Текст книги "Великий стагирит"
Автор книги: Анатолий Домбровский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)
– В скирафии? – Аристотель тоже сел.
– Да. Так у нас называют игорные дома. А игорные дома хоть и запрещены законом, есть повсюду. Играют даже в храме Афины Скира́ды. Отсюда – скирафии. А слова, которые ты слышишь, означают количество очков на костях. Сторона с одним очком – «собака» или «хиосец». С шестью очками – «житель Коса». Когда на всех четырех бабках выпадают разные числа – это «удар Афродиты». Самый плохой удар – из четырех «собак». Не хочешь ли и ты сыграть? Новичкам всегда везет…
– Нет, Ответил Аристотель. – Не существует такого закона, по которому новичкам должно везти. Ты это знаешь. В игре всегда либо везет, либо не везет – там правит случай, Тихе[22]22
Ти́хе – богиня случайности, изменчивой судьбы.
[Закрыть].
– Тихе – единственная богиня, которая правит мирим, – сказал Эсхин. – К сожалению, разумеется. Все случайно, все непрочно, все изменчиво. Нет ни лучшего, ни худшего, ни истинного, ни ложного – все случайно. Мы не управляем даже собой.
– Есть в мире неизменное и вечное, – возразил Аристотель. – И то, что неизменно и вечно, происходит по необходимости. Вечно, например, солнце. И то, что оно завтра взойдет, – истина, Эсхин.
– Ты философ? – засмеялся Эсхин.
– Нет, – ответил Аристотель. – Но я хочу стать философом.
– Брось! – Эсхин придвинулся к Аристотелю и обнял его. – Брось эту затею. Философия – пустая трата времени. Нужно быть оратором, а не философом. Ораторы управляют миром, Аристотель. Не цари, не тираны, не архонты, а ораторы! Они управляют толпой, а толпа – единственная сила, с которой считаются даже боги… Философия – занятие для мумий. Живые мудрецы должны быть ораторами, – Эсхин сам зачерпнул вина и наполнил им чашу Аристотеля. – Выпьем за ораторов! Выпьем за учителей моих – Исократа и Андротиона! – выкрикнул оп.
– Я не откажусь выпить за Исократа и Аидротиона, они достойные люди. Но я хочу выпить за Платона, самого достойного из достойных, – сказал Аристотель. – И кто любит Платона, пусть выпьет со мной! – сказал он громко.
Его услышал лишь один человек – Спевсипп, племянник философа. Он подошел к ложу Аристотеля и Эсхина, улыбнулся и спросил:
– За что вы любите Платона, прекрасные юноши? И кто из вас произнес его имя?
– Я произнес его имя, – ответил Аристотель. – Ничего лучшего, чем это имя, я не знаю.
– Кто ты? – спросил Спевсипп.
– Аристотель из Стагиры. Я стучался сегодня у ворот Академии, по привратник не впустил меня, сказав, что ученики Платона празднуют день рождения учителя.
– Да, – сказал Спевсипп. – Мы праздновали день рождения Платона. Приходи завтра, и ты найдешь ворота открытыми. Спроси Спевсиппа – тебя проведут ко мне.
– Он еще подумает, кто станет его учителем, – сказал об Аристотеле Эсхин. – Исократ – вот человек, о котором мы начали говорить…
– Нет, – возразил Аристотель. – Я пришел к Платону.
– Но Платон в Сиракузах, – напомнил Эсхин.
– Дух его живет в Академии, – ответил Эсхину Спевсипп. – И этого достаточно для начала. Исократ – порождение суетного мира. И дорого стоит – тысячу драхм в год. Он продает свою мудрость за деньги, как Трифера продает свое искусство, как гончар – посуду. Искусство Триферы стоит две драхмы в день, а мудрость Исократа – три. Искусство Триферы приносит наслаждение, а мудрость Исократа – напрасные надежды.
