Текст книги "Эндшпиль (СИ)"

Автор книги: Анатолий Логинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Сразу после объявления войны соединения французского флота вышли в море. Французская первая эскадра (броненосцы типа «Демократи», четыре броненосных крейсера и два легких, девять эсминцев) вышла из Тулона и направилась к побережью Италии. Французские корабли были обнаружены в море итальянским легким крейсером «Куатро», который вступил в перестрелку и выпустил торпеды по французским легким крейсерам «Гишен» и «Шаторено». И снаряды, и торпеды обоих противников попали – прямо в море. Невредимый «Куатро», единственный скоростной бронепалубный крейсер флота, легко ушел от преследования, развив скорость в двадцать семь узлов.

Подойдя к итальянскому побережью, французские броненосные крейсера, прикрытые с моря броненосцами и эсминцами, обстреляли береговые цели. С расстояния в семьдесят кабельтов крейсер «Жюль Мишле» добился попаданий по хранилищам горючего в Вадо-Лигуре. Дальнейшая стрельба стала затруднительной из-за густого дыма от горящих резервуаров с топливом. Крейсер «Леон Гамбетта» обстреливал сталелитейный завод в Савоне, а «Жюль Ферри» и «Виктор Гюго» вели огонь по газовому заводу в Сестри-Потенте с расстояния в пятьдесят кабельтов. В ответ по французским кораблям открыли огонь итальянские береговые батареи и бронепоезд береговой обороны. Шестидюймовый снаряд с батареи «Мамели» попал в крейсер «Жюль Мишле», разбив одну башню среднего калибра и убив двенадцать моряков.

Экипаж итальянского эскадренного миноносца «Ланчиере» сопровождавшего в районе Генуи минный заградитель– канонерку «Триполи», был захвачен врасплох появлением французского флота. Однако командир эсминца лейтенант Джузеппе Сириане решил, что он может атаковать французскую эскадру и успеть выпустить торпеды. «Ланчиере» вышел в торпедную атаку под огнем французских крейсеров и получил повреждения от близких разрывов, но смог выпустить две торпеды. Ни одна торпеда в цель не попала. Отойдя к берегу и пользуясь появившимся туманом, Сириане перезарядил торпедные аппараты. Еще одна торпедная атака по крейсерам также не принесла успеха, и «Ланчиере» укрылся в порту Генуи.

Под сильным огнем итальянской береговой артиллерии французские крейсера отступили. Пока французские крейсера отходили, подошедшие броненосцы смогли своим огнем подавить итальянскую береговую батарею на мысе Вардо.

К юго-востоку от Савоны французские корабли были атакованы итальянскими эсминцами третьей флотилии под командой капитана ди фрегато Энрико Милло. «Турбине» подошел на милю к крейсерам «Жюль Ферри» и «Виктор Гюго», и выпустил по ним торпеды, но безуспешно. Получив на отходе два попадания снарядами противоминного и одно –главного калибра, эсминец мгновенно затонул. Спасшихся с него не было.

Эсминцы «Нембо» и «Зеффиро» выпустили каждый по две торпеды по отступавшим французским крейсерам, но также не попали. «Нембо» получил попадание французского снаряда калибра сто шестьдесят четыре миллиметра, три человека из его экипажа погибли. Потерявший ход эсминец пришлось затопить. Подошедший к нему «Аквилоне» успел снять экипаж с медленно уходящего под воду корабля и выпустил по нему торпеду.

Французские эсминцы попытались контратаковать. В результате короткой стычки французы потеряли эсминец «Карабинье», в который попала итальянская торпеда. Итальянцы потеряли поврежденный огнем шестидесятипятимиллиметровых орудий «Бореа», затонувший при отходе в гавань.

Вторая эскадра французского флота (броненосцы типа «Дантон» и «Републик», броненосный и три бронепалубных крейсера, девять эсминцев), безрезультатно крейсировала около Корсики. Обстреляв Порто-Лангоне на острове Эльба, эскадра отошла от итальянского побережья после торпедной атаки подводных лодок. Ни один из кораблей эскадры не пострадал, но и эсминцы, обстреливавшие районы предполагаемого нахождения итальянских субмарин ныряющими снарядами, никого не потопили. Поэтому командовавший эскадрой контр-адмирал Лапейрер решил не рисковать и отойти.

