Текст книги "Тотем Человека"

Автор книги: Анатолий Герасименко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

'Лузер'.

'Лузер, да?'

'Да, именно так. Лузер. Тебе все поднесли на блюдечке, а ты это блюдечко прогадил'.

'Я не просил никакого блюдечка. Я – самостоятельный человек, взрослый. Хватит с меня твоей опеки'.

'Опе-еки?'

'Опеки'.

'Опе-е-еки?'

'Да, б…дь, опеки! Вот больше всего раздражают люди, которые сначала лезут со своим добром, когда не просят, а потом…'

'Опеки, значит'.

'…а потом попрекать этим добром начинают. Я просил в универ меня устраивать? Просил? Я бы сам пошел – туда, куда хотел. А не туда, куда ты…'

'Да иди ты в ж…у, придурок! одно слово – лузер. Хотел бы – пошел бы, какой разговор? В армии бы пару лет отчалил, как я, и пошел бы. Только тебя бы там в инвалида превратили'.

'Ничего. И пошел бы. Тебя же не превратили как-то. И меня…'

'Я – не ты'.

'Да уж. Это уж точно. Ты, б…дь, у нас орел-мужчина и вообще рэмбо хренов…'

'Не ругайся, сопляк'.

'Я ругаюсь? Это я еще не ругаюсь. А за сопляка ответишь'.

'Мне знаешь что? Мне просто жалко смотреть…'

'Катись со своей жалостью'.

'…смотреть, как вы живете. Вы же нищие. Динка себе и получше кого найти смогла бы'.

'Не лезь в мою личную жизнь'.

'Да очень на-адо. Очень надо лезть в ваши личные, э-э, грязные простыни'.

'Вот и не лезь. Сука такая'.

'И Динка твоя тебе под стать. Нашла себе принца на белом коне. А что, мужняя жена теперь, не шалава какая. Киндер-кирхен-кюхен'.

…Удар. Еще удар. Потом он ушел – ожесточенно шмыгая разбитым носом, оставив меня корчиться на полу: 'Бывай здоров, лузер'. Это было год назад. И только вчера он пришел ко мне пить мировую…

Пить мировую.

Подлец.

– А, м-мать, – сказал вдруг Боб. Он судорожно затормозил и выскочил на дорогу, позабыв закрыть дверь. Саша ахнула и тоже выпрыгнула из машины. Я отчаянно принялся озираться, стараясь увидеть, что же они там нашли. Потом увидел.

Джип привалился к фонарному столбу, похожий на раздавленное насекомое. Не на мелкую мошку, от какой остается только влажное пятно на обоях – на огромного черного жука, которому страшной силой вывернуло внутренности и расплющило блестящий панцирь. Подушка безопасности белым парусом наполняла кабину. Переднее колесо глядело из железного месива, как мертвый круглый глаз. Капот вздыбился и выпускал пар.

Джип был пуст.

Я трижды обошел его, двигаясь, как зомби из плохого фильма. Ноги не гнулись в коленях, руки искали, за что бы ухватиться. Потом сел на обочине. Затрясло. Боб и Саша подобрались с боков, взяли меня под руки и отволокли обратно в 'уазик'. Я не сопротивлялся. Мне хотелось выпить. Зверски. Прямо сейчас. 'Если их там нет, – думал я, – значит, оба живы. Если нет, значит, живы. Если нет, значит…'

Боб забрался на водительское сиденье. Саша села рядом со мной, аккуратно прикрыла дверь и затихла. От нее пахло духами. Дина пахла только собой, она сроду не пользовалась дезодорантами и духами, причем этот ее волшебный запах не был потной кислятиной, как у обычных людей – он благоухал, как винный букет, нежный и терпкий. Дина…

Черный, я убью тебя.

Я заставлю тебя пережить то, что пережил сам. Ты украл у меня Дину, украл часть меня самого. Я возьму клещи, Черный, и стану отрывать у тебя палец за пальцем, пока ты не поймешь, что это такое – потерять часть себя самого. Палец за пальцем, а, чтобы ты не истек кровью, я накалю клещи докрасна. Потом, когда у тебя не останется пальцев, я отрежу тебе нос и уши. Вот после этого мы поговорим на равных, Черный, проклятый вор.

– Тим, – сказал Боб.

Хотя, если подумать, кто мне позволит такое? Скорее всего, я просто изобью тебя до полусмерти. Изувечу, так, чтобы ты больше никогда не смог воровать чужих жен.

