Текст книги "Маленькие повести о великих писателях"

Автор книги: Анатолий Чупринский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Девушка Анечка сказала «Да!». Но поставила маленькое условие. Эдак тактично намекнула. Мол, не мешало бы молодому человеку слегка сбросить вес. Для этого в поместье все условия. Дядя может даже выделить отдельный флигелек. Словом, предложила юному Ване пройти курс лечения. По западному образцу.

Лечение то было воистину каким-то басурманским. Два дня ничего не есть, только пить. Одну воду из колодца. На третий день съесть только соленый огурец, разрезанный вдоль. (Почему не поперек?!). Потом опять два дня вода, один день огурец. И так далее.

До тех пор, пока не сбросишь вес до пределов приличия. Но ведь так и околеть могло. Не дожив до этого самого приличия.

Любовь требует жертв. И Ванечка решился. Как в омут с головой. Заперся во флигеле и залег на диван.

Стоит заметить, в поместье Михаила Васильевича, как и в любом другом, было полно всяческой живности. Птичий двор, скотный двор. Собаки, лошади, домашние животные… Все как и у каждого солидного, зажиточного помещика.

Конечно, о приезде Вани лохматые-пернатые-рогатые пронюхали. Как же! К ним в гости пожаловал высокий гость. «Самый человечный!» из всех двуногих. Из самого Петербурга!

У каждого пернатого-лохматого-рогатого, естественно, были свои планы насчет высокого гостя. Даже живая очередь образовалась, жалобы, просьбы, предложения.

А тут такой конфуз. Высокий гость заперся во флигеле и никого не принимает. И самое страшное (!), ничего не ест!!!

Пару дней лохматые-рогатые выжидали. В напряжении. На третий решили держать совет. Надобно как-то выходить из подобной скандальной ситуации. Высокий гость, «самый человечный» из двуногих, уже почти не подает признаков жизни. Не иначе серьезно болен. Срам на всю губернию. Надо что-то решать.

Собрались возле заброшенной старой кузнецы, что ветшала в одиночестве на самой окраине, около ручья. Как и обычно, собрание началось не сразу. Тут и там слышались взаимные приветствия, необязательные разговоры.

Громче всех вещала индейка Аида:

– Я тут такую глупость слышала, (она всегда слышала только глупости)… Говорят в Европе лошади с крыльями объявились. Их Парнасами кличут. Вот глупость-то!

– Молчи, чего не знаешь! – оборвал ее индюк Улан. – Парнас – это гора. Лошадь с крыльями – Пегас. Новая порода. Специально вывели для армии. Чтоб в тыл неприятеля незаметно залетать.

– Немцы во всем виноваты! – авторитетно заявил бык Борис. – Это была его любимая тема, найти виноватого среди двуногих. Дались ему эти немцы. Он от рождения и не видел ни одного.

Общее собрание несколько минут бестолково шумело. Затем перешли к вопросу здоровья высокого гостя.

– Надо его в грязи повалять! – заявил хряк баритон. – Очень грязевые ванны способствуют оздоровлению органона.

– И трюфелей ему подложить, – поддержала мужа Хрюня.

Собрание дружно засмеялось. Закудахтало, захлопало крыльями, залаяло и замяукало. Большинству и невдомек было, что мудрая Хрюня имела ввиду не шоколадные «Трюфели», а те трюфели, что растут в лесу. Очень питательные и вкусные грибы. Появляются из-под земли уже с запахом чеснока и мяса. Вкуснотища-а!

– Сейчас не сезон трюфелей, – строго указал Харитон. – Лето на дворе. До осени высокий гость не доживет.

Долго пернатые-лохматые-рогатые обсуждали скандальную ситуацию. Предложения были самые разные. Подчас вовсе фантастические. Выкрасть высокого гостя из Флигеля, укрыть где-нибудь, скажем, в свинарнике и отпаивать парным молоком. С медом.

Сошлись на единственно верном решении. Открытым голосованием, при одном воздержавшемся быке Борисе, общее собрание постановило. Весь скотный и птичий двор объявляет голодовку. В знак особой солидарности с высоким гостем.

