Текст книги "Застолья со звездами"

Автор книги: Анатолий Баюканский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК С МАЛЕНЬКОГО ОСТРОВА (ВЛАДИМИР САНГИ)

Россия, остров Сахалин

Однажды я получил бандероль из Москвы. Вскрыл ее. Первым делом увидел красочную открытку с видами севера, на рогах крупного оленя красными буквами было написано: «Приглашаю». Здесь же была довольно толстая книга избранных сочинений В. Санги. И на первой странице дарственная надпись: «Дорогому другу Толе Баюканскому. Эту книгу я посвятил своему сыну Позвейну».

Еще на первом этаже я услышал характерные звуки шаманского барабана и удары бубна. Дежурный милиционер подмигнул мне: «Гуляют ребятишки».

Едва вошел в распахнутую настежь дверь, как меня закружил, ослепил север, наш Крайний Север. Разноцветье национальных костюмов, крики чаек, хохот. Такого праздника я больше никогда в жизни не видел. В большой комнате были накрыты столы – северное разносолье: миски красной икры, горы рыбы – кеты, палтуса, чавычи, моченая брусника с бамбуком, бутылки самой замысловатой формы. Гости почти все были в сборе. Слышалась негромкая разноязыкая речь. Там, в прихожей, встречали гостей, а тут ждали появления виновника торжества. Он появился в звериной шкуре, в накинутом поверх малахае, на ногах – оленьи торбаза, в руках остро заточенное копье. На груди связка медвежьих шаманских зубов.

Вопль восторга прокатился по залу. Сплясав ритуальный танец с выкриками: «Это птенчик, это птенчик крыльями затрепетал», – Владимир скинул малахай, счастливо засмеялся, и праздник начался.

Я заметил, что за столами не было ни одного московского писателя, ни одного члена правления, ни одного сотрудника Совета Министров. Из «европейцев» он пригласил всего трех – своего шофера, хозяйку парижского издательства и вашего покорного слугу. Остальные тридцать пять человек были северяне, специально прилетевшие и приехавшие на его пятидесятилетие из самых немыслимо далеких окраин России. Рядом со мной был подарочный стол.

О, Господи! Каких драгоценных подарков на нем только не было – серебряные блюда, национальные костюмы, золотые кубки.

Изобретательный юбиляр построил торжество так, что больше говорил о каждом из гостей, чем о себе. Давал как бы самую лестную характеристику человеку, потом предоставлял слово для приветствия. Представляя меня, Владимир сказал коротко и емко:

– Толя Баюканский – очень хороший человек, однако, милый моему сердцу. Первый мой наставник, учитель, первый настоящий журналист и писатель, каковым он останется навсегда в моем сердце…

«ПОМНИШЬ, МАМА МОЯ, КАК ДЕВЧОНКУ ЧУЖУЮ…»(НИКОЛАЙ ДОРИЗО)

Абхазия, Пицунда

Жареные черноморские бычки были великолепны. Вино «Букет Абхазии» – тем более. Друзья-грузины натащили всякой зелени, все это вывалили на прибрежной гальке реки Бзыбь. Хозяин, он же наш тамада – Гиви, водитель Дома творчества, раздал нам удочки и предложил потаскать из горной реки форель, которая посверкивала между камнями мелководной реки. Примерно час мы провели в нетерпеливом ожидании, «когда клюнет», но абхазская форель знать нас не желала.

Позже оказалось, что это главный наш гость – московский поэт Николай Доризо – договорился с Гиви устроить нам «козу». Пока мы удили форель, они накрыли на стол.

– Эй, дорогие! – позвал нас Гиви. – Сюда, пожалуйста. Давайте улов. Что, нет форели? Вай, вай! – он схватился за голову, но тотчас лицо его стало веселым. – Смотрите, как ловить нужно! – прошел метров десять, закинул удочку и… вытащил… бурдюк с вином, потом сделал второй замет – и на брезенте появились чуть остывшие шашлыки.

Вино охладили в ледяной горной речке, шашлыки, наоборот, подогрели, и Гиви пригласил всех к трапезе в честь приезда дорогих гостей. Доризо он уважал издавна, а я привез ему импортную леску, о которой Гиви давно мечтал.

После третьего стакана Гиви встал во весь свой могучий рост и, наполнив рог, громко прочел: «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую я привел к тебе в дом у тебя не спросив…».