– Тимоха! – гавкнул Боб.

Или оставить все как есть? Ты попадешь в тюрьму, а в тюрьме свои законы. Там любят смазливых мальчиков. Пускай даже срок тебе выйдет небольшой, на твою долю хватит. А за тюремными воротами тебя будет ждать Стокрылый.

– Тим! – закричала Саша и затормошила меня, как куклу.

– Все, – сказал я. Саша еще раз тряхнула меня, так, что лязгнули зубы, и я торопливо добавил: – Все, честно. Больше не буду. Поехали уже куда-нибудь. Выпить охота.

– Тьфу на тебя, – сердито сказала Саша. – Напугал.

– С ним уже не в первый раз так, – сообщил Боб. – Наверное, ему, правда, лучше рюмаху хлопнуть.

– Ну так поехали, – сказала Саша нетерпеливо. – Сядем где-нибудь, выпьем. Заодно протокол тебе составим, я помогу.

Боб цыкнул зубом:

– Ладно. Прорвемся…

Нам не сразу удалось отъехать от места аварии: машины, которые проезжали мимо, замедляли ход, и от этого образовалась небольшая пробка. Сквозь стекла автомобилей было видно, как водители разглядывают изуродованный джип – до хруста выворачивая шею, со смесью интереса и отвращения на лице. И радости, гадкой радости. Не моя машина стоит, обняв железным телом столб, не моя кровь застывает на лобовом стекле, не меня сшивают по частям в реанимации. Люди. Простецы. Пожалуй, верно учит Поток: нет ничего хуже, чем быть человеком. Ни один зверь не способен наслаждаться чужим горем.

– Тим, не молчи, – сказала Саша.

– Я вот думаю, а может, эти ребята из Потока не такие уж дураки, – сказал я. – Может, они в чем-то правы.

– Правы насчет чего? – спросил Боб. – Насчет того, что все люди – сволочи, или насчет того, что надо поскорее сдохнуть?

Я улыбнулся и кивнул:

– Да, глупо звучит. Но все равно.

– В любой религии можно что-то хорошее найти, – осторожно сказала Саша.

– Поздравляю, – со смешком произнес Боб. – Ты на верном пути. Косичка у тебя уже есть. Осталось только в ихнюю секту записаться. Только на оргии я тебя не пущу, даже не надейся.

– Да вранье все это, про оргии, – с внезапным раздражением сказала Саша. – У них там лекции читают, тренинги какие-то устраивают.

– Во-во, – сказал Боб. – Тренинги.

– Иди нафиг, – сказала Саша.

Это было странно и для нее нетипично. Боб часто подтрунивал над женой, а Саша терпеливо сносила его шутки. Сейчас что-то пошло не так. 'Чем бы их отвлечь', – подумал я. Тут очень кстати вспомнилось то, что давным-давно не давало мне покоя. Была не была. Если сейчас не спрошу, потом точно не смогу. Заодно ссориться перестанут.

– Саша, – спросил я, – а что у тебя за работа?

Она удивленно на меня посмотрела.

– Я никогда не говорила, что ли?

– Нет.

Они с Бобом переглянулись. Саша пожала плечами.

– Я психолог, – сказала Саша.

– Ну-ну, – заметил я, слабо улыбаясь.

– Да скажи ему, – махнул рукой Боб.

Саша вздохнула.

– Я работаю с хинко, – сказала она. – Ищу сильных, тех, кто может нам помочь. Ищу тех, у кого необычные, редкие способности. Кого найду, с каждым беседую, приглашаю с нами сотрудничать. Многие идут навстречу. У нас платят хорошо, соцпакет, льготы…