– Все надежды – напрасны, – сказал Эсхин, пунцовея. – И те, которые дарит Платон. Быть может, они еще более напрасны, потому-то и не стоят ни обола. Исократ ведет учеников в мир людей и страстей, Платон – в мир теней и бездеятельного созерцания.
Эсхин соскочил с ложа и встал перед Спевсиппом, сжав руки в кулаки. И будь Спевсипп таким же безбородым и вспыльчивым, как Эсхин, не обошлось бы без драки. Но он поднял свой ритон, улыбнулся и сказал:
– За Пейто́, богиню убежденности. Кто верен ей всегда, тот прекрасен, Эсхин! Эриды[23]23
Эриды – богини спора.
[Закрыть] потешились нами! Хайрэ!
– Хайрэ! – Эсхин взял свой потэр и, хмурясь, все же выпил со Спевсиппом.
А тут и Трифера в сопровождении своих молодых нарядных рабынь спустилась в пастаду. И вот она уже поднесла к губам украшенную золотом и дорогими камнями флейту и своим горячим дыханием извлекла из нее чудные, завораживающие звуки танца. Девушки, как язычки светильников, закачались, двинулись по кругу. И гости замерли, не допив чаши, не договорив слова, не закончив жеста, очарованные музами.
Очарование – вот еще дивная способность мира. Очарования полон свет и лучи его. Очарования полны ночь и звезды. Высота и глубина очаровывают человека. Малое – своей малостью, великое – своим величием. Жуткое и нежное. Цветы и камни. Звук и тишина. Кристалл и вода. Жизнь и смерть. Очарование – что это? Не истина ли сама взывает к человеку и заставляет его замирать? Она так прекрасна, что человек бывает безумно счастлив лишь от одного ее зова, от одного ее приближения. И значит, надо преодолеть очарование. Нужно шире открыть глаза и заставить мысль работать. И тогда из очарования, как Афродита из пены, родится истина. Форма истины – гармония, красота. Бытие красоты – мир, полный переливчатого блеска. Истина же глубже. Она надежна, неизменна и вечна. Очарование – ее зов…
– Аристотель… – Эсхин коснулся его плеча. – Уж не заснул ли ты, Аристотель?
– Нет, – ответил Аристотель и открыл глаза.
– Ты совсем не пьешь, а между тем в нашем кратере прекрасное вино. Разве ты не знаешь девиз афинских пиров? «Пей или уходи!» – вот каков этот девиз. Обернись, и ты увидишь эти слова, написанные над дверью.
– Кто рядом со Спевсиппом? – спросил Аристотель.
– Со Спевсиппом? – Эсхин поморщился, произнеся имя Спевсиппа. – Друг атарнейского тирана, Гермий. Атарнея – в Мизии…
– Почему он здесь?
– Ты окажешься в одной компании с ним, если пойдешь в Академию. В одной компании с другом тирана… Впрочем, у него много денег. И если Платон не берет плату за обучение, он не отказывается от подарков. От дорогих подарков, Аристотель. – Последние слова Эсхин произнес намеренно громко, так, чтобы их услышал Спевсипп.
Спевсипп обернулся и сказал:
– Царь Кипра Нико́́клес заплатил Исократу за составленную для него речь двадцать талантов[24]24
Талант – 6000 драхм (около 25 кг серебра); треть одной драхмы – прожиточный минимум в день бедной афинской семьи.
[Закрыть]. Об этом знают все!
– Сколько платит за уроки Платону тиран Сиракузский? – спросил Эсхин.
В этом споре Эсхина и Спевсиппа Аристотель был на стороне Спевсиппа, хотя поражался той смелости, с какой Эсхин бросался в спор с племянником великого философа, человеком высоким и сильным, перед которым юный Эсхин казался совсем мальчиком.
В спор, грозивший перерасти в открытую ссору, вмешался Андротион.