Потом мы дружно пели «Улица Садовая, скамеечка кленовая», «Ох, ты город, Ростов-Дон».

Николай Доризо вообще был улыбчивым и остроумным человеком, а когда «вожжа попадала под хвост», становился неудержимым – читал замогильным голосом отрывки из будущей поэмы об Александре Сергеевиче Пушкине, дурачился, пародируя известных артистов.

В Абхазии темнеет быстро, но мы не собирались уезжать. Гиви разжег костер, река Бзыбь совсем рядом звеняще перекатывала свои серебристые воды через каменные валуны. В такие моменты, как сказал один поэт, «сердце ласки просит» и… воспоминаний.

Кто-то предложил поговорить о самом-самом главном, о любви. И Николай Константинович вдруг заговорил, взволнованно и немножко смущаясь. Мы думали, он поведает нам о Гелене Великановой, об иных женах, но…

– Будучи студентом, ребята, я влюбился в одну девушку-москвичку. Вернее, она училась в то время в столице. Она тоже ответила мне взаимностью. И, представляете, я каждую субботу летал самолетом из Ростова в Москву на свидания, тратя все деньги, которые получал из дома. Наши пути потом разошлись, но зато я написал одно из лучших своих стихотворений, которое называлось «Вкладывайте деньги в… воспоминания».

Возвратились домой поздно, но… Отдохнуть в эту ночь нам так и не пришлось. Николая Константиновича уже ждала еще одна шумная компания. Приехала семья Винокуров и… без Доризо свой приезд отмечать не желала…

Так до сих пор и остался в моей памяти Николай Доризо всеобщим любимцем, душой любой компании, талантливым поэтом и пародистом, и в то же время – очень легко ранимым человеком. Как выразился его давний знакомец: «Под толстой кожей его скрывалась тонкая и легко ранимая душа…».

Подмосковье, Дом творчества «Малеевка»

Однажды в Подмосковье мы гуляли по парку втроем: Николай Доризо, слепой поэт Эдуард Асадов и ваш покорный слуга. Мои собеседники были в отличном настроении, вспоминали бурную поэтическую молодость, когда Москва сходила с ума от будоражащих душу стихов Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского, Эдуарда Асадова и Николая Доризо.

И вдруг Асадов, резко оборвав смех, приостановился, снял темные очки, обнажив пустые глазницы, попросил:

– Коля, будь другом, прочти те стихи, про наше фронтовое поколение.

– С удовольствием! – Доризо крепче сжал мой локоть, видимо, привлекая мое особое внимание, я-то не знал об их тайнах. И начал читать:

 
Он зренье потерял в бою.
А ныне, в наши дни,
Вновь встретился с друзьями фронтовыми.
За сорок лет состарились они,
Лишь он один их видит молодыми…
 

Асадов надел темные очки, чтобы скрыть волнение, и увлек Доризо в боковую аллею…

Поэты фронтового поколения! Николай Константинович относился к ним с особой нежностью, ибо сам хлебнул лиха в военные годы. Мы часто говорили о поэзии Михаила Луконина, Сергея Наровчатова, Константина Ваншенкина, Сергея Орлова. Какие пронзительные строки были у них. Достаточно вспомнить образ поэта-танкиста у Орлова:

 
«Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат…»
 

И еще я знаю то, о чем не любил вспоминать Николай Доризо, о тридцатых годах репрессий, когда арестовали его отца. Однажды Доризо прямо сказал: «Я благодарен нынешнему времени хотя бы за то, что сегодня могу свободно говорить о своем отце…»

* * *

Едва ли не самый популярный поэт своего времени, Николай Доризо, кажется, не был полностью счастлив. Да, была у него огромная слава. Он выступал на правительственных концертах, получал звания и премии, но разве в этом счастье! Не имею права говорить о его любви, но не сказать совсем – тоже нельзя.

Писательские «ботало», которые знают все обо всех, утверждали, что у Николая Константиновича было четыре жены, все знаменитости в своем роде. Лично я знал последнюю – бывшую балерину. Она приезжала к Николаю Константиновичу в Малеевку – худенькая, малоразговорчивая, почти ни с кем не общалась. Они казались полной противоположностью друг другу.