Вот оно как. Значит, в органах про хинко знают все подряд. Или все, кому положено – это, в общем, одно и то же. Нет, я подозревал, конечно, что наше существование – не такая уж тайна за семью печатями. Но все равно приятней думать, что о тебе знают только такие, как ты. Ну, и некоторые простецы, кто побогаче да повлиятельней. Да, Милон Радович, вы, как всегда, оказались правы. Как вы говорили тогда? 'Притворяйтесь людьми. В гибкости – сила. Будьте людьми внешне, внутри же храните свою природу. Если о нас станет известно простецам, простецы сживут нас со света, потому что привыкли уничтожать все, что не похоже на них. Будьте незаметными, прячьтесь в траве, спасайтесь на ветвях деревьев. Жизнь наша – тайна, и потому в тайне – наша жизнь…' Был вечер, и часы, отведенные на урок, давно прошли. За окном было мокро и тоскливо (как теперь), а он все говорил и говорил, уставив взгляд на сцепленные пальцы, и мы слушали. Мы, конечно, тогда ничего не понимали. Но слушали. Потому что было невозможно, нельзя было даже представить себе, как это: не слушать, когда говорит Милон Радович. У каждого котенка, у каждого щенка – у любого маленького хинко, который смотрит на мир непривычными, человеческими глазами – есть учитель. Должен быть учитель. Потому что иначе ты свихнешься, не успев получить паспорт. Ты боишься людей, с трудом отвечаешь, когда они с тобой заговаривают. Тебя тянет к кошкам. Ты любишь свернуться клубком и спать при свете, любишь вылизывать руки, тебе снятся сны, где ты – вовсе не ты, а прекрасное существо с зелеными глазами и мягким мехом. Эти сны не отступают и наяву. Ты умеешь издавать ни на что не похожие звуки, сам не понимаешь, как, но умеешь. И еще: твоим близким всегда везет… Родители сперва умиляются и сюсюкают, слушая твои рассказы о прошлой жизни. Это – в пять лет, в шесть. Потом – смеются, уже немного тревожно, уже нерадостно. Это – в восемь лет, максимум, в десять. Потом настает время первого визита к детскому психологу. Потом… если повезет, тебя найдет учитель. Я успел пройти почти все стадии, когда меня отыскал Милон Радович. Вычислил каким-то, одному ему ведомым способом очередного странного ребенка в школьном стаде, выждал время, угадал момент и открыл истину. Не всем везет так, как повезло мне.

Чему учат наши учителя? Слушать голос Тотема, конечно же. А еще они учат выживать, таиться, прятаться в мире людей. Не бояться себя, не бояться других, искать себе подобных. Учат – быть счастливым. Эх, Милон Радович, Милон Радович. Старый серб, занесенный судьбой в Россию. Старый кот, который так здорово умел притворяться человеком. У него были ницшеанские усы, сплошь серебряные, и молодые зеленые глаза с желтой искоркой. Сколько прошло, как его нет? Да, точно. Семь лет, семь с половиной. Мне тогда было восемнадцать, Черному – двадцать один. Черный ведь тоже был его учеником. Тропа…

Жизнь наша – тайна.

Внезапно я догадался.

– Так это ты разговаривала с Диной, когда ее к вам вызывали?

– Конечно, я, – кивнула Саша. – Работа у меня такая. Я, честно говоря, думала, что она тебе говорила.

– Вот почему она так легко смогла отказаться, – пробормотал я. Дина мне ничего об этом не рассказывала. Саша нахмурилась:

– Мы, как бы, никого сотрудничать не заставляем. Никогда.

Боб, налегая плечом, повертел ручку на двери. Опустив стекло насколько возможно, он закурил. В машине с открытым окном стало шумно и холодно, салон наполнился смесью табачного дыма и бензиновой гари.

– Я вот думаю, – сказал Боб, выпуская дым в окно, – что ж им так не везет-то.

Пепел сорвался с кончика сигареты и метелью закружил по салону. Несколько пепельных снежинок упало на рукав, я смахнул их, и они размазались по ткани, оставив следы, похожие на кометы. Боб, зажав сигарету в зубах, принялся перечислять:

– Сначала куртку с Черного сняли – раз. Вместе с паспортом. Потом Черный с Диной каким-то образом Копайгоре попались. Это уже два. То, что он их первому встречному на руки сдал, я даже не удивляюсь, Копайгора всегда без мозгов был. Но это, я считаю, третий случай, когда им очень-очень сильно не повезло. Притом, что оба – кошки. Пара кошек при обоюдном согласии – это генератор везения.

'Значит, у них не все гладко, – с безумной логикой подумал я. – Дина, золотце мое. Ни хрена она ему не дарит, только вид делает. Опомнилась…'

'Ну-ну, – сказал голос в голове. – Сам-то в это веришь?'

– И машина разбилась, – задумчиво проговорила Саша.

– Во! – сказал Боб. – Четыре. Слишком уж много несчастий на них валится. Такое впечатление, что им как будто кто-то специально удачу понизил. Правда, я у Тимки спросил – он сказал, что такого не бывает.