Потратив уголь и несколько сотен снарядов, эскадры к утру следующего дня организованно отступили и вернулись в Тулон. Французские газеты сообщили, что корабли «подвергли береговые цели эффективному и продолжительному обстрелу», хотя позже они же признали, что «результаты обстрела… были почти нулевыми, причинив противнику лишь незначительный ущерб».

В тот же день наблюдатель на итальянской подводной лодке «Глауко», отправленной для охраны побережья в район города Сан-Ремо, заметил подозрительный дым. Командир лодки, лейтенант Луиджи Риччи, приказал начать срочное погружение. Двигаясь под водой малым ходом, подводная лодка вышла наперерез идущего прямым курсом парохода. Который оказался… тоже подводной лодкой, но французской, типа «Плювиоз». Дождавшись, пока идущая восьмиузловым ходом неприятельская лодка приблизится на дистанцию пуска торпед, Риччи приказал стрелять. «Глауко» выпустила две торпеды, причем обе попали в спокойно плывущую французскую подлодку. Раздалось два взрыва, после которых лодка мгновенно исчезла с поверхности… Позднее стало известно, что это была субмарина «Монж», числившаяся у французов пропавшей без вести до конца войны.

Итальянский фронт. Сектор Бриансон. Июнь 1910 г.

Объявление войны оказалось неожиданным не только для французов, но, как ни странно, и для итальянской армии. Которая как раз начинала перевооружение на новую артиллерию и пулеметы заодно с очередной реорганизацией. Кроме того, как оказалось, производство боеприпасов с трудом пополняло убыль на учебные стрельбы мирного времени. Впрочем, все равно соотношение сил и стратегическая ситуация, по мнению итальянских политиков и генералов, складывались в их пользу.

Однако французы тоже особо не переживали. Французско-итальянская граница проходила по Альпам, причем перейти через горы можно было только через несколько перевалов, включая Малый Сен-Бернар, Мосенис и Монженевр. А в этих местах стояли долговременные и хорошо вооруженные укрепления – форты, построенные на самых удобных для обороны местах. Остальные пути представляли собой труднопроходимые тропы. Имелась еще хорошая прибрежная дорога, но ее мог обстреливать французский флот. Да и потом наступление в сторону крупных городов, вроде Лиона, Гренобля или Ниццы, было возможно только по речным долинам.

Одним из сильнейших укреплений пограничной линии в секторе Бриансон являлся форт Янус. Построенный в конце прошлого века, непрерывно модернизируемый и усиливаемый вплоть до тысяча девятьсот шестого года, форт имел на вооружении десять орудий и шесть пулеметов. Из десятка орудий шесть стояло на валах. Четыре орудия морского образца, калибром в девяносто пять миллиметров стояли в высеченном в скале хорошо защищенном каземате. Позиции орудий были разделены выступающими контрфорсами, чтобы предотвратить поражение всей батареи осколками, и у каждого орудия была смонтирована вытяжка для удаления пороховых газов. Надземные и подземные казармы и хранилища, цистерна для воды позволяли гарнизону в сто двадцать человек спокойно пережить как минимум месячную осаду. Все сооружение, по периметру окруженное стеной, было построено так, чтобы на подходах к нему не имелось непростреливаемых участков.

Через день после объявления войны орудия итальянского форта Шабертон, прозванного французами «cuirasse des nuages»[10], открыли огонь по форту. Обстрел продолжался на следующий день, со значительными повреждениями наземных сооружений и амбразур девяностопятимиллиметровых орудий. Но снаряды стосорокадевятимиллиметровых тяжелых пушек итальянского форта не могли пробить толстых стен французского укрепления. Французы же из-за расположения ниже итальянцев и сильной облачности не могли вести ответный огонь по Шабертону. Что позволило итальянцам накопить на исходных позициях пехотный полк и начать атаку против засевшего в окопах батальона прикрытия.