Уже к вечеру следующего дня в поместье только о том и говорили. О какой-то неведомой болезни, разом поразившей всех лохматых-пернатых-рогатых, независимо от возраста и статуса в обществе.

Скотники и птичники, конюхи и свинопасы испуганно крестились и дружно хватались за головы. Ужа-ас! Их подопечные отказываются принимать пищу. Смотрят грустными глазами и… Ни бэ-э, ни ме-е, ни ку-ка-ре-ку! Поголовно молчат.

Наутро делегация от конюшни, свинарника, телятника и даже от многочисленных ульев, явилась к помещику Михаилу Васильевичу. С подробным изложением невиданной доселе ситуации. Как быть? Или уже вообще, ничему не быть?

Михаил Васильевич был человеком просвещенным. Недаром служил коллежским советником. Подумал несколько минут. И довольно быстро сообразил, откуда ветер дует. Со стороны флигеля…

Михаил Васильевич Константинов был не только просвещенным, но и глубоко принципиальным. Любил Россию и все исключительно русское. Ко всяческим «заморским штучкам» относился с большим подозрением. Недаром состоял в дальнем родстве с Ломоносовым.

По праву хозяина Михаил Васильевич потребовал. Немедленно прекратить изуверство. Мол, не тот пример подаете, юноша! Так ведь всю скотину уморить можно.

Ванечка Крылов с радостью согласился. Ему и самому подобное лечение уже обрыдло. Хуже горькой редьки.

Словом, хозяин и гость немедленно направились за обильный и хорошо сервированный стол. Со множеством блюд.

Такого чавканья, хрумканья, хруста и сопения еще не слышали обитатели поместья. Имеется ввиду, звуки, доносящиеся из коровника, свинарника, конюшни и птичника. Пернатые-лохматые-рогатые тут же пронюхали и углядели, куда направляется гость с хозяином. За стол! И естественно, последовали их примеру. Дружно бросились наверстывать упущенное.

На том курс лечения по западному образцу закончился.

Девушка Анечка сказала «Да!». Но ее родители сказали «Нет!». Да и дядя Михаил Васильевич, при всем добром отношении к Ване, не выказал особого рвения породниться с ним.

Наш бедный Ваня и в самом деле был беден. Не имел ни знатного происхождения, ни солидного положения.

Короче, родственники под разными предлогами тянули некоторое время. Затем попросту отказали молодому человеку.

 
«… Пастух у ручейка пел жалобно, в тоске.
Свою беду и свой урон невозвратимый…»…
 

Вернувшийся в Петербург после довольно длительного отсутствия Ванечка обнаружил свое издательское предприятие в абсолютном запущении. «Зритель» уже перестал выходить.

Дмитриевский и Плавильщиков отошли от Журнала. Занялись своими актерскими делами. Остались двое. Клушин и Крылов. Но над ними уже весь литературный и издательский мир откровенно насмехался. Их «Куриные» фамилии стали символами неудач и провалов.

Да тут еще из Брянска пришло письмо. От родителей Анечки Константиновой. Дескать, молодая красавица плачет дни и ночи, тоскует и тает на глазах, как восковая свечка.

Словом, родители Анечки, боясь за ее жизнь, сжалились, и высказали желание дать согласие на брак. Просили сообщить, когда Ваню ждать в Брянске, чтоб сыграть свадьбу?

Другой бы обрадовался. Но внутри Ванечки опять в полный голос заворчал тот самый упрямый медвежонок. Он тут же отписал, мол, ехать в Брянск у него нет средств. А потому просил для свадьбы «выслать невесту» непосредственно в Петербург.

Родители Анечки, да и родной дядя тоже (!), неслыханно оскорбились. Обиделись и возмутились. Как это… «выслать невесту»?! Словно бандероль какую-то! И ответили окончательным отказом.

На людях Ванечка Крылов молчал. И свои страдания высказывал исключительно в поэтических стенаниях. Которые пока не печатал. Намеревался опубликовать их все скопом. В новом литературном журнале «Меркурий», идея которого уже зрела в его голове.

Крылов и Клушин, оставшись вдвоем, утроили, удесятерили усилия по выпуску нового журнала. В «Санкт-Петербургских ведомостях» опять поместили сообщение о выходе «Меркурия».