У несведущих людей создавалось впечатление, что там, где Доризо, – сплошное веселье. Порой так думал и я, но как-то раз, видимо, в минуты грусти, он прочитал стихотворение, которое заставило по-иному взглянуть на этого балагура и весельчака:

 
Есть люди откровенно невезучие,
А я живу, от всех себя тая.
Обманное мое благополучие,
Общительность обманная моя.
С людьми я весел, звонко и находчиво,
Мол, жизнь до удивленья хороша.
И все ж при этом так неразговорчива
Моей души глубинная душа.
Не то чтоб я родился незадачливым,
Я понимаю, что в глазах людей
Быть выгодней несчастным, чем удачливым,
Быть выгодней, а значит, и хитрей.
Но, как назло, когда надежды-чаянья
Вдруг рушились, да так, что пыль от них.
Когда мне было плохо до отчаянья,
Я выглядел счастливее других:
Мол, весел я и сыт небесной манною,
И потому подспудно, в глубине,
Не раз мою удачливость обманную
Жестоко люди не прощали мне…
 

Последний раз мы встретились в Доме творчества в Переделкино. Я обрадовался, подбежал к нему:

– Привет, Николай Константинович!

Доризо взглянул на меня и отвернулся, уйдя в какую-то глубинную думу. Оказалось, он не узнавал многих, был потерян, ходил с тросточкой. Поговаривали, будто он перенес очередную драму, или инсульт. Вскоре я уехал домой. И вот уже десяток лет от Николая Константиновича ни слуху, ни духу.

Жаль!

«ВЫ СЛЫХАЛИ, КАК ПОЮТ ДРОЗДЫ»

Сахалин – Малеевка

Игра в бильярд была в полном разгаре. Отворилась дверь. Вошел Сергей Григорьевич Островой – один из самых главных советских поэтов-песенников, поздоровался и, подслеповато щурясь на меня, спросил:

– Откуда взялся сей искусный игрок?

– С острова Сахалина! – ответил я, пропуская его к зеленому столу.

– Боже мой! – воскликнул Островой. – Любой сахалинец – мой родной брат.

– Отчего же? – я даже игру приостановил.

– Слушайте, юноша! – Сергей Григорьевич откинул голову и с пафосом начал читать:

 
«Синеватой рыбой из тумана
Выплывал далекий Сахалин.
 

Так я писал сорок лет назад, когда побывал на этом чудесном острове».

Мне все стало ясно. За пятнадцать лет пребывания, точнее сказать, журналистской службы на острове, я встречал немало больших людей, и все они уезжали, покоренные суровой красотой этого замечательного края, добротой и отвагой его жителей.

На этом случае знакомство вроде бы и завершилось. Но однажды утром, купив «Литературку», я обнаружил большую подборку стихов Сергея Острового. Был и до этого давним поклонником его поэзии, с радостью слушал песни на его слова. Особенно мне нравились две песни: «Зимушка-зима», где… «потолок ледяной, дверь скрипучая», и «Вы слыхали, как поют дрозды». Всего Сергей Григорьевич сочинил слова к почти тысяче песен, которые распевала вся необъятная советская страна.

Так вот, с газетой в руках я вошел в столовую Дома творчества во время завтрака. Подошел к столу, за которым сидел Сергей Островой и безо всякой задней мысли громко сказал:

– Сергей Григорьевич, прочитал вашу новую подборку стихов в «Литературке». Замечательные стихи, от души поздравляю!

Островой вдруг почему-то поднялся, оглядел зал сквозь очки и громко проговорил, конкретно ни к кому не обращаясь:

– Вот она – незамутненная чистота! Вот что значит сахалинец! – обнял меня, и я вдруг почувствовал на своей щеке солоноватый привкус слез.

Господи! Я был поражен. Что происходит? Сергей Островой, чьи персональные концерты мы привыкли видеть по телевидению, они транслировались из Колонного зала, из Дворца съездов, из Большого Кремлевского дворца. Сергей Островой был принимаем и обласкан едва ли не всеми генеральными секретарями ЦК, был трижды лауреатом государственных премий, и вдруг «растаял» после слов писателя с далекой периферии.