Густые цепи итальянской пехоты с громкими криками устремились в атаку. Их встретили ружейно-пулеметным огнем, отчего пехотинцы несколько раз залегали. Но офицеры снова и снова поднимали солдат в атаку. Дошло до рукопашной, сначала в окопах, потом на улицах и в развалинах деревни Монженевр. С позиций итальянцы французов выбили, но понесли огромные потери, из-за чего остановились перед самым фортом. Ночью атаковавший оборону французов и понесший огромные потери полк сменили резервным.

Полковник Армандо Диас, командир двадцать первого пехотного полка, появился в окопе передового охранения утром внезапно для подчиненных, привыкших к размеренному и неизменному распорядку дня. Но охранение, выставленное от лучшей в полку роты капитана Джузеппе Басси, не подкачало. Бойцы несли службу как положено и даже сеньору полковнику пришлось вспоминать пароль и отзыв. После этого полковник уже не удивился, обнаружив капитана в том же самом окопчике. Джузеппе делал то, чем собирался заняться командир полка – рассматривал в бинокль укрепления форта. При этом что-то отмечал карандашом на листе бумаги, прикрепленном к дощечке. Почувствовав приближение командира, капитан попытался развернуться и принять стойку «смирно». Тут же вспомнил, где находится и снова пригнулся. Полковник снисходительно махнул рукой.

– Не тянитесь, сеньор капитан, не до того. Что успели заметить во время рекогносцировки?

– Сеньор полковник, вот кроки, – коротко доложил Басси.

– Без чинов, – принимая из рук капитана дощечку с рисунками, приказал полковник. – Интересно, интересно… откуда это – он ткнул пальцем в рисунки, схематично изображавшие внутренность форта.

– Вчера, синьор Армандо, мои добровольцы нашли местного, который там работал. С его слов набросал кроки и сейчас уточнил, насколько возможно, – пояснил Джузеппе. – Прямая атака ничем, кроме потерь не закончится. Осадные орудия нам не дадут, значит надо импровизировать.

Полковник помолчал, внимательно посмотрев на капитана, а затем на чертеж.

– Что предлагаешь? – спросил он через несколько минут, показавшихся Басси вечностью. Конечно, Диас мог и пропустить слова какого-то капитана, пусть и талантливого, и перспективного, мимо ушей. Вот только Басси был родственником, пусть и дальним, самого Гарибальди. А в Италии это значило многое. Именно поэтому полковник выслушал предложение командира роты и передал его в дивизию генералу Готти. Который в ответ прислал приказ о создании сводного взвода капитана Басси для штурма форта Янус.

Ночью, при неярком свете Луны добровольцы из стрелков и саперов, увитые веревками, нагруженные гранатами, взрывчаткой и бутылями с керосином, собрались неподалеку от деревни. Из оружия две трети их них из них получили по револьверу или пистолету, а остальные – по короткому саперному карабину «труппе специали».

Ночь не самое лучшее время для прогулок, даже при лунном свете. Особенно в горах и особенно если на вас навешано немалое количество взрывающегося и горящего вещества. Лезть по склону со всем этим обвесом еще сложнее. И если бы не совет одного из добровольцев, урожденного горца из Бергамо, взять с собой веревки, задумка капитана Басси закончилось бы неудачей. Потому что половина бойцов и большая часть грузов вместо подъема катились бы куда-нибудь вниз по склону…

Но и так утомленные, поцарапанные, со сбитыми ладонями и коленями итальянцы с трудом добрались до форта и оказались на крыше каземата почти к самому утру. Отлежавшись пару минут, капитан растолкал капралов, те подняли рядовых…

А потом почти час ушел на то, чтобы незаметно добраться до казармы на вершине горы. Кроме того, четыре тройки, в каждую из которой входило по два сапера и боец-охранник, спустились с крыши напротив каждой из амбразур каземата.