Саша поджала губы и, похоже, собралась что-то сказать, но в этот момент у Боба зазвонил телефон.

– Да! – сказал Боб в трубку. – Чего хотел?

Ему ответили, и Боб дернулся в кресле, точно хотел обернуться, но застыл на полдороге.

– Иди ты, – сказал он. – Где? Тю. Так это ж рядом…

Боб, ухом прижав телефон к плечу, завертел руль так, что 'уазик' накренился, словно попавший в бурю пиратский бриг. Сзади яростно засигналили.

– И что сделали? – продолжал Боб. – Да ну? Сильно? А ты?

Голос в трубке виновато квакнул.

– Понятно, – сказал Боб. – Дубина ты, и больше ничего. Ох, доберусь я до тебя… Значит так, сейчас вызывай всех, кто у тебя там рядом. Оцепляйте здание, внутрь – ни шагу, понятно? Ждите меня, скоро буду. Если они опять уйдут, меня дожидаться не надо. Сам возьмешь у кого-нибудь пистолет и застрелишься. Все, конец связи.

Мы с Сашей сидели, вцепившись в дверные ручки.

– Я же говорил, что им не везет, – сказал Боб и бросил машину вперед так, что меня вжало в сиденье.

– Что с Диной? – спросил я.

Глава 6
Так мне и надо

Рана была длинная, грязная и на вид довольно глубокая. Крови, против ожидания, текло совсем чуть-чуть. Но все-таки она текла, сочилась из пореза, как вишневый компот из трещины в банке. Рукав рубашки стоял коробом, на ткани кровь быстро засыхала. Черный морщился, но молчал.

Дина надорвала у плаща подкладку и, зубами отделив полосу узорчатой материи, крепко перебинтовала руку Черного. Повязка вышла лохматая, но аккуратная. Во всяком случае, на ней не спешила расползаться краснота. К тому же, подкладка была узорчатая, так что Черный походил теперь на хиппи, который носит на запястье цветастую феньку. Дина хотела оторвать еще кусок, но побоялась: тогда станет заметно, что с плащом неладно. Им еще повезло, что у Черного была темного цвета рубашка, из-за чего кровавый рукав казался просто перепачканным городской грязью.

– Ну, что теперь делать будем? – спросила Дина. Проклятый дождь лил пуще прежнего, за ворот текло, и единственное обстоятельство, которое немного утешало – то, что удалось оттереть руки о мокрую траву.

Черный стал хлопать по карманам в поисках сигарет.

– Не знаю, – сказал он.

Дина огляделась. Они с Черным сидели на автобусной остановке неподалеку от того места, где разбился угнанный джип. Мимо проносились окутанные брызгами машины. Воздух пах озоном и сталью. Последние крохи везения, похоже, ушли на то, чтобы выбраться из аварии без единого синяка. Правда, Дина едва не задохнулась, барахтаясь под исправно надувшейся подушкой безопасности, но кому какое дело. 'Сижу здесь, как пугало, – отстраненно подумала Дина. – Кошка, которая ходит сама по себе – это кошка, которая никому не нужна. Бедный Тимка. Бедная я. А ведь как все начиналось'.

– Макс, – позвала она.

– М-м, – откликнулся Черный.

– А что ты хотел сказать, когда говорил, что не один раз выиграл?

Черный опустил руки между колен.

– То и хотел, – произнес он, разглядывая трещины в асфальте, – что не один раз выиграл, не только вчера.

– А когда еще?

– Какая разница, – раздраженно сказал Черный.

– Нет-нет, – сказала Дина терпеливо. – Разница очень большая. Понимаешь, какая штука, милый. Если ты выигрывал раньше, значит, тебя кто-то накачивал. Причем, неплохо так накачивал, получше меня. Что ж ты меня-то с собой взял, раз у тебя еще кто-то есть?

– Да ну, киска, – сказал Черный со смешком. – Никого, кроме тебя, у меня нет. Только ты мне и дарила.

– Вот как, – сказала Дина и покачала ногой. Туфли хорошие были. Теперь только выбросить… если, конечно, мне когда-нибудь понадобятся новые туфли. – Вот как. И когда же это было? Когда я тебе в казино играть помогала?

– Слушай, ты чего, а? – измученно спросил Черный.

– Давай-давай, – поддержала Дина. – Вспоминай.