В древности Меркурий числился как Бог – покровитель торговли, путешествий, красноречия и обмана. Два последних обстоятельства особенно импонировали молодым литераторам.

В первом номере Иван Крылов поместил свою статью «Похвальное слово науке убивать время». И несколько стихов. Клушин опубликовал комедию «Смех и горе». Во втором номере Клушин комедию «Алхимист», Крылов еще несколько стихов.

Крылов написал доброжелательную рецензию на «Смех и горе», Клушин напечатал хвалебный отзыв о целом цикле стихов Крылова, кои сыпались из последнего, как из рога изобилия.

Кукушка хвалит петуха! За то, что хвалит он Кукушку! – утверждали злые языки. Где им, мелким завистникам, понять, что существует еще на белом свете «истинное дружество».

И все-таки, несмотря на очевидные успехи издания, (число подписчиков стало вдвое большим, чем у «Зрителя» и перевалило за пятьсот!), положение журнала было явно неустойчивым.

Не было одобрения высшей инстанции. Государыни Императрицы.

Однажды к дому, в котором помещалась типография «Крылов с товарищи» подъехала карета.

На пороге появился гоф-курьер.

– Ее императорское Величество требуют Ивана Крылова к себе! И немедля!

Трясясь в казенной карете, Ваня Крылов был уверен, разговор с императрицей пойдет о его давней повести «Мои горячки». Дождался, все-таки! Лучше поздно, чем никогда! Но Ванечка ошибался…

Ванечку, еще начинающего молодого издателя и сочинителя, Государыня приняла в своем рабочем кабинете, что находился рядом со спальней. Присутствовали двое-трое придворных.

Даже приличный возраст ничуть не скрадывал незаурядной привлекательности Екатерины Великой. Да и внутреннее великолепие дворца поражало. «Золота, жемчугов, каменьев было более, нежели ошибок орфографических в наших писателях!», напишет позже Крылов.

Ванечка фантастически оробел.

Государыня доброжелательным тоном повела какой-то необязательный разговор, о какой-то там безвыходной ситуации. На что Ванечка, желая поддержать беседу, не успев подумать, брякнул:

– Думается мне, дажеесли вас съели, выход всегда есть.

Придворные прыснули в кулаки. Кто-то даже отвернулся. Екатерина Великая тут же закрыла большую часть лица веером.

Только расширенные от изумления глаза выступали. Стиснув зубы, она пыталась сдержать вырывающийся из груди смех.

Издатель Ванечка, заметив что-то неладное, поспешил исправить положение:

– Государыня! Я имел в виду вовсе не то, что вы подумали…

И еще более усугубил ситуацию.

На глазах у Екатерины Великой появились слезы. Она мужественно, всеми силами сдерживала смех, закрывая лицо веером. Наконец, сильно выдохнув, отвела веер от лица.

– Откуда вам знать, что я подумала? – спросила Императрица. Ванечка надолго задумался. И даже почесал под париком затылок. Отчего последний, (в смысле парик, а не затылок!), съехал набок.

Государыня сочувственно покивала головой. Она мигом оценила все нескладности и несуразности, постоянно преследующие Ванечку.

Государыня милостиво разрешила издавать журнал «Меркурий». Заметив, что просвещение и смягчение нравов на пользу Отечеству. Более того, повелела печатать «Меркурий» в императорской типографии Академии наук. Куда уж далее. Выше только звезды.

Ванечка рассыпался в невнятных благодарностях и решительно направился к выходу. По привычке, не в ту дверь.

Государыня с усмешкой заметила, они еще не столь близко знакомы, чтоб мосье Крылов запросто заходил в ее спальню.

Ванечка готов был провалиться сквозь паркетный пол. Но при всем желании, не мог этого сделать. Паркетные полы во дворце Екатерины Великой были отменного качества.

Несколько дней все в окружении императрицы пересказывали друг другу в лицах сию знаменательную встречу.

6 ноября 1796 года по Петербургу, потом волнами и по России, пронеслась горестная весть. Скончалась императрица Екатерина.

Тридцать лет она правила страной. «Екатерины век златой!».