Французские часовые расслабились, не ожидая ночного нападения. И смотрели только на дорогу и деревню, а не по сторонам. Тем более, что все в гарнизоне форта были уверены в полной бесполезности атаки, даже ночной. Потому что стоило кому-нибудь заметить шевеление и по заранее пристрелянным секторам начали бы стрелять дежурные пулеметы и установленные на валах скорострельные орудия. И никакая темнота атакующим не могла помочь.

Вот только поднять тревогу никто не успел. Как только дверца казармы открылась, чтобы выпустить очередную смену, в появившегося в дверях солдата выстрелили откуда-то сбоку. А в дверь влетела пара гранат немецкого образца. Словно из-под земли, со всех сторон рванули к казарме серые в полутьме тени. Расстояние в пару метров они преодолели за секунды. Одновременно несколько человек обстреляли стоящих на валах часовых… Очередь развернутой револьверной пушки Гочкиса прозвучала неожиданно. Дюжина мелких, но довольно кусачих снарядиков калибра тридцать семь миллиметров прошла по вершине вала, разбивая стоящие на нем в пределах видимости пушки. Затем еще очередь прошлась по амбразурам второго этажа казармы, из которых французские стрелки пытались вести огонь. А в самой казарме в это время шла резня. Многие добровольцы, как оказалось, прихватили с собой трофейные французские штык-ножи. Которые в тесных кубриках и коридорах оказались куда удобнее винтовок со штыками. Впрочем, штык-ножи были и у обороняющихся. И револьверы с пистолетами не всегда помогали итальянцам. Все смешалось в казарме – выстрелы, крики раненых и умирающих, французская и итальянская ругань, взрывы гранат и удары всем чем можно, от прикладов до кулаков.

Одновременно попытались начать стрельбу дежурные артиллеристы в каземате. Вот только залетевшие в амбразуры гранаты, а затем и бутыли с керосином этому помешали. Потом всем в каземате стало просто не до стрельбы, потому что в бутылях кроме керосина были еще и горящие фитили. И хотя керосин разгорается не слишком хорошо, но зато горит очень ярко и дымно.

Пока же в казарме и на валу атакующие итальянцы и обороняющиеся французы взаимно уменьшали количество своих противников, Диас поднял в наступление первый батальон полка. Причем вопреки всем уставам – в колонне и по дороге. Так как французские пехотинцы несколько отвлеклись на творящееся в форте безобразие, то бегущие по дороге колонны, потеряв меньше полусотни солдат, прорвались к укреплению и начали перелазить через стены. Прорыв, а затем атака двух остальных батальонов вместе с падением «неприступного укрепления» вызвали панику среди резервистов. Французы бежали и остановились лишь под утро, в десятке километров от места прорыва.

Полковник Диас лично прибыл в захваченный форт сразу после отступления французской пехоты. Осмотрев заваленные трупами и залитые кровью помещения казармы, оценив до сих пор дымящий из всех щелей каземат, он заявил перед строем уцелевших в бою штурмовиков. Коротким, не больше двух дюжин из первоначальной полусотни

– Вы, синьор капитан и ваши солдаты настоящие arditi[11]! Именно такие львы, как вы, добудут Италии победу!

Однако французы быстро привели отступавшие части в порядок и подтянули резервы. Остальные позиции они обороняли упорно и дальше в секторе Бриансон итальянцы продвинуться не смогли…

Западный фронт. Фландрия. г. Аррас. Июль 1910 г.

– Аю реди, сэ[12]? – прошептал стоящий рядом шотландец.

Жан-Пьер, поморщившись, поднял большой палец, прижимаясь к стене рядом с проломом, с левой стороны. Машинально коснулся рукой кобуры пистолета. Он, конечно, понимал, что, случись на улице засада – пистолет не очень-то и поможет. Просто с ним как-то спокойнее…

– Сри-туу-ван![13]

На счет «один» Ломбаль и пара пехотинцев выскочили из пролома, пригибаясь, бросились через улицу. Бежать было тяжело, то тут, то там завалы кирпича, какой-то мусор, трупы лошадей, воронки делали эту перебежку бегом с препятствиями. Под ногами противно хрустело стекло, запах гари шибал в нос. Не обращая внимания ни на что, капитан бежал за своим провожатым, ориентируясь только по его спине. Сержант ходил этим путем до штаба не один раз, и прошлые разы он был безопасным…

– Сьюда, сэ…

Ну, хотя бы одно слово по-французски! А то так можно и забыть свой язык и заговорить на этом островном диалекте.