С тех пор он выделил меня из всех присутствующих в Доме творчества «Малеевка», стал моим наставником в бурном литературном море, научил не только видеть, но и предвидеть многое из того, что крайне необходимо молодому писателю. А доверился маститый поэт мне только за то, что я открыто, во всеуслышание похвалил его. Мне тогда было невдомек, что каждый писатель мнит себя ничуть не хуже любого другого, наоборот, в душе считает себя едва ли не классиком, любит не литературу в себе, а себя в литературе. И Сергей Григорьевич всю свою жизнь, а писать и печататься он начал в 16 лет, чувствовал зависть, заглазную хулу, его ругали молодые за одно, пожилые – за другое, средние за то, что ругают и те, и другие.

Помните известную присказку? Стоят два писателя, подходит третий и спрашивает: «Против кого дружите?» Да и сам я много наслушался всякого, особенно, когда и среди писателей, как и в стране, произошло разделение по политическим мотивам. В столовой, даже в холле, у телевизора писатели рассаживались только среди «своих», яростно сталкивались друг с другом. И если ты был из демократов, то тебя готовы были проклясть «патриоты», и наоборот.

Но вернемся к Островому. Сергей Григорьевич плохо видел, плохо слышал, но… в нужный момент прозревал и обретал острый слух. Однажды в биллиардной комнате его противник вслух комментировал партию, зло насмехался над Островым, потешал зрителей. И вдруг в какой-то момент Островой отложил в сторону кий и… влепил «комментатору» оплеуху.

* * *

Едва ли не каждое утро мы с Островым становились на лыжи и уходили на свою «десятикилометровку», так звали тропинки вокруг леса, что тянулись на десять километров. Но шли не рядом, Островой уходил влево, я вправо. И встречались в середине трассы, прямо на лыжне.

Однажды я пришел к назначенному месту раньше, чем Островой, а ему в ту пору было под восемьдесят. На сей раз я покатил следом. И Островой признался: «Представляешь, впервые у меня заболело сердце. Ничего, рассосал валидолку, все прошло».

Когда вышли на двойную лыжню, продолжил мысль:

– Здоровье у меня неплохое, проживу сто лет, как минимум. Петушиное слово знаю. Хочешь, и тебя научу?

– Еще бы.

– Когда я был маленький, в гости к отцу приходили известные медицинские светила. Я не прислушивался к разговорам взрослых, но однажды запомнил совет седовласого профессора: «Хотите жить долго, последний раз ешьте не позже шести часов вечера. Вот и весь секрет». С тех пор я так и делаю.

И впрямь все знали: Сергей Островой приходит на ужин не в семь часов, как все, а ровно в шесть, чтобы ни случилось. Жаль, мне никак не удается соблюдать такой режим.

* * *

Обычно Сергей Григорьевич жил в Малеевке почти всю зиму. Иногда к нему приезжала на автомашине жена – высокая, неприступно строгая, садилась в угол и… вязала, не глядя на телевизор, просто слушала. На следующий день садилась за руль, несмотря на погоду, укатывала в Москву. Возможно, я ошибаюсь, но в такие мгновения Островой испытывал радость, звал меня, и мы делали «круг почета» трусцой, пробегая свои «законные» 600 метров.

Конечно, случайные встречи, отдельные эпизоды не имели бы права на мемуары, но… главное было не в эпизодах. Сергей Григорьевич – старый литературный волк, крупный поэт-песенник, изливал душу, его пугало будущее, не лично свое, а русской литературы. Как-то раз он пророчески изрек:

– Поверь мне, Толя, скоро наступит время разлада, смутное время. И сегодняшняя тихая, застойная жизнь покажется сказкой. Даже Союз расколется, литфонд обеднеет.

– А дома творчества?

– Полностью утратят свое значение. И наши с тобой фронтовые льготы пойдут коту под хвост.

Я, конечно, не поверил, мало ли что может «изречь» старик, но… все вскоре сбылось. И раскол союза писателей, и все остальное…

КРУГОСВЕТКА ДУДИНА

Дарданеллы

По милости Литфонда группа писателей, в числе которых оказался и ваш покорный слуга, получила путёвки на круиз по Чёрному морю. И уже наутро следующего дня я увидел на палубе Ленинградского поэта Михаила Дудина. Мы, единственные из всей группы делали зарядку, – так и познакомились.