Множество людей, самых разных сословий, плакали. Что-то будет? Что-то теперь будет? Со страной, с народом… Горше всех в городе на Неве плакал Иван Крылов. Запершись в своей холостятской комнате при типографии, он сидел за пустым столом и ладонями размазывал по щекам текущие непрерывным потоком слезы…

Холодный ветер гнал с Финского залива редкие облака. Они соединялись друг с другом, угрожающе темнели и закрывали небо.

 
«…Уединение, любя, Чиж робкий на заре чирикал про себя.
Не для того, чтобы похвал ему хотелось.
И не за что, так как-то пелось…»
 

При Павле I военные парады стали, чуть ли не ежедневными. Красоты они были неописуемой. И какой русский не любит военного парада? Многочисленная публика всегда была в восторге и восхищении. Один только Иван Крылов плакал.

Перед его глазами тут же возникали другие «парады». На окраине Москвы, на заднем дворе, на плацу папенька Андрей Прохорович рьяно муштрует своих гренадеров.

Ах, как мечтал маленький Ваня стать военным! И вот так же маршировать под бравурную музыку. Как его папенька! Но о той тайной, несостоявшейся мечте Ивана Крылова не знал никто.

Многое переменилось в обществе с уходом Екатерины Великой. Переменились и наши неразлучные друзья-издатели. Литератор Александр Клушин и сочинитель Иван Крылов.

Клушин выгодно женился на балтийской немке. Баронесса принесла ему поместье и крепостных. И еще прочное положение при Дворе.

Иван Крылов, после похорон императрицы, отправился в Москву. Поселился в деревне, мечтая писать стихи. Ничего более.

Но Судьба, словно в насмешку над его желанием уединиться, распорядилась совсем иначе.

Еще в марте весь Двор и гвардия отправились из Петербурга в Москву для коронации. В составе Двора был уже и Клушин.

Неизвестно, какие такие дипломатические приемы пустил в ход Александр Клушин, но уже на исходе второй недели, после торжественной коронации в Кремле, Павел I приказал представить пред его ясны очи литератора Ивана Крылова.

Император принял молодого стихотворца в Слободском дворце.

Павел I расхаживал туда-сюда. Он вообще не любил засиживаться. Был стремителен, легок и быстр.

Возле кресла его, стоящего в центре, сидел огромный датский дог по имени Ярр. Голова его, даже в сидячем положении, была почти на одном уровне с посетителями. Таких он был размеров.

Император Павел I любил целесообразность и порядок. Датский дог Ярр, подражая хозяину, тоже любил порядок. И беспрекословное подчинение. Принимал самое живейшее участие во всех беседах и приемах Павла I. И постоянно вмешивался.

– Во-о… фр-рунт! – рыкал он. Чаще всего совершенно не к месту. Посетители вздрагивали и вытягивались по стойке «смирно!». Император Павел I морщился. И покачав головой, говорил.

– Вольно, голубчик, вольно! Оставить…

Беседа шла своим чередом. До следующего рыка Ярра. В суете и спешке Крылов схватил из своих сочинений первое, что попалось под руку. Под руку попалась абсолютно детская трагедия «Клеопатра». Еще актер Иван Дмитриевский, после прочтения, насчитав более двадцати ошибок против драматических правил, советовал ее сжечь. Вот эту самую «Клеопатру», с легким поклоном, (Павел I не любил низких поклонов. Любил прямые спины!), и вручил сочинитель Иван Крылов императору.

– Во-о… фр-рунт! – рявкнул дог Ярр.

Павел I сделал ему жест рукой. Мол, не мешай, И углубился,в чтение, присев на ручку кресла. Ярр заглядывал через плечо императора в рукопись. Его морда выражала явное неудовольствие. Распутная египетская царица ему не нравилась.

– Р-развр-рат! – рыкнул Ярр. И грозно посмотрел на Крылова. Император Павел I захлопнул рукопись, бросил на сиденье кресла.

Сам легко поднялся и опять начал стремительно шагать взад-вперед. Дог Ярр не сводил с Ивана Крылова подозрительного взгляда.