Нырнули в пролом. Темнота внутри сразу подействовала одновременно успокаивающе и настораживающе. Положив руку на кобуру, Ломбаль осмотрелся. Темно и тихо.

– Момэнт, сэ! – сержант показал куда-то вперед. Ага, в кромешной тьме виден какой-то… отблеск, намек на свет. Неясное мерцание на грани восприятия.

– Са мной, сэ, – пока Жан-Пьер пытался что-то рассмотреть в кромешной тьме, сержант успел зажечь небольшой и тусклый потайной фонарик и посветил под ноги. Стало видно, куда наступаешь. Зато темнота вокруг сгустилась еще больше.

– Летзгоу, сэ!

Видимо не такой уж и большой французский словарный запас сержанта подошел к концу и он опять заговорил по-английски.

Громыхнуло, содрогнулась земля, с потолка посыпалась пыль. Что-то угрожающе заскрипело. Ломбаль подумал, что еще несколько таких попаданий и им отсюда не уйти. Но сержант бодро вышагивал впереди, подсвечивая дорогу по какому-то непонятно длинному коридору. Идти по коридору было тяжело, весь он был засыпан непонятным мусором, а в центре и вовсе обломками кирпичей. Пахло дымом, паленым мясом и горелым деревом. Массивная лестница, к которой они в конце концов добрались, была полуразрушена. Подниматься по ней в этой полутьме было страшно. Но Ломбаль давил страх, стараясь лишь не наступать на разрушенные ступени.

Наконец они поднялись на небольшую, огороженную площадку и вышли к занавешенному чем-то вроде одеяла проему. По краям которого пробивалось то мерцание, что уловил Жан-Пьер внизу. Хотелось уточнить, не засекут ли боши этот огонек и не пришлют сюда отделение егерей. Но учитывая уровень владения французским напарника, не стоило. Тем более, что его ждал Жак, бельгиец, одинаково хорошо владевший английским, французским, немецким и голландским языками. У него Ломбаль и решил узнать все позднее…

Надо признать, капитану повезло, хотя везение это и можно назвать странным. Уходя от германских кавалеристов после разгрома батареи, он встретил шотландских пехотинцев. Среди которых оказался бельгийский проводник-полиглот. С ними капитан вынужденно отступал с боями до самого Арраса. А тут, в городе получил приказ оставаться с англичанами и помочь им наладить службу артиллерии. Как оказалось, несмотря на недавний опыт бурской войны, с управлением огнем и организацией стрельбы батарей и дивизионов у англичан было совсем плохо[14]. А уж о контрбатарейной борьбе и говорить не стоило. А во время очередной попытки прорыва германцев капитану не повезло. Он оказался отрезан вместе с шотландцами, батареей шестидесятишестимиллиметровых горных гаубиц и эскадроном французской территориальной легкой кавалерии. Впрочем, если посмотреть с другой стороны, его даже не ранило. Тот же сопровождающий шотландец – сержант щеголял грязной, почти под цвет его формы, повязкой на голове…

Сержант постучал прикладом по полу. В ответ по-английски спросили что-то, что Ломбаль не смог разобрать. Как и ответ. Впрочем, эти шотландцы между собой говорили на каком-то совсем неанглийским английском, который не всегда понимал даже полиглот Жак. Дверной проем, как успел заметить Жан-Пьер, был занавешен даже не одним, а двумя толстыми портьерами, почти не пропускающими света. Так что при входе пришлось откинуть и пройти сначала через одну, потом через вторую. В помещении, где расположился штаб, оказалось неожиданно уютно. Светили сразу две керосиновые лампы, освещая невысокий стол с постеленной на нем картой. Ломбалю стало интересно, где ее взяли англичане. Но от этой загадки его отвлек полковник шотландцев Джон Маккена.

