Текст книги "Маленькие повести о великих писателях"

Автор книги: Анатолий Чупринский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

ДОЛГОЕ ДЕТСТВО КРЫЛОВА

Первым Ванечка произнес слово:

– Га-ав!

Молчал, молчал и вдруг высказался. Очень отчетливо. И даже как бы с вызовом. Далее последовало, «Мяу-у! Хрю-хрю-ю!».

Молоденькая маменька Мария Алексеевна стала плакать и заламывать руки. У всех дети, как дети, «Ма-ма-а! Па-па-а!». И все такое. А ее Ванечка…

Малыш Ванечка довольно иронически поглядывал на нее из своей корзиночки, которая заменяла ему колыбель и молчал.

Вернувшийся со службы папенька, Андрей Прохорович, (человек военный, в чине капитана!), долго смотрел на сына в задумчивости.

Потом не придумал ничего лучшего, пожурил:

– Что ж ты, сын! Не по Уставу как-то…

Слово не воробей, вылетит, не словишь. Тем более, если слово то не совсем «человеческого» образца. Слухом земля полнится. Соседи, особенно соседки, смеялись. Маменька Мария Алексеевна очень плакала. Отец Андрей Прохорович хмурился. И молчал.

Стоит ли удивляться, в кого пошел молчуном Ванечка.

Молодая чета нанимала квартиру на самой окраине Москвы. Почти за городом. Двор того дома являл собой совсем уж деревню. Сараи с трех сторон окружали огромную поляну, которая жила своей особенной жизнью. Зверья тут всякого было пруд пруди. Овцы, поросята, телята, лошади. А уж кошки, собаки, воробьи, вороны, гуси, утки без счета.

По весне маменька Мария Алексеевна стала выносить корзинку с Ванечкой во Двор. Поскольку считала, чистый воздух и солнышко – лучшее лекарство от всех болезней и недугов.

С первых же дней соседи, обитатели Двора, начали подмечать нечто фантастическое. Малыш Ванечка не просто подражал животным и пернатым. Он понимал их язык. И уж самое из ряда вон выходящее, что и они, звери-птицы, тоже понимали его. Прямо на глазах изумленных соседей и потрясенной маменьки, не вылезая из корзиночки, Ванечка вел бесконечные диалоги, беседы с лохматыми-пернатыми обитателями Двора.

Соседи глазам своим не верили. Но факт есть факт.

Вызванный на этот случай Лекарь всесторонне осмотрел малыша, но не нашел ничего замечательного. В ответ на недоумение окружающих, Лекарь авторитетно заявил. Мол, в далеком детстве он и сам знал язык всяческого зверья. Да позабыл за ненадобностью.

Уходя, Лекарь посоветовал поставить пиявок. Он всегда и всем советовал пиявок. И еще есть побольше чесноку. Мол, чеснок очень способствует. С чем и удалился.

Главным во Дворе считался гусак Людовик. Он явно страдал манией величия. При всяком удобном случае заявлял: «Двор – это я!».

С Ванечкой они невзлюбили друг друга с первого взгляда. Стоило маменьке Марии Алексеевне чуть разговориться с соседками, (такими же молодыми мамашами), и выйти со Двора на улицу, как гусак Людовик злобно шипел, громко хлопал крыльями и, вытянув вперед шею, как боевое копье, шел в атаку на корзиночку с Ваней.

На защиту Ванечки тут же бросался кто-нибудь из сторонников. Чаще всего, коза Зорька. Кстати, ее молоко обожал Ванечка. В свою очередь, Зорька обожала Ванечку.

Коза Зорька бесстрашно бросалась на гусака Людовика. Пыталась таранить его своими рогами. Людовик норовил долбануть ее клювом или надавать по шее крыльями.

Как-то постепенно и другие обитатели Двора втягивались в сражение. Припоминали друг другу давние обиды и, разбившись по парам-тройкам, устраивали настоящее побоище.

Ванечка, стоя в своей корзинке, как на трибуне, поначалу пытался примирить враждующих, на всех известных ему языках пернатых-лохматых. Потом сам увлекался и руководил сражением, как истинный главнокомандующий!!! Отцовская жилка сказывалась.