Император прочитал стихотворцу короткую лекцию под девизом: «Лень – мать всех пороков!», взяв для наглядности две страны. Англию и Францию. Продемонстрировал незаурядные исторические знания.

Англичанин горд своим отечеством, своим именем, своим домом. Француз готов выставить на посмеяние народные святыни. И собственное достоинство. Исключительно из тщеславия.

Англичанин говорит: «Кто беден, тот не заслуживает лучшего».

Француз кричит: «В государстве бедность, свергнем государство!»

Вера и неустанный труд – вот лучшие принципы. Полезная и постоянная деятельность без мыслей о собственных заслугах – верное лекарство от порока. Петр Великий сам работал топором и долотом. А нынешние недоросли отращивают ногти, как томные девицы.

Честность, деятельность, вера – основа для всеобщего блага. Умеренность и скромность – спасение для государства.

Император остановился, бросил слегка брезгливый взгляд на рукопись «Клеопатры», лежащую на кресле.

– Не лучшее ваше сочинение, Иван Андреевич!

Крылов кивнул. Он и сам думал о своей трагедии точно так же.

– У нас еще будет время побеседовать, – задумчиво сказал Павел. И в сопровождении грозного Ярра стремительно вышел.

Позжеу Ивана Андреевича была встреча и с императрицей Марией Федоровной. На шлейфе ее длинного платья, как ни в чем, ни бывало, сидела самая беспородная дворняжка… По кличке Фекла. Она больше всего любила кататься на шлейфе длинного платья императрицы. Особенно, когда та шла, бесконечными коридорами.

Фекла презрительно оглядывала всех слуг, придворных, фрейлин. Многим даже показывала язык. Или зубы. В зависимости от настроения.

Мария Федоровна была без ума от всех животных вообще. От беспородных собак, в частности.

Иван Андреевич склонился в почтительном поклоне. Как только выпрямился, к нему на грудь, на руки запрыгнула Фекла. Она тут же распознала в нем «своего». И горячо зашептала в самое ухо.

– Государыня тебе благоволит. Предложи ей партию в шашки.

– Сам не маленький… – не разжимая зубов, пробормотал Крылов.

– Смотри, не вздумай выиграть! – шептала беспородная Фекла.

– Сам не дурак! – едва слышно, промычал Иван Андреевич.

Государыня Мария Федоровна присела к столу и жестом пригласила Ивана Андреевича составить ей компанию.

– О чем это вы шептались с моей Феклой? – спросила она.

Иван Андреевич, на всякий случаи, неопределенно пожал плечами.

– Не очень-то ей доверяйте, Иван Андреевич, – продолжила императрица, то ли в шутку, то ли всерьез. – Моя Фекла жуткая врунья. Соврет, недорого возьмет.

Фекла легко спрыгнула с рук Ивана Андреевича, отошла в угол залы и, бросая обиженные взгляды на императрицу, начала демонстративно выкусывать себе блох. Всем видом показывая, ей ничуть не стыдно своего не очень благородного происхождения.

– Сыграем в шашки, Иван Андреевич! – улыбнулась императрица.

 
«…Потерянный Алмаз валялся на пути;
Случилось, наконец, купцу его найти.
Он от купца Царю представлен,
Им куплен, в золоте оправлен
и украшением стал царского венца…»…
 

Принципиальная муза трагедии Терпсихора, действительно, еще тогда, на ступеньках особняка генерала Соймонова, навсегда распрощалась с сочинителем Крыловым. Ветреная же муза комедии Талия, оказывается, посещала писателя. И неоднократно. Правда, вначале втайне ото всех, инкогнито, так сказать. Чтоб без посторонних глаз. Потом, уже не стесняясь, не таясь, и наплевать ей было на условности.

Визиты лукавой Талии особенно, участились уже при правлении императора Александра Павловича. Атмосфера в обществе не то чтобы особенно изменилась. Но стало, как-то, посвободнее, что ли.

Результатом визитов смешливой Музы явилась комедия. И не одна.

На тринадцатой версте по дороге из Петербурга в Петергоф красовалась дача обер-камергера Александра Нарышкина.

28июля 1806 года к ней подкатывали золоченые кареты с княжескими играфскими гербами. Еще бы! Только он, директор над театральными зрелищами, мог попотчевать своих гостей новой комедией, за несколько дней до ее представления в Петербурге.