К обоюдной радости оказалось, что мы не просто земляки, но и участники боёв за Ленинград, а Михаил Дудин сражался на легендарном полуострове Рыбачий, который за всю войну не был взят немцами. Я предложил отметить эту встречу, благо бутылка «Посольской» была всегда при мне. Нам было о чём вспомнить, кого помянуть. Но тут к Михаилу Александровичу подошёл радист и протянул бланк радиограммы и попросил уточнить, что такое «куяльник». Вот вы просили передать в Ленинград радиограмму: «Проплываем Дарданеллы, водки нет, пьём куяльник, шлём привет». Что такое «куяльник»?

Поэт улыбнулся и, приблизившись к уху радиста чего-то пояснил. Тот смущённо заморгал. Так под рюмку водки и родилось четверостишие, которое потешило не только писателей, но и многих любителей поэзии Петербурга и не только. Оказалось, что смущённый радист в слове «куяльник» то ли ошибся, то ли нарочно заменил первую букву «к» на букву «х», а возможно, это был очередной поэтический экспромт хохмача Дудина.

Позже выяснилось, что его перу принадлежат и такие «шедевры», как «Я проснулся в 5 часов, где резинка от трусов?…», «Вера Инбер, что за щёчки, что за лоб! Всё глядел бы, всё глядел бы…»

Наш круиз едва ли не каждый вечер скрашивали стихи и пародии на них единственного Героя социалистического труда среди поэтов страны М. Дудина. На прощание он подарил мне свой стихотворный сборник с автографом. Спустя три года, мы снова встретились в Доме творчества писателей в Пицунде. Я вошёл в лифт и увидел в нём только что приехавшего на отдых М. Дудина. Мы крепко обнялись, и я, с жаром, произнёс: «Проплывали Дарданеллы…» «Водка есть!» – весело продолжил Дудин, и мы пошли в его номер, радуясь нашей встрече, голубому небу, бескрайнему морю. Жизнь продолжалась… и была прекрасна.

ШУМЕЛО БЕЛОЕ МОРЕ

1. ВСЕСОЮЗНЫЙ СЕМИНАР

Россия, остров Кижи

Остров Кижи – сокровищница северной России. Люди приезжают сюда для того, чтобы совершить краткосрочную экскурсию, вроде как пробежать «галопом по Европам», осмотреть древние церкви, построенные без единого гвоздя, полюбоваться северным морем, вдохнуть благотворного воздуха, которого, пожалуй, нигде, кроме Севера, не вздохнешь. Но, как говорят, ближе к делу, ближе к телу.

Шёл 1974 год, и 20 молодых, как было написано в документах, самых талантливых драматургов Советского Союза, прибыли на остров Кижи, чтобы в стороне от шумной цивилизации подумать над тем, как снабдить наши театры новыми современными пьесами, попытаться ликвидировать белые пятна драматургии.

И вот мы в Кижах, в стороне от туристических маршрутов, на пустынном берегу Онежского озера, наедине с тучами комаров, с криками беломорских чаек, с рыбным раем. Здесь было такое обилие рыбы, что она выплёскивалась по утрам на берег, сверкая серебристыми спинами, как будто просила рыбаков: «Киньте нам свои крючки, мы с удовольствием пожертвуем собой, дабы воспеть вкус северной рыбы».

И в первый же день наш небольшой отряд, во главе которого был Игнатий Дворецкий, как его называли во всём театральном мире – «человек со стороны», автор нашумевшей пьесы, прошедшей по театрам не только Советского Союза, но и многих-многих стран Европы, лауреат Государственной премии, который всколыхнул театральные подмостки своей неожиданной пьесой, рассказав о том, как приехавший на предприятие человек со стороны совершает настоящую революцию не только на производстве, но и переворачивая души людей. Были здесь известные актёры московских и санкт-петербургских театров, драматурги: Владимир Личутин, Дмитрий Назаров, Мария Семёнова – что не фамилия, то известность, что не фамилия, то талант. В первый же вечер, а было это летом, местные товарищи-рыбаки предложили нам взглянуть на очередное чудо – на белую ночь, которая продолжается круглые сутки. И мы отправились на восточную оконечность острова Кижи, шли мимо странных сооружений, мимо древних молитвенников, полуразрушенных церквей, по тропкам-свороткам, а вслед за нами опускалось с небес огромное, и казалось, такое близкое к нам солнце. Оно опускалось прямо в море, и мы не могли поверить, что, дойдя до кромки воды, оно не скроется с глаз, а продолжит светить, как сказал Владимир Маяковский: «Светить всегда, светить везде».

