открыл такие истины Вселенной, которые не были доступны ни Афине, ни Аполлону, ни Зевсу – никому из бессмертных. И если бы меня, Феофраст, судили за это, я принял бы смерть. Но афиняне хотят не только убить меня, но и унизить перед смертью, как это сделали с Сократом, с Фидием и сотнями других… Они хотят судить не за то, за что ненавидят. Ибо то, что они ненавидят, достойно славы, а не смерти, почитания, а не зависти. Я не дам им во второй раз совершить преступление против философии…
В Пирей они добрались на рассвете. Повозку их сопровождал Феофраст, ехавший верхом на лошади. Сначала Аристотель удивлялся тому, как много повозок и верховых спешат в этот предрассветный час в Пирей.
– Неужели эти люди, как и я, бегут из Афин? – спросил он Феофраста.
– Нет, учитель, – ответил Феофраст. – Все другие торопятся в Пирей встречать Демосфена.
– Так он возвращается!
– Да. За ним был послан корабль, И вот он возвращается.
– А как же с долгом в пятьдесят талантов? Ведь к уплате этой суммы за пропажу денег Гарпала его присудили афиняне, а не Александр[58]58
Казначей Александра Македонского Гарпа́л похитил казну персидских царей, захваченную Александром. С этими деньгами он прибыл в Афины, склонял их к восстанию против Александра. Гарпал был задержан с частью денег. Деньги были положены на сохранение в Акрополь. Гарпалу удалось бежать. А часть захваченных у него денег пропала. В пропаже денег сторонники Александра обвинили Демосфена. Он был приговорен к уплате пятидесяти талантов и посажен в тюрьму.
[Закрыть].
– Ты забыл, что афиняне же помогли тогда ему бежать из тюрьмы на Эгину.
– Теперь они везут его домой, чтобы объявить героем? О, переменчивая любовь афинян!
Триера, на которой был доставлен в Пирей Демосфен, вошла в гавань, когда Аристотель, Герпиллида, Пифиада и Никанор были уже на судне, отправлявшемся на Эвбею. Еще не был поднят трап, еще не сошел на берег Феофраст, когда пристань огласилась криками ликующей толпы, – триера Демосфена коснулась бортом причала. Аристотель перешел на корму, откуда лучше была видна триера и пристань. Оперся одной рукой о плечо подошедшего Феофраста. Сказал, волнуясь:
– Я никогда не видел, чтобы так радостно встречали оратора, Феофраст. И никогда не испытывал такого счастья, какое, наверное, испытывает сейчас Демосфен. Я думаю, что это лучший его день…
Едва с триеры был спущен трап, как десятки юношей бросились по нему на корабль. Они подхватили на руки Демосфена и бережно, как драгоценный сосуд, понесли на берег, где его уже ждали сотни, тысячи других рук. По ним, как бог по облакам, Демосфен двинулся к Гипподамию, главной площади Пирея, которая, как и пристань, была заполнена народом. Голоса людей слились в один несмолкаемый гул. Казалось, что огромный хор начал песню и остановился на одном высоком и прекрасном звуке.
– Мы с Демосфеном ровесники, – сказал Феофрасту Аристотель. – Я вижу его славный триумф, а он не видит моего бесславного бегства.
Толпа, словно вода от берега, отхлынула от пристани и потекла вверх, к Гипподамию, за своим славным пловцом.
– Вот прекрасный ответ на вопрос, Феофраст, кто важнее для народа: тот ли, кто дарует ему истину, или тот, кто приносит свободу. Но когда-нибудь истина и свобода сольются в одно. И это одно будет называться истинной свободой, Феофраст.
– Прощайтесь, – сказал Аристотелю и Феофрасту кормчий. – Мы отплываем. Дует попутный ветер, нам пора…
– Что будет, учитель? – спросил Феофраст, обнимая Аристотеля. – Что теперь будет? Ты вернешься? – Феофраст заплакал.
– Не знаю, – ответил Аристотель. – Береги библиотеку. Береги себя. Береги друзей. А что будет со мной, не знаю. Я позавидовал сегодня Демосфену. Но может быть, и Демосфен позавидует мне. Когда-нибудь. Прощай, мой друг Феофраст!