По дорожке парка прогуливались двое. Все еще статный Иван Дмитриевский и элегантный Алексей Николаевич Оленин.

– Умная комедия, веселая, – кивал головой Дмитриевский.

– В нашем высшем свете говорят по-французски, думают по-французски, даже молятся по-французски, – вздохнул Оленин.

– Да-а… «Модная лавка», это нечто!

– Иван Андреевич себя еще покажет! – согласился Оленин.

Через неделю «Модная лавка» была поставлена на казенной сцене. Зрители буквально стояли в проходах, сидели даже в оркестре. Смех и аплодисменты сопровождали спектакль на всем его протяжении.

Иван Дмитриевский торжествовал. Его молодой друг Иван Крылов, наконец-то! стал знаменитым. Не проиграл и обер-камергер Нарышкин. Его тоже все поздравляли с театральной победой.

Алексей Николаевич Оленин пригласил отставного губернского секретаря Крылова на службу в Монетный двор. Должность не ахти! но она обеспечит сочинителя постоянным жалованием и даст возможность заниматься любимым делом.

Окрыленный успехом «Модной лавки» Иван Андреевич довольно стремительно написал свою версию «Русалки». В отличие от пышной и холодной оперы князя Шаховского, его сказочная «Волшебная опера» с былинными мотивами, с хорами, балетами и сражениями, была очень тепло встречена зрителями.

Но настоящей театральной победой Ивана Андреевича стала изящная, одноактная комедия «Урок дочкам».

Две барышни, Фекла и Лукерья, ненавистницы всего русского и ярые поклонницы всего французского, отправлены разгневанным отцом в деревню. К няньке, в глушь, в Саратов!

– В чем ваш интерес? Как одеться или как больше раздеться? Болтаете, как сороки на языке, который вам кажется французским, а в головах пустоты! – возмущается огорченный родитель.

В деревне лакей Семен, выдав себя за французского маркиза, довольно долго дурачит глупых барышень. К великой радости отца.

Премьера состоялась 18 июля 1807 года в Петербурге. На самом пике засилья «иностранщины» Иван Крылов отвесил увесистую оплеуху «высшему свету», бездумно и безрассудно поклоняющемуся всему только французскому.

Спектакль был восторженно встречен зрителями. И немудрено, ведь персонажи Крылова вылезали отнюдь не из чернильницы.

«Модная лавка» и «Урок дочкам» на долгие годы прочно вошли в репертуары русских театров. Стали подлинным его украшением.

Человек предполагает, Судьба располагает. Иван Андреевич уже планировал написать еще несколько подобных комедий. В голове его уже вертелись кое-какие замыслы, но…

Однажды в его скромное жилище, вместо легкомысленной, лукавой и даже ветреной музы Талии, явилась другая особа. Внешне строгая, но смешлива!. Рассудительная и легко увлекающаяся все необычным, волнующим, интересным.

Разумеется, это была муза Клио. Муза Истории. Хлебом ее не корми, дай послушать россказни дней давно минувших. Или любую небывальщину. Из тех же дней.

Муза Клио прямо с порога заявила, пришла всерьез и надолго. Если не навсегда. Спорить с незаурядной женщиной, тем более Музой? Кто рискнет? Она ведь и разгневаться может.

И Иван Андреевич покорился. И никогда не жалел об этом.

Еще отец, Андрей Прохорович собирал и коллекционировал редкие книги. Одной из них «Притчи Ззоповы на латинском и русском языке» изданной в Амстердаме в 1700 году, (когда Петр Великий еще не основал Санкт-Петербург!), Ванечка зачитывался в детстве. Потом, в юности прикоснулся и к лафонтеновским маленьким сокровищам.

Теперь же, став зрелым человеком, под давлением музы Клио, он задумал переложить одну из них на родной язык.

Басня «Ворона и лисица» была напечатана в журнале «Драматический вестник». К большому изумлению самого издателя, князя Шаховского ожидавшего от Ивана Андреевича чего угодно, (стихов, комедий, статей), только не басен.