– О, блин, – сказал Черный и подергал себя за волосы, что было у него признаком смущения. – Да так и не вспомнишь.

– Именно, – сказал Дина. – Я, например, вообще не помню.

– Ну, знаешь, как бывает, – буркнул Черный, – порезвились, поигрались… Потом – ты к мужу, а я, э-э, того… В казино, вот.

Дина по-прежнему смотрела на носки туфель, грязные, измятые, поцарапанные. Теперь понятно, почему он так часто приглашал ее к себе последнее время. Она-то, дура, думала, что желанна. Она-то, идиотка, надеялась, что их чувства вошли в новую фазу. Она так обрадовалась, когда он предложил ей встречаться не раз в неделю, как раньше, а раз в три дня…

– Ты что же, – голос крошился, как мартовская сосулька, – что же, со мной только из-за накачки спал? Да?

– Не говори ерунду, девочка, – миролюбиво сказал Черный. – Давай лучше подумаем, как отсюда выбраться.

– Скотина, – сказала Дина и отвернулась.

Прошла минута.

– Между прочим, ты, когда трахаешься, то накачиваешь гораздо меньше, чем когда просто обнимаешься, – сказал неизвестно зачем Черный.

– Ну, извини, – проговорила Дина. – Предупредил бы, я бы постаралась.

Черный помолчал еще несколько минут.

– Ладно, – сказал он. – Прости, если что. Я поехал.

– Куда это? – спросила Дина.

– У меня друг в Янино живет. Сейчас мне отсидеться надо где-нибудь, а у него на даче как раз нет никого. Поеду. Бывай, киска. Прости еще раз.

Он встал, пошатнулся и, выйдя к самой кромке шоссе, выставил руку.

'На жалость давим, – подумала Дина. – Ну-ну'.

– Макс, не дури, – сказала она. – Слышишь?

Черный, не оборачиваясь, тянул руку. Машины неслись мимо, не сбавляя скорости. Один раз его окатило водой по пояс.

– Макс, – позвала Дина. – Давай уже сдадимся Тимке и Боре. Ничего они с нами не сделают. Куда ты теперь, без паспорта, раненый? Еще бандюги эти тебя искать будут.

– Нормально, – сказал Черный громко. – Перебьюсь. А Тимка на меня зол. Небось, спит и видит, как бы отыграться. Да его псы-дружки в два счета мне какое-нибудь дело пришьют. Похищение людей. То есть тебя. И пойду зону топтать. Не-е, хрена лысого. Как поутихнет все, рвану в другой город, авось пройдет невезуха. Наиграю денег, сделаю новый паспорт. И в Ирландию. Устроюсь – черкну письмо, захочешь – приедешь. А пока… пока иди-иди к своему Тимке. Сам выкручусь, без тебя. И так ты со мной дерьма наелась.

Он наконец соизволил обернуться. Все-таки он был красавцем, высокий, черноволосый, сероглазый, с этой его ухмылкой, будто серпом подрезающей сердце… Дина вздохнула, встала и подошла к Черному.

– Садись, – велела она. – Сама голосовать буду.

Черный не стал ломать комедию и сел на скамейку. Вернее, упал: все-таки, он потерял порядочно крови. Дина набросила на лицо упругую от дождя прядь, слегка выставила бедро и отвела руку.

Скрипуче затормозила синяя 'копейка'.

– Эй, красавица, – окликнули изнутри. – Далеко едем, слушай? А джигит твой тоже едет или так, бесплатно сидит?

Дина нагнулась к окну. Она знала, что сейчас ее грудь почти полностью видна из выреза кофточки; что взгляд исподлобья выходит трогательный и вместе с тем немного развратный; что, если улыбнуться пошире, то можно показать, какие у нее ровные-ровные зубы; и что…

– Здравствуйте, – сказала она, солнечно улыбаясь. – Вы извините, у нас беда случилась. Ограбили. Выручите, а? До города доехать надо.

Водитель – черноглазый, пышноусый – потер коричневой рукой коричневый подбородок.

– А далеко вам? – спросил он. – А то смотрите, недавно подвозил один вот тоже двоих, там мальчик и девочка был, так девочка ему песни пел пока, мальчик все деньги из бардачок украл. А?

– Да что вы, – сделав серьезное лицо, сказала Дина. – Нам бы до города только.

Водитель побарабанил пальцами по рулю.

– Ай, слушай, садись, – сказал он. – Только у меня там помидоры, на задний сиденье.