– Прощай, мой учитель!
…Никто из них не узнал о смерти другого. Они умерли почти одновременно, через год после встречи в Пирее, в месяце боэдромио́н, когда на землю Эллады вместе с листьями падают тяжелые туманы. Оба они умерли вдали от Афин, на островах: Аристотель – на Эвбее, Демосфен – на Кала́врии. Аристотель умер от яда, который накопила в нем болезнь. Демосфен – от яда, который он приберег для себя сам в тростниковом пере. Умирая, ни Аристотель, ни Демосфен, кажется, не вспомнили друг о друге. Но каждый думал об Афинах – о своей первой и последней любви. Демосфен умер в храме Посейдона, осажденный македонцами. Аристотель – в материнском доме, забытый друзьями.
…Герпиллида, прибежав на крик сиделки, нашла Аристотеля сидящим в постели. Он был смертельно бледен, но глаза его горели. Он пытался освободить запутавшиеся в покрывалах ноги, чтобы сойти с кровати.
– Куда ты? Куда ты? – обхватила его за плечи Герпиллида. – Тебе нельзя, Аристотель!
– Я хочу сказать… Мне надо кому-нибудь сказать, – шептал он, мало понимая ее. – Мне надо сказать…
– Что? Скажи мне. Что ты хочешь сказать? Аристотель! Что ты хочешь сказать?
Он упал на подушку и закрыл глаза. Но тут же снова открыл их, приподнял голову и сказал внятно и громко, словно и не был болен, словно перед ним стояла не одна убитая горем Герпиллида, а его ученики.
– Надо думать не о боге, – сказал он. – Надо думать о человеке. Нужно просвещать не монархов, а народ… Пусть кто-нибудь запишет эти слова! – закричал он. – Пусть кто-нибудь запишет эти слова!..
И пока Герпиллида металась но комнате в поисках пера и папируса, Аристотель умер. Увидев его мертвым, она потеряла сознание и едва не умерла сама. А когда ее привели в чувство, она не могла вспомнить, о чем просил ее Аристотель, и только горько плакала.
Аристотель и Демосфен умерли в печали, полагая, что мир опустеет без них. Мир и сейчас ощущает эту пустоту.
Послесловие
доктора исторических наук А. И. Немировского
Аристотель принадлежит к числу тех великих людей прошлого, о которых исключительно трудно писать, в особенности для читателя, еще не определившего свою профессию и круг интересов, Когда читаешь сочинения Аристотеля, почти не ощущаешь человека, молодого или старого, красивого или некрасивого, не видишь цвета его волос, блеска глаз, не слышишь голоса, звонкого или глуховатого. Необыкновенная судьба Аристотеля развертывается в его сочинениях, раскрывающих его неутомимую любознательность, оригинальность ума, задор полемиста и даже жадную торопливость, не поспевавшую дать блестящим мыслям отчетливую форму.
Биография Аристотеля – это биография самой Науки, причем не только его современницы, а едва ли не Науки всех предшествующих времен. Ибо Аристотель просеял в своем сознании все, что было создано до него в геометрии, физике, биологии, истории и доброй дюжине других наук, для многих из которых он сам заложил научное основание. Одним словом, Аристотель – это целый мир знаний, и для того, чтобы его постигнуть, мало одной жизни.
Талантливая книга, которую вы прочли, ставит перед собой скромную задачу приоткрыть дверь в этот сложный и интересный мир, показать, какие за нею скрываются богатства и чудеса, и предложить вам: войдите в него. Но чтобы этот мир стал ближе и понятнее, я хочу дополнить образный рассказ романиста послесловием историка.
Аристотель жил в одну из самых сложных и трагических эпох эллинской истории. В бесконечных междоусобных войнах Эллада опустошала сама себя. Война велась не только между отдельными городами-государствами, но и внутри государств между отдельными группировками господствующего класса, между богатыми и бедными. Философия не оставалась в стороне от этой борьбы. Недаром восстановленная в Афинах демократия увидела в Сократе провозвестника враждебных ей взглядов и приговорила философа к смерти.