Он стал между Эсхином и Спевсиппом, снова вскочившими с мест, и сказал примирительно, расталкивая руками спорщиков:
– Вы забыли об одном: Исократ и Платон – друзья юности. Их общим учителем был Сократ. Никто из них не хуже и не лучше, потому что Исократ и Платон – люди, а людей нельзя сравнивать, как горшки. Не уподобляйтесь базарным торговцам, друзья. И не забудьте завтра принести жертву Хари́там, которые смягчают ваши сердца и наполняют их дружелюбием и радостью.
…Пир продолжался до глубокой ночи. Состязались в отгадывании загадок – и здесь всех победил Никанор. Потом состязались в пении. Даже Аристотель пел – так осмелел он от выпитого вина, хотя никогда не мог похвастаться голосом. Более того, Трифера наградила его венком, сняв его со своей головы.
– Не думай, что ей понравилось твое пение, – сказал Аристотелю Эсхин. – Ей понравились твои волосы… Она тебя выделила среди нас – радуйся!
Аристотель еще несколько раз ловил устремленные на него взгляды Триферы, но потом ее вниманием завладел Гермий из Атарнея. По приказу Гермия его слуги внесли в зал полный мех вина, положили его на пол, облили маслом, после чего желающие принялись состязаться в пьянстве, подобно тому как это делают крестьяне в День кружек[25]25
День кружек – один из дней праздника, который посвящался богу Дионису.
[Закрыть], – становились на скользкий и подвижный мех и пили вино. Болельщики считали выпитые кружки. Больше других – девять кружек – выпил сам Гермий. Лишь после девятой он свалился с меха на руки своих друзей, хохоча и выкрикивая слова, славящие Диониса. Вино из меха разлили в кратеры. И пир продолжался.
– Вот, – сказал Эсхин, который уже не пил и сидел грустный, опустив на грудь голову. – Так каждую ночь пируют афиняне. Пируют и плачут, вспоминая свою былую славу. Мы разбили персов, но они жестоко отомстили эллинам, натравливая одни города на другие. Междоусобные войны разрушили морской союз, разорили нас, ослабили, ничего не осталось от прошлого величия Афин. И теперь, пожелай того персы, они могли бы покорить нас и превратить в рабов. Мы же перед лицом этой угрозы бросаемся друг на друга, как собаки, а в промежутках пируем и плачем. Или философствуем. – Эсхин поглядел на Аристотеля. – Философия – то же пьянство, потому что отвлекает нас от главного – от работы по возрождению могущества Афин. Ни Спарта, ни Фивы, ни Коринф – никто не силен, все едва дышат… А персы мечтают о мести. И она придет, придет!
– Ты много выпил, – сказал Эсхину Аристотель. – Ты утопил в вине даже веселье…
– Нет, – возразил Эсхин. – Я не могу утопить в вине грусть, – продолжал он прерванную мысль. – Все здесь наслышаны об уме Филиппа. Многие пророчат ему славу объединителя эллинов…
– Слава Афин – Академия, – сказал Аристотель. – Весь мир знает о ней. Все умные правители стремятся учиться у Платона. И то, чего афиняне не добились оружием, они добьются умом и знаниями…
– Чудак! – захохотал Эсхин. – Чудак! И кто внушил тебе эту мысль?
– Платон, – ответил Аристотель.
– Платон? Он скоро сам убедится, как глубоко заблуждался. Прежний сиракузский тиран продал Платона в рабство. Нынешний же убьет его. Здесь все об этом говорят. Даже одного тирана не может покорить философия, а ты говоришь обо всем мире. Чудак!
Спевсипп вышел из дома Триферы вместе с Аристотелем.
– Завтра после полудня я жду тебя в Академии, – сказал он Аристотелю. – Через три дня я уеду в Сиракузы, чтобы быть возле Платона и помогать ему. Здесь же останется Эвдокс из Книда. Ксенократ также едет в Сицилию. Поэтому приходи завтра. Эвдоксу же не дано право принимать новых учеников. Таким правом после Платона владею лишь я один…
– Я приду, Спевсипп. Я готов хоть теперь следовать за тобой.