Шум, гам, клубы пыли, летящие по всем направлениям перья идаже клочья шерсти. Лай, кудахтанье, блеяние… Словом, полный раздрай и беспорядок. Такую картину обычно заставала маменька Мария Алексеевна, вернувшаяся с соседками во Двор с улицы.

И в центре этого безобразия, ее Ванечка. Громко выражающийся по-собачьи, по-кошачьи, по-свинячьи. Само собой, по-птичьи тоже.

На «человеческий» язык Ванечка перешел внезапно. Очевидно устав от причитаний и воздыханий маменьки, он вдруг выдал, довольно, длительную тираду. Смысл, которой заключался в следующем: Мол, прежде никаких таких особых оснований говорить не было. И вообще. Мол, молчание – золото.

Маменька Мария Алексеевна опять плакала. На сей раз от радости.

В три с половиной года Ванечка призвал родителей к ответу.

– Где я был, когда меня не было? – поинтересовался он.

Андрей Прохорович и Мария Алексеевна растерянно переглянулись. Но у мальчика уже был не тот характер, чтоб отступать.

– Детей кто приносит? Лебеди или журавли? – продолжал он.

– Видишь ли, сын! По Уставу детей приносят аисты, – откашлявшись, неуверенно начал отец. При этом почему-то вспотел.

– Откуда? – мрачно продолжал допрос Ванечка. – Где они их берут? В лавке, что ли? – съязвил он.

– Господь с тобой, Ванечка! – всплеснула руками мать. – В какой-такой лавке! Откуда такие басурманские мысли!

– Думается мне… – подозрительно продолжил Ванечка, (это выражение, «думается мне», он пронесет через всю жизнь)… вы что-то от меня скрываете.

Папенька Андрей Прохорович как-то некстати закашлялся. И вообще вышел из комнаты. А маменька Мария Алексеевна покраснела, как красна девица. Хотя, справедливости ради, стоить заметить, она таковой и являлась. Ей еще не было и семнадцати.

С четырех лет Ванечка начала катастрофически поправляться. Рос прямо на глазах. В основном, вширь. И за каких-то полгода вырос в толстяка-великана. Маменька опять плакала. Отец опять журился и молчал. Потом вообще уехал в командировку, усмирять «пугачевцев».

Вызванный для консультации Лекарь опять не нашел ничего замечательного. Авторитетно заявил, что сам в далеком детстве был еще толще. Дескать, потом резко похудел. После первой влюбленности, добавил он. И подмигнул маменьке Марии Алексеевне.

Маменька по привычке покраснела. Лекарь опять посоветовал ставить пиявок. И ушел со Двора. Теперь уже навсегда.

– Ваня-а! Ванечка-а! Иди-ка сюда, негодник!

Пожилой, полный человек, известный литератор Иван Андреевич вздрагивает, останавливается. Медленно поворачивается и послушно семенит в направлении женщины, стоящей на крыльце дома, с грозным видом уперши руки в боки.

И только когда его, давно взрослого человека, перегоняет какой-то вихрастый мальчишка и подбегает к женщине на крыльце, Крылов останавливается, как вкопанный, и наблюдает. Женщина что-то строго вычитывает вихрастому мальчишке.

Так почти до самой старости он будет вздрагивать, и оборачиваться на каждый окрик: «Ваня-а! Иди-ка сюда-а!».

Детство дедушки Крылова никогда не кончится.

Переезд в Тверь мало что изменил в судьбе Ванечки. И в отношении окружающих к нему. Почти тот же дом на окраине города. Почти тот же Двор с трех сторон окруженный сараями. Те же пернатые-лохматые. И те же соседи-соседки с их постоянными насмешками над его незаурядной полнотой и неуклюжестью.

В Твери Ванечка скрывал свою способность понимать язык всяческого зверья. И говорить на нем. Береженого Бог бережет. Он пытался быть, как все. Но мальчишки этого Двора, поголовно, иначе как – «Тюфяк! Увалень!», его не называли. Хотя, однажды…

Сразу за сараями начинался некошеный луг. И тянулся тот луг вплоть до лесной опушки. До зарослей кустарника. Вот на том лугу и устраивали местные мальчишки беготню на скорость. Побеждал тот, кто быстрее других добегал до кустов.