– А, вот и вы, мсье капитан, – он приходу француза явно обрадовался. – Присоединяйтесь. – французский у полковника был намного лучше английского у самого Ломбаля. – Мы потеряли командира гаубичной батареи. Предлагаю вам занять эту должность.

– Переводчика…

– Забирайте Жака, – перебил Жан-Пьера полковник. – Но мне надо, чтобы утром батарея готова была поддержать атаку моих горцев.

– Где она сейчас? – только и осталось уточнить Ломбалю.

– Вот здесь, у этого дома, – показал Маккена на карте, которая, как наконец рассмотрел Жан-Пьер, оказалось искусно выполненной от руки самоделкой. – Атаковать будем вот отсюда. Нам необходимо пробиться через вот этот квартал к Большой площади. От вас – обстрел перед атакой и потом поддержка моих бойцов. Сможете?

– Все понял. Организуем, – Ломбаль прикинул по карте – Далековато идти. Пардон, мон колонель[15], я заберу сержанта и Жака и пойду.

– Что и виски не выпьете? – деланно удививлся полковник. – Шучу, капитан, не обижайтесь. Жду вас утром.

Ночь прошла в хлопотах… А утром началось.

Оказалось, что эти новые горные гаубицы слишком тяжелы для перекатывания расчетом, а снаряды у них – недостаточно мощные. И если с фахверковыми домами никаких проблем не возникало, то камень и кирпич оказался этим орудиям не по зубам.

Немцы утроили стрелковые позиции во всех домах и каждый метр приходилось брать с боем. Огневой мощи не хватало и каждый дом приходилось штурмовать по-отдельности. К тому же у обороняющихся бошей оказалось не меньше полудюжины пулеметов. И английские атаки встречал настоящий ураган свинца. Ломбалю пришлось даже самому становится за прицел и стрелять по пулеметным точкам прямой наводкой. А если ко всему прочему добавить еще пламя и дым от загоревшихся домов и летящие во все стороны горящие головни, то улицы Арраса напоминали настоящий ад.

Остатки батальона и две из четырех гаубиц все-таки прорвались к своим. Как и Ломбаль. В обгорелом мундире, потерявший где-то кепи, исцарапанный, но даже не раненый.

Франция. Париж. Август 1910 г.

Егор Панафидин, бывший политический эмигрант, а теперь французский гражданин и военный летчик в звании аджюдан-шефа[16], сидел в своей комнате и мучительно решал старинный русский вопрос: «Что делать?». Ситуация пока еще складывалась довольно благоприятно для него, парижский авиаотряд на фронт никто отправлять не собирался. Но это пока. Тем более, что сама ситуация на фронтах не радовала. Германия и Россия, раздербанив на двоих Австрийскую империю и сыто рыгнув, перешли к следующим своим врагам. Теперь российский тиран громил союзных Франции осман, да так, что от них только пух и перья летели. Русские солдатики, гонимые на убой режимом, захватили Трапезунд, высадив там морской десант, Эрдзинджан, Муш и даже Мосул. А самое главное, царский режим нагло вторгся в нейтральную Персию и фактически оккупировал всю северную ее часть.

Впрочем, турки, как и японцы, которые никак не могли отбить у русского захватчика даже Корею, Егора волновали мало. Как и превращение Южной Маньчжурии в вассальное Российской империи княжество. Зато вступление в войну итальянцев… Продолжающееся наступление германцев во Фландрии… Эти события Панафидина волновали настолько, что он сегодня даже отказался идти с аджюданом Жаном Ривьером в брассерию дядюшки Кло. Достал купленный недавно атлас Европы и попытался прикинуть, как и куда можно скрыться в случае полного развала. А то, что такой последует, по мнению Егора не хотели видеть только сами французы. Наступление итальянцев на Юге, по сообщениям газет, остановленное, на самом деле продолжалось. Как узнал Егор в штабе губернатора Парижа от знакомого старшины, остановленные в центральной секторе, итальянцы сумели прорваться на севере и юге. На побережье они захватили город Ментон и вели бои за Ниццу. А на севере их отборные альпийские стрелки продвинулись почти до Гренобля. Тот же старшина сообщил, что немцы нанесли в последние дни еще два сильных удара – на Верден и на Ле-Като. Эти наступления встревожили Егора больше всего. Падение Вердена открывало немцам прямую дорогу к французской столице. А удар на Ле-Като – еще одну.