– Куда? – захохотал Гермий, который тоже вышел со Спевсиппом. – Куда следовать? Знаешь ли ты, куда мы идем?
– Нет, не знаю, – ответил Аристотель.
– Ты не слушай его, – сказал о Гермии Спевсипп. – Он много выпил и говорит чепуху. Приходи завтра после полудня. И тащи с собою весь свой скарб. Я найду для тебя место в старом гимнасии, если хочешь. Комнату для тебя и для твоего раба, – крикнул Спевсипп, уходя. – Если хочешь…
Спевсипп не сдержал слова и не встретил Аристотеля. Впрочем, на это была веская причина: купец, на корабле которого Спевсипп намеревался плыть в Сицилию, вдруг поднял парус и ушел из Пирея без Спевсиппа. Спевсипп помчался в Пирей искать новый корабль, который мог бы доставить его к Платону.
Обо всем этом Аристотель узнал от Гермия.
– Но ты не огорчайся, – сказал он Аристотелю. – Я покажу тебе твое жилье и познакомлю с Эвдоксом. Мы будем соседями, хотя у меня, кроме комнаты в гимнасии, есть дом в Афинах. Ты, наверное, знаешь: я из Атарне́я, что вблизи Скепсиса в Мизии. Эвбул, тиран Атарнея, мой друг. И было бы против правил приличия, как считают, впрочем, сами афиняне, если бы у меня не было дома… Но я больше люблю комнату в гимнасии, уверяю тебя. Ты в этом убедишься, живя здесь.
Эвдокс жил в доме Платона. Когда Гермий и Аристотель вошли к нему, он лежал на жестком полу и что-то писал на папирусе чернилами.
– Эвдокс, это Аристотель, – сказал Гермий, едва переступив порог комнаты. – Он сам тебе расскажет о себе, а пока знай, что Спевсипп знаком с ним и что по распоряжению Спевсиппа Аристотель будет жить здесь и слушать всех учителей, каких пожелает.
– Ты прочел, что написано над входом в старый гимнасий? – спросил Аристотеля Эвдокс.
– Да. Там написано: «Не геометр да не войдет сюда!» – ответил Аристотель.
– Назови мне священное число гарпедонаптов, – сказал Эвдокс.
– Три, четыре и пять, – ответил Аристотель. – Таково отношение сторон прямоугольного треугольника…
– Кто решил задачу удвоения куба?
– Архит из Тарента.
– Что он сделал еще?
– Он установил различие между прогрессиями, – ответил Аристотель, улыбаясь.
– А чему ты улыбаешься? – спросил Эвдокс.
– Упоминание великих имен приносит радость, – ответил Аристотель словами Платона.
– Хорошо. Если хочешь, можешь присутствовать сегодня на моей лекции по географии, – сказал Эвдокс. – Или выбери себе любого другого учителя…
– А теперь послушай, что я тебе посоветую, – сказал Гермий, когда они вышли из дома. – Сегодня ты устраивай свое жилье. Это первое. Потом я тебе покажу Академию я познакомлю с теми, кто здесь обитает. Иначе тебя постоянно будут беспокоить вопросы: что это? Кто это? Что там? Кто там? Не правда ли?
– Пожалуй, – согласился Аристотель.
– Вечером же я приглашен к юному Демосфену. Ты можешь пойти со мной.
Старый гимнасий был разделен на классы. Помещения же, которые прежде служили для хранения спортивных снарядов, оружия и местом отдыха учителей, теперь были приспособлены для жилья. Еще несколько домов было построено друзьями Платона. Они тоже предназначались для жилья и для занятий.
Некоторые из друзей и учеников Платона жили здесь постоянно. Другие – в Афинах: Академия находилась лишь в шести стадиях от Дипилона. Третьи, как Эвдокс и Гермий, бывали в Академии наездом.