Если честно, побеждали всегда только двое. Братья близнецы Петя и Павлуша, Они абсолютно одновременно пересекали невидимую линию у кустов, оставляя ораву мальчишек далеко позади.

Толстый Ванечка тоже участвовал в забегах. Чтоб не выделяться.

Но где ему, бедному. Всегда приплетался последним.

Однажды братья близнецы, глядя на несчастного Ванечку, о чем-то пошептались и, решительно подойдя к нему, ухватили за руки.

– Гляди, нe спотыкайся! – в унисон грозно сказали братья.

И великий забег начался!

Подобно молнии, стремительно летела удалая тройка мальчишек по некошеному лугу. Эх, тройка! Кто тебя выдумал? Только гулко стучали голые пятки. Только ветер свистел в ушах… Да в испуге разлетались из под ног во все стороны кузнечики…

… Остальная ватага мальчишек далеко позади… Уже у самого леса, у полосы кустов, двое близнецов просто вытолкнули вперед полноватого мальчугана! И он первым пересек заветную, невидимую черт! Он первый! Впервые в жизни!..

Те, что были по бокам и волокли его весь забег, устало повалились на землю и долго не могли перевести дыхание.

А мальчик Ваня медленно опустился на колени и ладонями стирал со лба и щек обильный пот.

– Спасибо, братцы!

Улыбающееся лицо толстого мальчика светилось счастьем.

Пройдут годы. Да что там годы, вся жизнь. Каких только встреч и событий не будет в жизни Ванечки Крылова. Но до самого конца, до самого последнего вздоха он будет помнить тот стремительный забег по некошеному лугу.

– Спасибо, братцы!

Чаще всего еще в детстве Судьба демонстрирует нам знаки, своеобразную схему нашей будущей жизни. И последние станут первыми.

Когда Ванечке стукнуло десять лет, мать направила его в дом местных аристократов Львовых. Чтоб он вместе с господскими детьми выучился французскому, танцам и арифметике. С Арифметикой и французским дело шло как нельзя лучше, А вот танцы…

После первых же уроков танцмейстер-немец побежал к хозяину и весь красный от гнева закричал. Мол, легче обучить танцам целую стаю медведей, нежели этого… Этого Тюфяка!

Ванечка и сам разумел. Богиня танца Терпсихора навсегда повернулась к нему спиной. И никогда не явит ему свой прелестный лик.

Надеяться было не на что.

Тюфяк! Увалень! Юный Ванечка был поразительно, фатально неуклюж. Даже если сидел абсолютно неподвижно на стуле, все одно, возникало ощущение, будто он делает это крайне неловко.

Более того, он был фантастически рассеян и задумчив. Мысли его и фантазии постоянно видали где-то там, далеко, далеко…

– Мосье Крылов! Вам удобно сидеть?

– Премного благодарен.

– Вы сели на мою шляпу.

Так всю оставшуюся жизнь Ванечка будет наступать дамам на ноги, пилить рыбу ножом, садиться на чужие шляпы и улыбаться неведомо чему на чинных похоронах. Судьба!

Жизнь словно задалась целью вылепить для Ванечки образцовую судьбу. А потому последовательно чередовала счастливые случаи и редкостные совпадения с оплеухами, ухабами и всяческими затруднительными положениями, в которые Ванечка попадал систематически.

Но справедливости ради, стоит заметить, удач и везения в его жизни было гораздо больше, нежели потерь и разочарований.

 
«… Когда из Греции вон выгнали богов
И по мирянам их делить поместья стали,
Кому-то и Парнас тогда отмежевали…»
 

Скоропостижная смерть отца утвердила Ванечку в мысли, что взрослая жизнь уже началась. И должность писца в городском магистрате, тому подтверждение. Должность самая низкая, ниже ее только дворник. Но за бесконечное переписывание бумаг платят. Немного, но все-таки. Как-то незаметно для себя самого, Ванечка перешел на стихи. Рифмы так и вертелись в его юной голове.