– Вот спасибо! – обрадовалась Дина, еще раз улыбнулась и махнула Черному.

На заднем сиденье действительно был ящик с помидорами. Черный сел слева от ящика, Дина – справа. Водитель включил радио. Сын Востока слушал музыку, которую в России принято называть шансоном. Копейка прокашлялась, затряслась и, покачивая боками, отчалила от остановки.

– Ты с ума сошла, – шепнул Черный на ухо Дине. – Что это за катафалк?

– Спасибо скажи, – также шепотом откликнулась Дина. – Он нас бесплатно до города довезет.

– Здравствуй, дорогой! – рискованно обернувшись, сказал Черному водитель. – Куда едем, да?

– Добрый день, – вежливо сказал Черный. – До Колтушского шоссе, если вас не затруднит.

– До Колтушского! – сказал водитель, совершая округлое движение растопыренной пятерней. – Слушай, сначала девушка сказал – до города. Я смотрю, люди совсем устали, наверное, беда. До города, хорошо, до города. А ты – до Колтушского. Это же сколько переехать надо!

– Ну, до города, – казал Черный. – Тоже замечательно, спасибо, будьте здоровы, пожалуйста. Дина пихнула его в бок. Черный реагировать не стал.

– Ладно, – помолчав, сказал водитель. – Говори сразу, куда надо. Вон рука совсем плохо, вижу.

– Надо в Янино, – сказал Черный негромко.

– Янино, хорошо, Янино, – согласился водитель, энергично кивая и глядя на дорогу. – Я так считаю, помогать друг другу надо. Если люди помогать друг другу не хочет, тогда сразу война начнется. Когда война бывает, так это значит, что люди совсем совесть потерял, Аллаха забыл. А помогать надо, знаешь, так: захотелось помочь – сразу помогай, не думай. У тебя рука весь кровь грязный, возьми в аптечке бинт есть, перекись…

– Спасибо, – сказала Дина. Ей отчего-то захотелось плакать.

– Э, красавица, – сказал грустно водитель. – Спасибо Аллаху скажешь. За вами гонится кто?

– Не должны, – сказал Черный, который уже разыскал аптечку и теперь рылся в ней.

– Ну и хорошо, – сказал водитель. – Покажешь, где это твое Янино-манино.

– Вы, где Колтушское, знаете? – спросил Черный.

Водитель кивнул:

– Знаю, как не знать? У меня в Колтушах брат живет, езжу туда, на выходные езжу, у него детишки малые, навещаю племянники, знаю Колтушское, как не знать.

– Вы до Колтушского, если не трудно, довезите, – попросил Черный. – Там немного проехать, я покажу.

– Договорились, – сказал водитель задумчиво. – Только через город поедем. Много-много времени меньше через город.

– А почему не по объездной? – спросила Дина. – Я думала, по объездной времени меньше.

– Объездная ремонт идет, – лаконично ответил водитель.

Дина кивнула, хотя ей вовсе не улыбалось ехать через город. В городе были гаишники, которые, остановив грязную 'копейку', получили бы, кроме легкой добычи в лице черноусого кавказца, еще и окровавленного пассажира без паспорта. Но вокруг уже плыли айсберги новостроек, змеились дорожные развязки, становился многоводным поток машин: начинался город. Вдруг мигнули огоньками фонари над дорогой, затеплились желтым светом, а затем ярко вспыхнули все разом, словно на праздник. 'Поздно уже', – подумала Дина. Июньский вечер казался из-за дождя неуютным, сиротским, и ей до слез захотелось очутиться дома. Только, если раньше вернуться не позволяла гордость, то теперь – вина и страх перед Тимом. 'На помойке сдохну, – пронеслось в голове. – Как в прошлый раз. Все повторяется, так мне и надо…' Правда, сейчас никакой помойки не было, был только старый автомобиль, пропахший запахом овощного базара, но теплый и уютный. Так что Дина заставила себя успокоиться. И оставалась спокойной целых двадцать минут.

'Копейка' заглохла, когда они ехали по незнакомому проспекту в безлюдном промышленном районе. Все произошло очень просто. Остановились перед светофором, и двигатель потерял сознание. Водитель молча, без брани и междометий, принялся терзать стартер, но машина только жаловалась тихонько. Видно, такое случилось не в первый, не в десятый и даже не в сотый раз. Потом кавказец бросил: 'Пять минута подожди' и выскочил из машины. Он поднял капот, принялся там негромко чем-то позвякивать, причем по салону 'копейки' потек приторный химический запах.