– Сколько ты намерен пробыть здесь? – спросил у Аристотеля Гермий.
– Не знаю, – ответил Аристотель. – Может быть, всю жизнь: за пределами Академии нет ни людей, ни дел, которые влекли бы меня к себе…
– Счастливый, – сказал Гермий. – Ты счастливый. У меня же мой Атарней, куда я обязан вернуться. Каждый мой приезд в Афины раздражает Сузы и стоит нескольких доносов на меня Артаксерксу. Я никогда бы не вернулся в Атарней, когда б не эллины, которые там, в Атарнее, нуждаются в моей зашите. Да и мой друг Эвбул зовет меня, потому что стар уже. Дождусь Великих Панафиней и вернусь… А ты счастливый. Как ты сказал? «За пределами Академии нет ни людей, ни дел, которые влекли бы меня к себе…»
Они шли по тенистой платановой аллее, направляясь к Кефи́су – реке, которая протекала через рощу Академа. Гермий обнял одной рукой Аристотеля, вздохнул.
– Твой друг тиран? – спросил Аристотель.
– Да. Но слово «тиран» звучит здесь оскорбительно. Тиран сиракузский Дионисий Старший сделал это слово ненавистным для всех, кто любит Платона. Дионисий был грубым, жестоким и тщеславным человеком. И он ненавидел свой народ. Но были другие тираны, Аристотель. И ты, должно быть, слышал о Питтаке и Периандре, которых мы помним и теперь, причисляя к людям достойным и мудрым. А ведь они были тиранами, Аристотель… Все теперь в большой тревоге за Платона, – продолжал Гермий, когда они уже стояли на берегу тихой речки, берега которой поросли густой зеленью. – Спевсипп и Ксенократ торопятся к учителю, чтобы быть рядом с ним. Из Сицилии получены тревожные вести: Дионисий Младший изгнал из Сиракуз Диона, своего наставника и старинного друга Платона. Сейчас Дион в Италии. Платон же остался без защиты, враги Диона клевещут на него. И кто знает, чем это кончится… Видно, Дионисий Младший не далеко ушел от Дионисия Старшего, – он так же неверен и тщеславен, как и его отец.
– Что смогут сделать для Платона Спевсипп и Ксенократ?
– Они молоды и сильны. А Платон стар, ему уже шестьдесят. Будь у меня флот, я сейчас же двинулся бы к Сицилии… Философия не может, Аристотель, сделать ничтожного человека великим, жестокого добрым. Только доброго она может сделать великим…
Они осмотрели экседру – зал для занятий в доме Платона. Аристотель, который и прежде слышал о скромности великого философа, все же не мог не подивиться, как просто была обставлена его экседра: стол учителя, его кресло, за креслом на стене белая доска, перед столом – несколько рядов скамеек для слушателей.
Аристотель подошел к столу, посмотрел в окно. Там, за окном, стояла старая олива. Гермий потом утверждал, что этой оливе почти столько же лет, как и той, которая выросла на камнях Акрополя из жезла Афины.
– Афина подарила оливу, Посейдон – воду, Дионис – виноградную лозу, – сказал Гермий. – Но кто подарил афинянам философию? Сократ и Платон…
Они долго рассматривали клепсидру, которая будила по утрам обитателей Академии.
– Уже завтра ты услышишь ее голос – звук вот этих флейт, – объяснял устройство клепсидры Гермий. – Когда к утру наполнится вот этот сосуд, вода приподнимет поплавок и откроет клапан в другой сосуд, который пуст. Вода хлынет в него, вытесняемый ею воздух устремится к отверстиям флейт, и они запоют. И тогда вся Академия наполнится голосами. Как ты думаешь, куда прежде всего устремятся слушатели?
– В экседру, – предположил Аристотель.