Одни из героев этой книги, Платон, был учеником Сократа и в своих многочисленных сочинениях не только защищал память учителя, но и высказывал свои взгляды как бы устами Сократа. Сократ становится участником сценок (диалогов), где он в споре со своими противниками или в беседах с людьми, безразличными к истине, доказывал свою правоту и развертывал учение самого Платона.
Споры, участником которых Платон делал Сократа и современников, зачастую были вымышленными, но за ними стояли противоречия, из которых эллинское общество времен Платона не могло найти выхода. Платону казалось, что он знает этот выход, – он предложил создать такое государство, в котором не было бы погони за властью и богатством, борьбы между богатыми и бедными. В этом справедливом государстве власть должна принадлежать мудрецам, не обладающим семьей и собственностью, ибо семья и собственность, по мнению Платона, были источниками раздоров в государстве. Не должен был иметь семьи и собственности и класс воинов, людей, охраняющих государство. Собственность и семью Платон сохранял лишь низшему классу, – людям, добывающим пищу и производящим блага. Они должны работать, не вмешиваясь ни в управление государством, ни в его защиту от врагов.
Это учение о государстве было враждебно существовавшей демократии, и Платон, как вы знаете из книги, неоднократно отправлялся в Сицилию, чтобы убедить ее правителей-тиранов устроить «справедливое государство». Но не все ученики Платона слепо шли за своим учителем. К их числу относился Аристотель, пришедший в Афины с севера, из маленького городка Стагиры, расположенного неподалеку от столицы Македонии Пеллы.
Отношения учителя и ученика не только не исключают, но и предполагают противоборство. Подобно тому как цыпленок не может выйти на свет, не разрушив материнскую скорлупу, так же и ученый не может добиться успеха, если он будет повторять выводы учителя, не делая шага вперед.
Скорлупой, разрушенной Аристотелем, была Академия Платона. Он создал свою собственную школу – Ликей и свое учение о государстве. С беспощадностью ученого Аристотель показал, что проект создания «справедливого государства» Платона неосуществим, ибо такие учреждения, как семья и частная собственность, против которых выступал Платон, являются основой любого государства, могущего быть созданным при тех условиях, когда существует рабский груд. Рабство является основой всего, считал Аристотель, и пророчески замечал, что конец рабству наступит тогда, когда ткацкие челноки научатся ткать, а музыкальные инструменты играть без помощи рук. Пока же этого нет, незачем возлагать обязанности рабов на свободных бедняков, как этого добивается Платон.
Пытаясь объяснить природу мира и наших знаний о нем, Платон исходил из того, что видимый нами мир, состоящий из вещей и тел, занимает лишь второстепенное место по отношению к другому, невидимому, но совершенному миру, где эти вещи и тела существуют в виде образов, или, как их называл Платон, идей. Ведь образ, идея стола, убеждал Платон, возникает до того, как плотник возьмется за работу и сколотит стол, причем этот стол будет неизмеримо более грубым и топорным, чем тот, который он мог бы создать, если бы перед его глазами был стол мира идей. Но все-таки откуда плотник вообще узнал о столе, если он не был в мире идей? В мире идей, отвечает Платон на вопрос поставленный им самим, была душа плотника задолго до того, как она вселилась в данного человека. Краешком своей памяти душа донесла идею стола и дала приказ рукам: делай. Идеи, учил Платон, вечны, так же как вечны души, а вещи и тела – смертны. Человек должен заботиться о вечном, неподвластном времени, а не о материальном, сиюминутном.
Таково учение Платона, близко смыкавшееся с религией. Его называют идеализмом. Против такого учения первым начал борьбу ученик Платона Аристотель, а вслед за ним многие передовые ученые, сторонники материализма.
Аристотель считал, что нет никакого мира идей, существующего отдельно от мира вещей, и что, вводя само понятие «идеи», Платон не только вводил в заблуждение учеников, но и закрывал для самого себя правильное понимание мира и природы знаний о нем. Идеи не существуют, как не существуют отдельно от вещей цифры, с помощью которых мы ведем подсчет вещей. Нигде нет вечных и неизменных идей стола, как нет и «пятерок», «троек», «десяток», «уравнений», «корней» вне предметов, которыми мы оперируем. Эту изложенную нами в общей форме критику Аристотелем идеализма В. И. Ленин считал превосходной, отчетливой, ясной.