Над переводом этой басни трудились в свое время Тредиаковский и Сумароков. Но Крылов не соперничал, не жаждал личной славы.

К своему литературному дару Иван Андреевич относился, если не критически, то довольно прохладно.

– Рад бы на Олимп, да талант не пускает! – усмехался он, полагая, что до великих Эзопа и Лашонтена ему как до звезды.

Счастливим смехом заливалась любопытная, любознательная Клио. Поскольку ее трудами теперь в «Драматическом вестнике» басни Ивана Андреевича появлялись постоянно, систематически. Превращаясь из тонкого ручейка в бурный поток.

Во втором номере были помещены две из них – «Дуб и трость», «Лягушка и Зол».

В шестом – «Ларчик», первая оригинальная басня Крылова.

В двенадцатом – «Обезьяны», «Лев на ловле».

В шестнадцатом – «Парнас»…

Поток все нарастал. В Петербурге и Москве только и разговоров было, что о новых баснях Крылова. В светских салонах уже считалось дурным тоном не знать хотя бы одной из них наизусть.

Но не только известность и удовлетворение приносили сии изящные произведения автору. Знакомые и малознакомые люди постоянно выпытывали у Ивана Андреевича. Кого конкретно он имел ввиду? Находили безусловное сходство с общими знакомыми. Параллельно с популярностью росло и недовольство. Подчас дело доходило даже до прямых угроз, скандалов и разоблачений…

Как-то привязались к Ивану Андреевичу на улице два бродячих пса. Оба до чертиков похожие на подвыпивших мужичков. И оба с претензиями. Почему, дескать, он в своих баснях чернит и клевещет на весь звериный мир? И почему, спрашивается, не обличает жадных попов, пьяных кузнецов и вороватых приказчиков?

– Друзья мои… – начал, было, Иван Андреевич.

– Др-рузья?! – рыкнул один, который покрупнее, – Писатель псу не товар-рищ!

– Жир-рный худогоне р-разумеет! – поддержал другой, худой и болезненно покашливающий.

Иван Андреевич и никаких оправданий в свою пользу высказать не успел, как парочка перешла к прямым оскорблениям. – Пр-редатель! Двор-рник!

– Рыбья кр-ровь! Гор-родовой! Кучер-р!!!

Короче, облаяли сочинителя по первому разряду.

Первая книжка басен была напечатана в ноябре 1608 года. Целых тысяча двести экземпляров. И хотя весь тираж состоял из маленьких книжек, которые можно было увезти на одной тележке, типографщики сокрушались. Удастся ли продать за два-три года? Вопреки всем прогнозам, тираж разошелся в два-три месяца.

 
«… Волк ночью, думая залезть в овчарню, попал на псарню…»…
 

Войны с Наполеоном ожидали давно. И все-таки она началась как-то внезапно, неожиданно. По всей стране вспыхнуло, невиданное доселе, патриотическое движение. Сами собой создавались различные фонды. Люди разных сословий несли в них последние гроши, чтоб поддержать армию, спасти Отечество.

Чиновники всех мастей, мелкие служащие толпами осаждали приемные военных ведомств, гневно требуя, чтоб их немедля записали добровольцами в действующую армию.

Парадоксальная ситуация. Все общество поклонялось французской культуре, литературе, музыке. Французский язык имел по стране не меньшее хождение, нежели русский. Но, от великих князей, графов и баронов, до последних крепостных крестьян, все как один, готовы были отдать жизни за свободу Родины.

Лютая ненависть к завоевателям как-то органично сочеталась с любовью и интересом к прекрасной европейской стране.

После сражения под Красным, полководец Михаил Кутузов сидел на открытом воздухе у костра и, щурясь, читал письмо из дома. Дойдя до середины, он удивленно вскинулся и жестом подозвал к себе стоявших поблизости офицеров.

Слегка простуженным голосом, начал читать вслух переписанную рукой жены новую басню Крылова, «Волк на псарне».

Прочтя строчку, «ты сер, а я, приятель, сед!», Кутузов, как бы невзначай, снял с головы фуражку. Увидев его седины, все офицеры весело рассмеялись и дружно зааплодировали.