– Приехали, – негромко сказал Черный.

– Сейчас поедем, – успокаивающе сказала Дина. – Видишь, он знает, что делает.

– Даже я знаю, что он делает, – сказал Черный. – Он пытается оживить труп.

– Ну, ничего, ничего, – сказала Дина. – Оживит как-нибудь.

Черный закончил протирать руку ваткой, смоченной перекисью. Рана выглядела неплохо. Края были ровными, кровь остановилась.

– Забинтуй снова, – попросил Черный.

Дина взяла брусочек бинта и принялась обматывать руку.

– Знаешь, – сказала она, – ты тогда, утром, сказал, что я вполсилы работаю.

– Ничего я не говорил, – перебил ее Черный, но Дина покачала головой:

– Неважно. Говорил, или собирался сказать… Неважно. В общем, я тебе клянусь: сильнее, чем сегодня, я еще никогда не дарила.

Черный задумался. Дина закончила бинтовать руку и завязала концы бинта одноухим узлом. Она поискала, куда бы сунуть прежнюю повязку – пропитанную кровью тряпку, лоскут, оторванный от подкладки плаща – и, не найдя, брезгливо затолкала в карман.

– Тогда в чем дело, а? – спросил он. – Ведь нам не просто не везет. Мы будто… не знаю, будто проклятие какое-то на нас. Вон, драндулет этот поймали – и тот сломался.

Дина обняла Черного, приложила ухо к его груди. Было очень неудобно сидеть вот так, изогнувшись. Дина понимала, что сейчас она выглядит не как великолепная кошка, а как теленок, жмущийся к матери. Но ей хотелось быть поближе к Черному.

'Возлюбленный, возлюбленный…'

– Все будет хорошо, – сказала она. – Наверное, это я во всем виновата. Наверное, я слабее стала, вот и все.

'…Краток наш век, и жестоки враги наши…'

Ей не давала покоя одна мысль. Мысль эта металась в голове, словно оса, попавшая в пакет со сластями, настойчиво, яростно, неустанно. Дина понимала, что, если дать мысли вырваться, начать ее думать по-настоящему, то она отравит ядом все вокруг. И Дина старалась не думать. Но не думать получалось все хуже и хуже.

Мысль была такая: 'Мы прокляты'.

Теперь, когда Черный сказал о проклятии, Дине стало страшно. Оса нашла в пакете крошечную дырку и теперь вовсю работала челюстями, чтобы ее расширить. Можно было надеяться, что Дина просто не могла накачивать никого, кроме Тима. Как-никак, он был ее первым и единственным партнером, если не считать Черного. 'Импринтинг, вот как это называется, – думала Дина. – Просто я зациклила свой дар на Тимке и слабею вдали от него. Как сказочный герой, который брал силу из земли. Подняли его над землей – стал слабее ребенка'. С другой стороны, Черный тоже больше не мог дарить, потерял свои способности. Теперь, как Черный с Диной ни старались, сколько нежности ни выливали друг на друга, результат был один. Сначала – легкое везение, потом – беспросветная полоса неудач. А Черный вряд ли страдал от импринтинга на Тима. За последний год бывшие друзья ни разу не встретились

'Мы прокляты', – невольно подумала Дина еще раз. Мысль была глупая, но все объясняла. К тому же, как ни крути, они заслужили проклятие. Дина предала мужа, Черный увел жену у друга. Они поступили плохо и теперь за это расплачивались. Вернее, они поступили так, как им хотелось. 'Слушая Тотем, поступишь верно', – подумала Дина. Эти слова знал любой хинко, но теперь Дине вспомнился бритый бандит, и слова вместо успокоения принесли ужас.

Металлическое звяканье под капотом прекратилось. 'Сейчас поедем', – решила Дина, и ужас отступил. Не было никакого проклятия, не было возмездия. Просто загадочное, священное умение повышать удачу имело свои загадочные законы, которые трудно было постичь человеку. 'Сейчас поедем', – подумала Дина опять, и ей стало легче.