– Нет, – засмеялся Гермий. – Нет! В трапезную, мой друг. Ибо и философы не могут жить без пищи… Кстати, здесь не едят мяса, спят очень мало, здесь не принято шуметь, суетиться. Здесь принято, мой друг, слушать учителей и заниматься науками в тишине. Прочие же радости – там, – махнул рукой Гермий, – в Афинах… Никому не возбраняется покидать Академию, когда вздумается, но не стоит этим злоупотреблять, если ты избрал своими наставниками муз.
Комната, которую занял Аристотель, была более чем скромна: одна кровать, одно окно, один ларь для хранения одежды, несколько полок, на которых стояла посуда. Была еще небольшая кладовка, в которую вела дверь из общего коридора.
– Хвала богам, – сказал Нелей, когда Гермий показал им кладовку. – Здесь будет мое жилье. Но куда мы денем Тиманфа?
– Он станет жить с поварами, – ответил Гермий. – Кстати, надо внести в казну Академии несколько драхм – за пищу, которую вы будете получать в трапезной. Казначеем у нас назначен Гипподам, архонтом[26]26
Архо́нт – здесь: глава учеников, который избирался в Академии каждый день.
[Закрыть] же с утра избран Лисий из Селинунта – ему и отдашь деньги…
И в Стагире было немало мест, где царила тишина. Но здесь тишина была особенной – величественной, торжественной. На равнинах тишина лежит, в горных ущельях таится, здесь же она стояла, как стоят вековые платаны, серебристые тополя, тенистые гиганты вязы, как стоит свет над колоннами и статуями, посвященными богам и героям.
И когда Гермий ушел, а Нелей принялся благоустраивать жилище, Аристотель вышел из старого гимнасия и долго бродил по роще в одиночестве. И было ему так хорошо и так легко дышалось, как никогда и нигде. Он чувствовал, что величие природы, которая окружала его, – в честь разума, в честь человеческой мудрости, избравшей местом своего обитания эту рощу. И торжественная тишина ее – тоже в честь разума. И удивительно чистый свет, который лежал на полянах, струился сквозь листья деревьев, ослепительно блестел на заводях тихого Кефиса – тоже в его честь. Быть может, даже сами боги – Геракл, Прометей, Эрот и Гефест, чьи статуи украшали сад Академа, пришли сюда, чтобы почтить мудрость великого философа. Только самого философа не было здесь. И это накладывало тень сиротливости на все, что видел глаз.
Он обошел гимнасий с другой стороны и стал за деревьями, вслушиваясь в голоса, доносившиеся из раскрытых окон. Там шли занятия. Аристотель выделил из всех голосов один, который был громче других, и уловил слова:
– Истина присутствует повсюду. Для извлечения ее нам не нужны ни мастерская, ни инструменты, ни свет, ни тьма, ни горные вершины, ни морские глубины. Истина не прячется от нас. Душой своей мы причастны к истине извечно. И правильным размышлением мы находим ее…
– «И правильным размышлением мы находим ее», – повторил вполголоса Аристотель. – «Правильным размышлением»…
Нет, в тот день он был еще далек от мысли, что со временем станет создателем новой науки. Но жила в нем уже, неосознанная тревога перед той пустотой, которую он всякий раз обнаруживал, когда его мысль устремлялась в тайну самого хода познания.
– «И правильным размышлением мы находим ее», – произнес он снова только что услышанные слова. – «Правильным размышлением»…
И Сократ много говорил об этом. И Платон в своих диалогах не раз повторял слова своего учителя. И все же тайна оставалась тайной. Впрочем, быть может, только для него, для Аристотеля? А здесь уже всё знают?
В тот вечер ему не хотелось идти в Афины, но он не мог отказаться от приглашения Гермия, не мог придумать веской причины для такого отказа. К тому же Гермий понравился ему. Не тем, что был красив, конечно, хотя Аристотель любил красивых людей. Прежде всего он понравился Аристотелю своим дружелюбием, откровенностью и сердечным участием в его судьбе. Позже Аристотель узнал, что Гермий старше его на четыре года, что у него есть приемная дочь Пифиада, по которой он скучает на чужбине. Узнал он о нем также много милых пустяков, которые сделали Гермия в его глазах еще более привлекательным.