Наконец мы достигли места, откуда была видна вся округа: озеро, чайки и две бабушки, которые возвращались с работы на лодке, плыли на соседний островок. Свежий ветер обдувал наши вдохновенные лица. Но самое главное было то, что, сидя на валунах, покрытых вековыми мхами, мы неотрывно наблюдали за солнцем, как оно быстро-быстро, низко-низко спускалось к воде. Необъяснимое волнение овладело мною, я представлял, что сейчас станет темно, и нам придется искать дорогу к своим четырём домикам, но мысль эта мелькнула и пропала, ибо солнце вот уже совсем-совсем было рядом с водой. Я взглянул на часы, без трёх минут двенадцать ночи, солнце светило и светило вовсю, и, наконец, кто-то из нас не выдержал, ахнул, солнце коснулось радужным краем поверхности воды и начало медленно подниматься.

Это было потрясающе: белая ночь, Север и закатно-восходящее солнце. Поэтому, придя в свои домики уже под утро, мы так и не легли спать, а продолжали горячо обсуждать эту необъяснимую красоту Русского севера. «Человек со стороны», сам Игнатий Дворецкий, приказал потушить свет и замолчать. Мы подчинились.

2. ПОБЕДА «СТАРОГО СОБОЛЯ»

Шли дни, наполненные радостными будоражащими чувствами, ибо, наверное, нет ничего более приятного для творческого человека, чем слушать вновь рожденные произведения, по-хорошему и по-доброму завидовать своим более удачливым коллегам.

Первые успехи молодой драматургической смены были уже налицо: были на устах у театральной критики, получили одобрение завсегдатаев театров. Это были такие пьесы, как «Сталевары», «Смотрите, кто пришёл», «Пришёл мужчина к женщине», и много-много других. Что касается нашего семинара, то помимо творческих дискуссий и споров, мы ещё не перестали радоваться, наблюдая за рассветами и закатами, за Северным сиянием, за рыбацкими катерами, которые часто появлялись где-то вдали от берега.

День начинался с того, что я вставал раньше своих товарищей, шёл на берег озера и начинал утренний лов рыбы. Сказать, что это был азарт, который всегда сопутствует настоящим рыбакам, будет неуместным, потому что некогда было даже ждать, когда же клюнет рыба: рыба клевала без перерыва, и когда ребята поднимались, на столах, сколоченных нами из досок, уже стояли котелки с пахучей ухой из свежей рыбы.

После завтрака мы работали, как говорится, по профессии, а обедали один раз в день. Ходили на западный берег, туда, куда прибывали обычно экскурсанты на катерах и пароходах. Там был ресторан – старая баржа, переоборудованная по современным меркам на ресторанный лад. Раз в день мы там обедали, и каждый сам за себя расплачивался, потому что на сей раз Министерство культуры и Союз писателей, которые проводили этот семинар, вместо талонов, которые раньше выдавались на питание, ограничились небольшими деньгами, и каждый заказывал, то, что было ему по средствам. Я, как староста группы и возрастной драматург, имеющий в своём творческом багаже уже четыре пьесы, сидел за одним столом с Игнатием Дворецким.

Обычно наш босс, наш «человек со стороны», заказывал графинчик водки и, не обращая ни на кого внимания, наливал себе рюмочку, выпивал, закусывал, и все шло так, как будто бы, так и должно быть, хотя он не мог не видеть любопытных, может быть даже завистливых взглядов.

Я знал, что у половины драматургов были проблемы с финансами, они ехали на этот семинар с надеждой, что их будут, как обычно, кормить за счет фирмы, но этого не получилось, а деньги в основном были истрачены еще в Петрозаводске. И глядя на такого богатого, и, к сожалению, такого скаредного руководителя, как Игнатий Дворецкий, я думал, что было бы здорово, если бы он расщедрился и тряхнул мошной, угостив бедных семинаристов.

Но… когда он обедает, то словно закрывает створки своей души и своего зрения и больше не видит никого, он видит только свой столик, свою бутылку, вернее, свой графинчик, свою еду, а что остальные едят, естественно, его не интересовало. Он мог запросто угостить их всех, тем более, тех, кто наиболее удачливо выступил в этот день, но этого не происходило.