Полковник полевой жандармерии Лекурб стоял посреди закопченной, темной избы и, широко раскинув руки, обнимал гигантское белокаменное сооружение, именуемое «русска печ». Он всем телом прижимался к нему. Поворачивался то спиной, то грудью, но никак не мог согреться. По спине его бегали мурашки. За маленьким, темным окном, затянутым рыбьим пузырем, угрожающе выла метель.

Изба освещалась только длинной щепкой, прикрепленной к стене на железном крюке и именуемой, то ли «лючия», то ли «лачия». Она дымила и испускала, вместо света, гигантские, уродливые тени.

Полковник Лекурб только что прочел расшифровку секретного донесения, отобранного у пленного русского офицера. Его дешифровальщики несколько часов бились над ним, но все их усилия были тщетны. В тайнописи, очевидно, речь шла о каком-то предстоящем маневре, способном повернуть ход всей войны. Донесение пестрело условными обозначениями, «Овцы», «Волки», «Охотники». И так далее. И тому подобное. Смысл ускользал.

Полковник приказал привести пленного.

Русский офицер был молод, красив, с ярким румянцем на обеих щеках. И глаза отличались каким-то ироническим прищуром. «Мороз его не берет!» – раздраженно подумал полковник.

– Вы служите при особе князя Кутузова?

– Да, полковник.

Пленный офицер ничуть не был, испугал, смущен. Или что-нибудь в этом духе. Смотрел на полковника даже с некоторым сочувствием.

– К кому ехали с секретным пакетом?

– К генералу Ермолову.

– Вам известно содержание этого документа?

– Разумеется. Знаю его наизусть. И не только я. Вся армия.

– В таком случае, может быть, и меня ознакомите с ним?

Пленный неожиданно смущенно улыбнулся.

– Видите ли, полковник. Это не секретное донесение. И вовсе не инструкция. Это… это стихи.

– Что-о?!

– Князь Кутузов послал его превосходительству…

– Какие… стихи?

– Затруднительно перевести на французский.

Полковник Лекурб оторвался от печи и начал, зябко подергивая плечами и потирая руки, расхаживать по избе.

– Послушайте, адъютант! – все еще сдерживаясь, продолжил полковник. – Давайте договоримся. Вы выкладываете мне содержание депеши. Я отпускаю вас на все четыре стороны.

Но русский офицер оказался на редкость упрямым.

– Это не депеша. Это стихи.

– Вы принимаете меня за дурака? Думаете, я поверю, что русский главнокомандующий посылает своего штабного офицера в бурю, в мороз и метель, чтоб передать корпусному генералустишки?!

– Я сам вызвался, – пожал плечами адъютант.

– Вызвались рисковать жизнью, чтоб в подобный мороз…

– Мороз бодрит!

– … доставить от одного генералу другому стихи?!

– Это не совсем стихи. Это басня. Ее знает вся армия.

– Вызовите дешифровальщиков! – распорядился Лекурб.

Вся оставшуюся ночь пленный русский адъютант с выражением читал французским офицерам басни Ивана Андреевича Крылова.

«Умом Россию не понять!» – думал полковник полевой жандармерии Лекурб, обнимая обеими руками русскую печь. Он никак не мог согреться.

Не все в жизни нашего Ивана Андреевича было легко и гладко. Но в трудные минуты жизни всегда находился кто-то из друзей, готовый подставить плечо, поддержать, предложить работу.

2 января 1812 года директор Императорской Публичной библиотеки Алексей Николаевич Оленин направил министру народного просвещения Разумовскому ходатайство о принятии на должность помощника библиотекаря Ивана Андреевича Крылова, «который известными талантами и отличными в российской словесности познаниями может быть весьма полезен для библиотеки».

Наконец-то Иван Андреевич обрел службу по душе. Массивные шкафы, лесенки, столы для работы. Стопки бумаги для каталогов, чернильницы полные чернил, отточенные гусиные перья. Все продумано, красиво, добротно. Тишина, покой. И книги.

Незаметно для себя самого Иван Андреевич превратился из помощника библиотекаря в эдакого «книжного домового». Поскольку часто задремывал в мягком кресле в закутке рядом с лестницей. Да так и оставался до утра в Публичной библиотеке.