Они направлялись в дом к Демосфену и снова попали на пирушку. Правда, она была скромнее той, на которой они были вчера у Триферы, и менее многолюдной. И не было здесь ни флейтисток, ни танцовщиц, ни многочисленных слуг.
Демосфен не был богат. Родители его умерли, когда он был совсем юн, опекуны же разграбили оставленное ему родителями наследство. Вид у Демосфена был болезненный, он почти не пил. Разговаривая, слегка заикался и нервно подергивал плечом. Но мысли его были четкими и касались, главным образом, одного: предательства, которое подготавливают Афинам крупные рабовладельцы, ростовщики и купцы.
– У них нет родины, – говорил он, – потому что они поклоняются не отеческим богам, а золоту. И тот, кто возьмет под свою защиту их богатство, станет их лучшим другом. Бедный и свободный народ – враг их. Они готовы предать народ ради сохранения своего богатства. И вот я гадаю, что произойдет раньше: народ прогонит своих грабителей или они предадут его? Мы чаще должны повторять слова Мильтиада, разгромившего персов при Марафоне: «От нас зависит, станут ли афиняне рабами или укрепят свободу…»
– Бедный Демосфен, – сказал Аристотелю Гермий, когда они возвращались в Академию. – Я предвижу, что судьба его будет печальной. Ведь надо помнить, что впереди светлых надежд идет темная сила. И вот светлые надежды эллинов – единство, добровольный свободный союз. Но впереди шагает темная сила, которая объединяет полисы в грозный и мрачный союз мечом и кровью. Зло, мой друг, всегда впереди, но ведь только из зла рождается добро. Конец трагедии – триумф побежденного, не так ли?
– Ты полагаешь, таков закон истории? – спросил Аристотель. – Ты полагаешь, что она совершается не по прихоти богов и полководцев? Разве не цари и стратеги ведут в бой войска? Разве не ораторы возбуждают в народе страсти? Разве не философы указывают государствам истинные пути?
– Истинные пути – это что? – спросил в свою очередь Гермий. – Разве не пути, которые определяет закон?
– Не закон, а мудрое решение.
– Мудрое? Объясни.
Они прекратили спор, потому что навстречу им из-за угла ближайшего дома вышла компания подгулявших эфе́бов. Они шумели, размахивали факелами. Кто-то прикрикнул на них с балкона, но в ту же секунду туда полетели камни.
– Плохи наши дела, если мы им не понравимся, – сказал Гермий. – Бежать же стыдно.
Один из эфебов тут же крикнул, увидев их:
– Вот подарок судьбы! Потрясем их!
Пьяные эфебы окружили Гермия и Аристотеля. Было их человек десять, не меньше. Во всяком случае, тех, в руках у которых горели факелы.
– Ни шагу друг от друга, – сказал Аристотелю Гермий. – Крепче прижимайся ко мне спиной. И не бойся! Конец подлинной трагедии – триумф побежденного!
Эфебы стали размахивать перед их лицами факелами, вызывая на драку, кривляясь и хохоча. Первым в бой вступил Аристотель – после того, как кто-то из пьяных ткнул его в живот чадящим факелом. Аристотель вырвал факел и, обжигая руки, ударил им обидчика. И тут эфебы двинулись со всех сторон, воинственно крича.
Потасовка длилась недолго. Едва в рядах эфебов образовалась брешь, Аристотелю и Гермию удалось сбить с ног нескольких нападавших, Гермий схватил Аристотеля за руку, и они со всех ног, осыпаемые градом камней, летевших им вдогонку, пустились бежать вниз но улице и скрылись за углом дома. Эфебы не преследовали их.
– Живы? – усмехнулся Гермий, переводя дух. – Ну и разукрасили же они нас.