И однажды я заметил, что одного из семинаристов, прибывшего из города Горький, уже второй день нет за столом. Обойдя наш плавучий ресторан увидел товарища– драматурга, который сидел за большим камнем и грыз сухари. Меня это удивило. Оказалось, что он был «на мели», – денег на обед у него не было, поэтому я привел его в ресторан, подвел к столику, за которым сидел наш руководитель, и сказал: «Товарищ руководитель, вот мы так много говорим о доброте, о долге, о братстве, а вот наш коллега уже вторые сутки сидит в стороне от нас и питается кипятком и сухарями, которые, к счастью, захватил из дома. Вроде не по-людски, получается, может, нам скинуться и включить его в число людей, обедающих в ресторане».

Моя горячая тирада была, конечно, направлена на самого Игнатия Наумовича, и он это, естественно, понял. Нимало не раздумывая, сказал, обращаясь к коллеге из Горького: «Слушай, дружище, если писатель не сможет заработать себе на кусок хлеба с маслом, то ему нечего заниматься литературой, пусть ищет себе работу, которая даст ему не только моральное удовлетворение, но еще и позволит безбедно жить».

Увидев, как зарделись щеки у нашего семинариста, (а он уже был готов выскочить из ресторана на воздух, чтобы посетовать на свою судьбу и на своего руководителя), Дворецкий быстро поправился и сказал: «А ну, успокойся, иди сюда, сядь за мой столик, и будешь здесь обедать до конца семинара». И все на этой барже заулыбались, поняли, что «человек со стороны» был словно зашторен, ибо, когда работал над новой книгой или новой пьесой, забывал всё на свете.

Игнатий Дворецкий никого не замечал, даже когда он обедал или спал, у него была одна мысль: он видел выдуманную жизнь своих героев, видел что-то там, за пределами своего зрения, за пределами своей фантазии, поэтому обижаться на него, как на любого пишущего человека, которого попытались прервать бытовыми разговорами, не стоило.

С тех пор наши отношения даже улучшились.

Вскоре приехали товарищи из Министерства культуры и из Союза писателей. Они отобрали лучшие произведения, которые надо было рекомендовать для постановки в театрах. А спустя сутки мы узнали, что Министерство культуры решило купить две пьесы, которые, на их взгляд, показались самыми любопытными, это была пьеса Марии Семёновой «Печка на колесе», и пьеса Анатолия Баюканского «Старый соболь». Честно сказать, я даже и в мыслях не держал, что смогу стать одним из лауреатов такого представительного писательского собрания, но факт есть факт.

Мы порадовались, но ребята были явно недовольны. Они требовали обмыть наш успех. Однако Игнатий Дворецкий предусмотрел и это: связался с Петрозаводском, и буквально на следующее утро, с первым катером на подводных крыльях приехал его знакомый главный режиссёр карельского ТЮЗа Владимир Пахомов, и с ним ещё два актера. Вы только представьте себе! три вещевых мешка карельской водки были водружены на наш обеденный стол.

Игнатий Дворецкий позвал меня и говорит: «Ты именинник сегодня, поэтому я освобождаю тебя от приготовления ухи». И, как вы сами уже догадались, мы закатили пир не на весь мир, но на весь остров Кижи. К нашему застолью стали неожиданно подходить рыбаки из ближайшей базы, они молча, ничего не говоря, подсаживались к столу и, не ведая, о чем идет речь, присоединяли свои голоса к провозглашавшим тосты. Кончилось тем, что бригадир местного рыбацкого становища пригласил всех нас к «чёрной бане». Это место, где рыбаки отдыхали и обедали. Мы уже не удивлялись карельским чудесам: когда пришли туда, нас, оказывается, уже ждали накрытые столы и богатая рыбная закуска.

Так мы и завершили наш семинар, а один из ленинградских авторов, по фамилии Кац, оставил в моём писательском дневнике небольшое стихотворение:

 
Господь, вставая с жёстких нар,
Сказал: «Да будет семинар!»
Затылок почесав, и ниже,
Промолвил, отдаю вам Кижи,
Как славно в Кижах мы живали,
Как сочиняли чепуху,
И громогласно восхваляли
Мы Баюканского уху.
 

А пьеса «Старый соболь» так и не пошла по театрам России, но это уже совсем другая история.