– Не двигайся, – пробормотал Черный и пригнулся. – Главное, лицо не поднимай. Толь-ко-не-дви-гай-ся…

Дина застыла, вжавшись в сиденье, спрятала лицо у Черного на груди, но краем глаза все равно увидела, как водитель растерянно потирает руки, черные от машинной смазки, и, неистово дергая головой, что-то отвечает огромному милиционеру. Тучному, седоватому милиционеру, который даже спиной умудрялся излучать уныние и покорность судьбе.

– Это он, – прошептала Дина. – Смотри, Макс, это же он! Что творится, а?

– На пол, – обронил Черный. – На пол, может, не увидит. Живо!

Они полезли вниз, пряча руки и ноги под сиденья. Была надежда, что все обойдется, надежда маленькая и слабая, но вполне оправданная: стекла 'копейки' чернели глухой тонировкой, так что с улицы нельзя было разглядеть, что творится в салоне. Прямо перед лицом у Дины оказался вонючий темный комок, в котором она с омерзением признала тухлый помидор. Черный, ворочаясь, крепко стукнул ее ногой по затылку, после чего они затихли, и стали слышны слова:

– …Регистрации нет, небось, еще и документов нет на машину.

– Есть документы, регистрация есть, все есть.

– Показывай. Гм, да. Так, ладно. Что в багажнике, открывай багажник.

– Там помидоры, в багажнике, – ответил водитель дрогнувшим голосом, – помидоры-момидоры племянникам везу…

– Открывай, – велел сержант Копайгора, который непостижимым образом оказался здесь, на перекрестке в тот самый момент, когда заглохла проклятая 'копейка'. Две пары ног зашаркали от капота к багажнику. Машина вздрогнула, раздался скрип.

– Помидоры-момидоры, – передразнил водителя Копайгора. – Ну, хорошо. Что в салоне, покажи, и можешь ехать.

– А нет ничего в салоне, тащ-сержант, – скороговоркой зачастил водитель. – В салоне только помидоров ящик еще, больше нет ничего, тащ-сержант.

– Да как ты меня заколебал своими помидорами, – задумчиво сказал Копайгора. – Хорошие хоть везешь, не гнилые?

– Не, не гнилой, первый сорт!

– Показывай, – решил Копайгора. – Может, куплю у тебя пару килограммов, хе-хе.

– То племянникам, тащ-сержант, то не продается, – слабо запричитал водитель, уже понимая, что пропал.

– Племянникам в багажнике два ящика, да еще в салоне ящик, – хохотнул мент. – Во нарожали, а. Давай, дверь открой, покажешь.

– На х…й, – сказал Черный. – С меня хватит.

Дина забилась, пытаясь высвободить руки, а Черный не спеша встал, с хрустом перекинул голову слева направо и вышел из машины. Обмирая, Дина видела в тонированное окно, как Черный подошел к милиционеру. Копайгора еще не узнал Черного – только удивился, вероятно, что из машины вылез высокий человек, которого там раньше не было видно, и что этот человек не похож на кавказца. Затем по лицу Копайгоры прошла рябь понимания, и тут же Черный, шагнув вперед, выстрелил кулаком менту в челюсть. Копайгора, одной рукой держась за багажник, а другой размахивая, попятился и сел на карачки. Черный, подскочив ближе, с тошнотворным звуком влепил ему опять, куда именно, Дина не разглядела, потому что в это время боролась с замком двери. Черный открыл дверь, схватил Дину за руку и потянул прочь от машины. Дина оглянулась и увидела, что Копайгора бежит следом, но как-то неохотно, словно боится догнать. Еще через мгновение она заметила, как Черный что-то прячет под рубашку. Что-то небольшое, увесистое, с рифленой рукояткой.

– Ты пистолет у него забрал? – выдохнула она. – Пистолет? Зачем?

Черный не ответил. Бежать ему было трудно, он несколько раз споткнулся. Свернув за угол, Черный и Дина оказались в тихом переулке, который впереди эволюционировал в тупик. Справа была высокая кирпичная стена – изъеденная временем, без единого окошка. Слева с тупым самодовольством стоял бетонный забор. Черный подбежал к этому забору, подставил руки замком и велел Дине:

– Лезь.

– Туда? – ужаснулась Дина, но Черный закивал:

– Туда, туда, давай, он уже сейчас нас догонит, перелазь, ради Тотема.

Дине оставалось только подчиниться. Она вскарабкалась на бетонную плиту, оказавшуюся неожиданно узкой и скользкой от дождя и, задержав дыхание, спрыгнула вниз. На груду битого кирпича.