Кто-то из любопытных приказных подглядел, чем занят полный писец. И попросил юного стихотворца написать любовное послание предмету своих воздыханий.

Далее у писца Ванечки уже не было отбоя от желающих. Добрая половина барышень Твери и не подозревала, что всем им пылко признается в любви один и тот же толстый и неуклюжий юноша. Правда, под разными фамилиями. Сколько счастливых семей состоялось при непосредственном участии писца Ванечки из городского магистрата. Правда, на свадьбы его не приглашали. Ел слишком много.

Стихи Ванечки как-то попали на глаза Львову. Сам Николай Александрович, будучи человеком просвещенным, читающим, пришел, прямо-таки, в изумление. У юноши был несомненный талант.

Не долго думая, Николай Александрович забрал юного Ванечку с собой в Петербург. На показ, и не пожалел об этом.

В петербургском доме Львовых проживала, кроме прочих, одна болонка. Со вздорным характером. Вся такая беленькая, чистенькая. Даже с двумя бантиками. На шее и на хвосте. На французский манер.

И звали ее тоже на французский манер. «Зизи-Мишель». Хотя в действительности она называлась Зинаида Михайловна.

Только Ванечка переступил порог петербургского дома Львовых, она презрительно оглядела его с ног до головы и, даже толком не обнюхав, пробормотала себе под нос:

– Дурак какой-то неотесанный! Деревенщина!

– Думается мне, сама дура! – едва слышно ответил Ванечка.

Зизи-Мишель опешила. Даже на задние лапы присела от изумления. Разумеется, ее до глубины собачьей души поразила способность Ванечки понимать их собачий язык.

– Ты, что ли… все понимаешь… по-нашему?! – прошептала она.

– Извольте мне не «тыкать», барышня! – строго ответил Ваня.

– Извините… – едва слышно пролопотала Зизи-Мишель.

Она тут же пустила по городу слух о «самом человечном» человеке. Из Твери. Очень полном, но… все-таки, симпатичном.

Но не только лохматую Зизи-Мишель поразил в самое сердце полный писец Ванечка. Николай Александрович вывел юного поэта в свет. Для того, собственно, и привез в Петербург.

Почти во всех светских салонах стихи юного поэта производили самое благоприятное впечатление. А в сочетании с фантастической неуклюжестью и неповоротливостью становились просто событием.

Милые дамы одолевали Ванечку вопросами? Какая из муз ему более импонирует? Мельпомена, муза трагедии? Или лукавая Талия, муза комедии? Или он отдает предпочтение Терпсихоре, богине танца?

Юный Ванечка не обижался. Простодушно отвечал. Дескать, его сердце принадлежит исключительно музе Клио. Музе Истории. Любительнице россказней и небывальщин.

В Петербурге Ванечке постоянно везло. До первой влюбленности. В пятнадцать лет он был представлен первому драматургу эпохи Якову Борисовичу Княжнину. Уже немолодому худощавому с бледным лицом. Постоянная полуулыбка Княжнина, всякое его слово, вовлекало Ваню в мир, в котором не было ничего скучного и незначительного.

Когда-то Княжнин служил в гвардии. И однажды на балу был отмечен самой императрицей. Вся гвардия тогда вздыхала по ней. Екатерина распорядилась подвести к ней Княжнина.

Хозяин дома потянул его за рукав, но Княжнин, (вообразив черт, знает что!), выдернул руку и стремительно покинул залу.

Глядя ему вслед, Великая Императрица усмехнулась.

– Очевидно, старею. Прежде молодые люди от меня не бегали.

В тот год Екатерине Великой было тридцать шесть. Выглядела она лет на десять моложе.

Историю эту Ванечка услышал из уст жены Княжнина, Катерины Александровны, Она была молода, хороша собой, прекрасно образована, естественна и проста. Разумеется, пятнадцатилетний Ванечка влюбился с первого взгляда. Разумеется, Катерина Александровна заметила это. Но толстый молодой человек с литературными, поэтическими амбициями был сей симпатичен. Не более того.