«Понятно, что туда будут бросать все оставшиеся резервы, в том числе, тут и к гадалке не ходи, части парижского гарнизона, – что Панафидина отнюдь не устраивало. – Конечно, летать на разведку или новомодное бомбометание менее опасно, чем сидеть в окопах под артиллерийским обстрелом или бежать в атаку со штыком на пулеметы. Но опасно, причем становится опаснее с каждым днем. Противоаэропланные пулеметы и пушки с земли, карабины и автоматические винтовки вражеских летунов с аэропланов, пулеметы дирижаблей… Дальнобойная артиллерия и бомбы с германских, а то и с русских дирижаблей по аэродрому, – это отнюдь не то, что хотелось бы почувствовать на своей шкуре в чужой войне…, – Егор встал и начал мерно ходить по комнатке. – Задачка, – пробурчал он себе под нос, оттягивая ворот рубахи. – Что-то душновато… И не то, чтобы в самом деле не хватает воздуха или жарко. Нет, скорее просто засиделся, да еще нерешенные проблемы на мозг давят, вот и чудится всякое…»

В дверь постучали.

– Да! – раздраженно крикнул Панафидин.

– Мсье аджюдан-шеф, вас просит подойти в канцелярию су-лейтенант Гренье, – доложил появившийся в дверях вестовой. Пришлось переодеваться в форму и идти. Ничего необычного его в канцелярии не ждало – заболел пилот Луи Фавье. Егору пришлось ехать на летное поле, дежурить вместо больного, охраняя парижское небо от тевтонских дирижаблей.

В принципе, против дежурства Панфидин ничего не имел. Сидеть на воздухе возле палатки, задумчиво глядя в небо и провожая взглядом облака ничуть не хуже, чем сидеть в душной комнате. К тому же рядом с аэропланами все неприятные заботы и нехорошие мысли куда-то исчезают. «Я подумаю об этом потом», – ухмыляется Егор. Рядом, тоже погруженный в свои думы сидит рядовой первого класса Леон Магу. Отличный стрелок, к тому же вооруженный не пистолетом или обычной винтовкой, а швейцарской автоматической винтовкой конструкции мексиканского генерала Мондрагона. Отличная винтовка, меткая и скорострельная, вот только патроны к ней надо закупать в Швейцарии. Впрочем, патронов пока израсходовали немного и Леону такие траты вполне по карману. У него папА, как говорят, из богатых банкиров. Но в отличие от русских богатеев и их сыночков, Леон не спесив и служит обычным солдатом в обычной, пусть и столичной, части. «Разве такое возможно в романовской сословной тирании? – мелькает у Панфидина мысль. – Как вспомню эти спесивые рожи наших Тит Титычей[17]…»

Все мысли смывает в никуда звонкий голос горна, выпевающего такты тревожного сигнала. Подбежавший солдат приносит записку от Гренье: «По сообщениям наблюдателей, к Парижу курсом … летит германский дирижабль».

Егор и Леон первыми заняли места в своем новейшем «Вуазене»[18]. Моторист в промасленной одежде ловко проворачивает пропеллер. Привычная скороговорка-перекличка, мотор чихает и заводится. Егор добавляет оборотов. «Вуазен», словно сорвавшись с привязи, задирает хвост и резво несется по прямой. Кроме Егора взлетают еще два дежурных экипажа, на «Фармане» и «Блерио». Это до войны каждый авиаотряд снабжался одним типом аппаратов, сейчас так привередничать не приходится.

Взлетев, все три аэроплана расходятся в разные стороны. «Вуазен» Егора летит по прямой на север, остальные берут курс восточнее и западнее. Обнаружить даже столь большую цель, как дирижабль не так уж и просто. Облака, возможность смены курса… вот и прорвется немецкий воздушный корабль к столице. О том, что будет тогда, Егору не хотелось и думать. Фронтом точно отделаться не удастся.