Одежда, руки, лица – все было в саже. Порванный плащ Аристотиля волочился по земле. У Гермия из носа текла кровь.
– Завтра же принесем жертву богиням судьбы, – сказал Гермий. – Могло случиться так, что Эвбул лишился бы своего друга, а философия – Аристотеля… Хочется, конечно, чтобы миром правил прочный, незыблемый закон, но, кажется, им правит случай…
Они спустились к ручью, который журчал поблизости, и при свете луны умылись и постирали одежду.
– Тебе приходилось сражаться с мечом в руке? – спросил Гермия Аристотель.
– Нет. Но рука постоянно тянется к мечу, когда я вижу персов. И у афинян, кажется, разгорается воинственный дух, когда они вспоминают о Ксерксе. Я тоже думаю, Аристотель, эллины должны объединиться против персов. Мы – единый народ. У нас должна быть единая армия, единое правительство, единое государство.
– И единый бог?
– Почему бы и нет? Демосфен мечтает зажечь в народе сочувствие к своим политическим планам, разбить оковы праздности и самодовольства, возбудить в афинянах силы к противодействию тайным замыслам богатых. Увы, мой друг, ты слышишь, чем наполнена эта ночь – криками пьяных, храпом обжор, шепотом сластолюбцев. Всех обуяла жажда удовольствий, роскоши и игрищ. Кого воодушевят речи юного Демосфена?
– Тебе кажется, что в споре Эсхина и Демосфена победит Эсхин?
– Эсхин? Не знаю. Ты заметил, что он возлагает большие надежды на Филиппа?
– Да.
– Эсхин говорит: «Живи и жить давай другим, обстоятельства сильнее нас, нет смысла, подобно Демосфену, плыть против течения».
– О неизбежном никто не должен принимать решения, Гермий. Не следует полагаться также на случай. Но делать то, что в нашей власти, мы обязаны. И потому, кажется, более прав Демосфен, если судьба людей в их руках. Или же прав Эсхин, если судьба людей в руках богов…
– Теперь я вижу, что ты философ, – сказал Аристотелю Гермий. – Теперь я верю, что ты нашел свою дорогу, придя к Платону.
Они решили, что вернутся в Академию утром. На таком решении настоял Гермий. И Аристотель быстро согласился ним: стража у Дипилонских ворот в такой поздний вряд ли была бы довольна их появлением – и это первое, что остановило их. К тому же оба они – и Гермий, и Аристотель – чужеземцы, и это еще более разозлило бы стражу.
«Бродят здесь всякие пьяные метеки, не дают афинянам спать!» – такими, по мнению Гермия, словами встретила бы их у городских ворот стража.
Хотя они выстирали плащи, вид у них был довольно непривлекательный. К тому же плащ Аристотеля был разорван чуть ли не надвое. Привратник Академии непременно заметил бы все это. И то, что от них пахнет вином. И синяки на лицах. И стало быть, легко заключил бы, что ночь они провели беспутно, оскорбив тем самым правила, по которым живет Академия, где воздержанность, скромность – первые принципы поведения.
Обсудив все это, Гермий и Аристотель отправились и афинский дом Гермия.
– Впрочем, это не мой дом, – сказал Гермий, когда они были уже у ворот. – Здесь живут мои родственники. И перед ними не должно появляться в таком виде. Но я их кормлю, и они обязаны снести все неудобства моего ночного визита.
Гермий взял молоток и, улыбаясь, принялся колотить в доску ворот.
Они спали в одной комнате. Старая рабыня разбудила их с восходом солнца и сказала, что ванны уже наполнены горячей водой.
– Вот, – произнес Гермий. – Уже какое утро я не слышу, как поет клепсидра Платона. С той поры, кажется, как уехал Платон, – вздохнул он. – Никогда, Аристотель, не следуй моему примеру, хотя я и друг тебе.
– Обещаю, – ответил Аристотель.