В то время когда в Академии шли споры о лучших государствах, идеях и материи, над Афинами и другими греческими городами-государствами сгустились тучи. Возвысилось северное государство Македония. Пользуясь разобщенностью греков, парь Филипп стал угрожать греческим городам своей властью.
Греки по-разному относились к Филиппу. Одни видели в нем грубого и жестокого варвара, врага демократии, безжалостного душителя свободы. Другие, напротив, – спасителя Греции, сумевшего дать Элладе единство, человека, могущего разрешить с помощью завоеваний на Востоке социальные противоречия.
Аристотелю не приходилось делать выбора – «с Филиппом» или «против Филиппа», поскольку он был связан с Македонией своим происхождением и биографией. Филипп мечтал овладеть Грецией и шел к этой цели с исключительным упорством, применяя, где это было нужно, коварство и обман. Аристотель в те же годы шел к высотам знания. И когда греческие города-государства признали верховенство Македонии, греческие ученые склонились перед мощью таланта Аристотеля, признав в нем своего главу. В 338 г. до н. э. Филипп подчинил Грецию своей власти. К этому времени Платона уже не было в живых, а Аристотель стоял во главе Ликея.
Ученик Платона, друг Филиппа, Аристотель был также учителем Александра, самого талантливого полководца древности. Нет, Аристотель обучал юного македонца не военной науке – в этом ему учителем был отец, Филипп. Военная наука была единственной из наук, в которой Аристотель ничего не смыслил. Аристотель старался показать юному македонцу преимущества эллинского образования и эллинского образа мыслей и, кажется, в этом преуспел. Александр полюбил поэзию, знал наизусть стихи Гомера. Во время войны с восставшими против него эллинами он пощадил Афины – светоч искусства и образованности. Это можно было считать победой Аристотеля, если бы вскоре не последовали события, показавшие всю глубину расхождения между учителем-мудрецом и учеником-воином.
Сорокатысячное греко-македонское войско переправлялось через Геллеспонт. Позади остались города с полуголодными возбужденными эллинами, пропыленные свитки Платона о справедливом государстве и справедливых законах. Впереди была необозримая Азия с нестройными царскими полчищами, готовыми разбежаться при одном только виде непобедимой фаланги, с дворцами, хранящими неисчислимые богатства, с народами, привыкшими повиноваться сильному.
Довольно слушать мудрецов, витающих в облаках! Ни один из них не указал Элладе верного пути – ни Сократ, ни ученик Сократа Платон, ни ученик Платона Аристотель. Только лишь ученик Аристотеля Александр нашел этот путь! Это путь на Восток! Там упоение победой, царская роскошь, власть, слава!
Но чем дальше уходил Александр от Эллады дорогами войны, чем больше городов открывало ему свои ворота, тем глубже становилась пропасть между Александром – учеником Аристотеля и Александром – завоевателем Вселенной. Сомнения одолевали сына Филиппа. Так ли велика эллинская мудрость? Мудрость египетских жрецов, о которых он раньше знал понаслышке, не только была древнее, но и более соответствовала устремлениям победителя. А когда Александр был объявлен ими сыном бога Амона, он и впрямь усомнился в том, что его отец – македонец Филипп, и, мгновенно забыв все то, чему его учил Аристотель, потребовал от эллинов, чтобы они признали его богом.
Возмущенные наглостью этого юнца, но опасаясь его мести, эллины ответили: «Пусть Александр будет богом, если он этого хочет».