Панафидину, как обычно, повезло. Леон показывал влево и вверх. Там, выделяясь на фоне облаков, полз этакий темный правильный огурец. Впрочем, везение можно было счесть сомнительным, так как германский дирижабль мог сопротивляться. Егор перевел бензиновый рычаг на полный газ. Дирижабль стремительно приближался и вдруг на нем словно расцвели два огненных цветка. «Пулеметы! – бросая аэроплан в вираж, с испугом подумал Панафидин. – Что там Леон?». Но Магу не теряя времени тоже бьет по врагу. Попадает, или нет, Егору разбираться некогда. Он, стараясь не слишком наклонять аэроплан, делает плавные виражи вокруг неуклюже пытающегося маневрировать воздушного пузыря. Похоже, Леон, уже сменивший магазин, попадает куда-то в чувствительное место этого «пузыря». Германцы, не выдерживая дерзкой атаки и обстрела, разворачиваются, вводя в дело задние пулеметы. Вниз летят бомбы. Облегченный дирижабль резко подскочил вверх, уходя из-под обстрела.

Досталось и «Вуазену». Мотор вдруг начал чихать и замолчал. Летчики услышали лишь, как свистит воздух в растяжках и многочисленных дырках крыла и гондолы. Выглянув за борт, Панафидин заметил длинное, словно специально подготовленное для его посадки поле. На вид ровное, а что там на самом деле, нужно будет узнавать на опыте. Но Панафидину и Магу опять везет – поле оказывается довольно ровным, хотя и в кочках. К тому же «Вуазен», в отличие от прочих аппаратов отряда, садится довольно легко. Даже при остановившемся моторе. Вот только шасси не выдержало ударов во время пробежки. И сломалось. Аэроплан свалился на правый бок, сминая обе плоскости с этой стороны. От удара Магу вылетел из гондолы, но к счастью – прямо вперед. Сломанная рука, ушибы, синяки по всему телу и все. Сломанные плоскости развернули аэроплан и Леон не попал под удар, убивший бы его на месте. Привязанный к сиденью Егор отделался ушибами и сотрясением мозга.

Вражеский же дирижабль ушел, по сообщениям наблюдателей, за линию фронта. Убив сброшенными бомбами крестьянина и двух коров…

Тихий океан. Август 1910 г.

Носовые орудийные башни линейного крейсера «Рюрик» выбросили четыре огненных факела, обернутые желтовато-белым дымом. Десятидюймовые снаряды через несколько мгновений отметились всплесками недолетов возле едва различимых вдали силуэтов английских кораблей. Чуть шевельнулись стволы орудий, пока наводчики вводили полученные из командного поста поправки, и воздух разорвал новый залп. Теперь огнем полыхнули кормовые башни.

«Рюрик» снова крейсировал по Тихому Океану, теперь уже третий месяц. За два месяца крейсерства корабль потопил пятнадцать судов и захватил два, но командир, капитан первого ранга Угрюмов Алексей Петрович, был недоволен. Он очень хотел поймать конвой. Караван из десятков торговых судов, желательно под охраной только крейсеров, без броненосцев, вот достойная цель для многочисленных орудий линейного крейсера. Наконец его желание исполнилось…

«Рюрик» превосходил весь английский отряд[19] по весу бортового залпа. К тому же снаряды британских крейсеров не могли пробить броню русского крейсера на диктуемой им дистанции боя. Отвага англичан, преградивших путь линейному крейсеру, была не безрассудной, а самоубийственной. Но все-таки они приняли бой, видимо надеясь дать конвою время рассредоточиться.

Два снаряда калибром шесть, и девять и две десятых дюйма с «Рояйл Артура», попавшие в «Рюрик» – один в бортовую броню, второй в основание носовой надстройки, практически не снизили боеспособность крейсера. Бой был неравным. Пристрелявшись, русские быстро добились накрытия, а затем и прямых попаданий. Капитан-лейтенант Оленев, старший артиллерист крейсера, и его подчиненные знали свое дело на отлично.