Александр продолжал свой путь на Восток. Новые города раскрывали перед ним свои ворота. Армии царей и сатрапов рассыпались, как ворох сухих листьев под дуновением ветра. Александр все более отдалялся не только от Эллады, но и от эллинов и македонцев, которым он был обязан своими победами и даже жизнью. Он требовал от них поклонов и целования ног по обычаю персидских царей. И когда один из друзей, защитивший когда-то его грудью от вражеской стрелы, отказался выполнить это требование, унижающее свободного человека, он был убит, как говорили историки, в пылу гнева. Но вспыльчивостью не объяснить того, что он бросил племянника Аристотеля Каллисфена в клетку и возил его в ней до тех пор, пока не был пойман лев, которому строптивый философ и историк был предназначен в пищу. Тот ли это Александр, которого обучал Аристотель? Философ мог бы задуматься над этим и вспомнить слова другого мудреца, учившего: «Все течет, все изменяется». И добавить к этим словам свои: «Особенно изменяются люди, отягощенные властью».
Александр, уверовавший в свое божественное происхождение и непогрешимость, продолжал гнать армию на край света, хотя никто, кроме него, уже не понимал смысла дальнейшего продвижения на Восток. Войско повернуло назад. Багровое солнце Индии освещало сгорбленные спины солдат, отрепья одежды, стертые в кровь ноги. Это было началом заката империи, рожденной в войнах. В Древнем Вавилоне Александр умер тридцати трех лет от роду то ли от лихорадки, то ли от яда.
Но не успел еще остыть его прах, как началась вражда между полководцами. Вражда перешла в войны, жестокие и бессмысленные. Держава Александра кроилась и перекраивалась, как хитон, оказавшийся не по плечу наследникам. Она кромсалась, как пирог на погребальной тризне. Каждый хотел захватить кусок побольше и пожирнее.
Вслед за Александром ушел из жизни и Аристотель. Эллины, радостно вздохнувшие после смерти деспота, вспомнили, что он вышел из школы Аристотеля, словно бы учитель был виноват в том, что ученик возомнил себя богом и стал тираном.
Как различны деяния завоевателя и мудреца, так различны и судьбы их творений. Держава Александра рассыпалась, едва успев родиться, а держава Аристотеля рождалась после его смерти. Где его армия? Горсточка учеников Ликея, к которым афиняне относились с недоверием. Но это были ученики, не предавшие своего учителя. Своими трудами они продолжили его дело. И к тому времени, когда греческие государства попали под власть новых завоевателей – римлян, невидимая власть империи Аристотеля, его власть над умами не только эллинов, но и варваров была прочнее, чем когда бы то ни было.
В 88 г. до н. э. Афины восстали против ненавистных римлян. Окруженный римским войском город ожидала судьба других непокорных городов – разрушение, а его жителей – рабство. Но римский полководец Сулла, ворвавшись в город, остановил своих солдат. Он заявил потрясенным афинянам: «Я щажу живых ради мертвых». Афины были спасены не храбростью своих защитников, а гением своих мудрецов и постов. Главным трофеем Суллы были сочинения Аристотеля, сотни свитков, уже изъеденных, червями и покрытых плесенью. В Италии они нашли своих ценителей и почитателей.
И не только в Италии. В Египте, завоеванном Александром, Аристотеля знали не только в городах, населенных греками, но и в деревнях с чисто египетским населением. Есть что-то символическое в том, что в одной из таких деревень в конце XIX века нашли папирус с сочинением Аристотеля «Афинское государственное устройство», но до сих пор не могут отыскать даже места, где находился мавзолей Александра. Древняя земля Египта сохранила память о просветителе, а не о завоевателе.
Необыкновенно прочной была память об Аристотеле и в других странах Востока, завоеванных фалангами Александра. Образ самого Александра исказился почти до неузнаваемости, превратившись в какого-то сказочного демона Искандера двурогого. Аристотель же оставался в памяти людей Востока, ибо он вел там сражение нетленным оружием слова. Сочинения Аристотеля переписывались и изучались, и даже после арабского завоевания и распространения ислама авторитет Аристотеля был так же велик, как в годы после его смерти.
Время для понимания и восхищения Аристотелем на Западе пришло позднее, в эпоху Возрождения, когда передовые люди в борьбе с обветшалыми взглядами на мир искали себе союзников среди великих мыслителей античного мира. Первым из них был Аристотель. В представлении гуманистов он был не человеком отдаленного прошлого, отстоявшего от их времени почти на двадцать веков, а современником, самым живым и мудрым среди них.