А влюбленный Ванечка уже фантазировал себе… Еще при первом знакомстве он решительно заявил. Мол, не признает светских условностей. И презирает общепринятую учтивость. Катерина Александровна с ним согласилась. И абсолютно серьезно заявила, что мечтает жить в Вест-Индии среди дикарей. И никаких одежд вообще не носить.

Ванечка был покорен. Он тоже считал, лучшее украшение – это чистота души. И тоже втайне мечтал отправиться в Вест-Индию.

Любовь кончилась так же внезапно, как и качалась.

В Петербурге объявился очередной «французик из Бордо». Россия всегда славилась поклонением всему иностранному. Не удивительно, что сей французик, обосновался в гостиной Княжнина. И всех покорял своими «физиогномическими» способностями. Якобы, мог по чертам лица угадывать не только характер, но и поступки человека.

В тот вечер Ванечка появился в гостиной первого драматурга эпохи с опозданием. Пристраивал очередное любовное стихотворение в журнал. Под названием «Госпоже К». Центром внимания, разумеется, был французик. Катерина Александровна пожирала его глазами и кивала на каждую, высказанную им глупость.

– Возьмем, к примеру, господина Крылова, – небрежно кивнул в его сторону французик. – У него брови густы, губы толсты. Из чего можно заключить, у него есть тайная симпатия, которой он сочиняет стихи. И даже публикует их в журналах.

Все присутствующие в гостиной засмеялись, Катерина Александрова звонче всех, Ванечка побледнел и присел в сторонке.

Представление с французиком в заглавной роли продолжалось. Гости были в восторге. Юный Ванечка решил несметно исчезнуть. Подошел к ближайшей двери. Дернул за ручку. Без-ре-зуль-тат-но! Дернул еще и еще. С тем же успехом. Нажал на проклятую дверь плечом, распахнул ее и… оказался в подсобном помещении!

Вслед ему из гостиной раздался смех. Подлый, уничижительный. Громче всех смеялась Катерина Александровна. Просто умирала со смеху. Неуклюжий Ванечка поспешно покинул дом Княжнина.

В тот день Ванечка долго бродил по улицам. Без цели и направления. И сам не заметил, как оказался на Васильевском острове.

– Побере-егись!!! – раздался окрик над самым его ухом.

Мимо пронеслась груженая тачка с мешками.

Очнувшись, Ванечка сообразил, что оказался в торговом порту. Среди тюков, бочек и ящиков. У причала стоял английский корабль. Но самое удивительное, что с его борта доносились крики говорящих попугаев. В клетках.

– В Вест-Индию! В Вест-Индию!

– В теплые края! На родину-у!

Заметив Ванечку и пернатым чутьем разгадав в нем «своего человека», попугаи хором принялись уговаривать его отправиться вместе с ними. В какое-то мгновение он и действительно заколебался. А не плюнуть ли на все… На канцелярию с ее бесконечными и бессмысленными бумагами? На весь высший свет, на Петербург? И разумеется, на нее, предательницу Катерину Александровну?

Почему бы и нет! Можно хоть завтра отправиться с попугаями в Вест-Индию, Поселиться там среди дикарей. И жить спокойной и здоровой жизнью. Писать стихи, просвещать туземцев.

Но что-то удержало Ванечку.

Он от всей души поблагодарил попугаев за столь лестное предложение и категорически отказался. Рожденный без хвоста, он обречен был жить в России. Среди снегов и бурых медведей.

Еще долго Ванечке виделась одна и та же сцена. Он сидит за письменным столом дома. Один. Распахивается дверь и входит ОНА. Катерина Александровна. Бледна и взволнована.

– Что это вы, мой юный друг! Совсем с ума спятили?! Перестали бывать у нас! Хотите, чтоб я прочь прогнала Французика? Думаете, этот сморчок вытеснил вас из моего сердца? Руку! Дайте вашу….

– Руку!Чего ты руку тянешь, будто нищий на паперти! – смеялись на ним канцеляристы. Ванечка молчал. Молчал.

 
«… Ты, сказывают, петь великий мастерище…»…
 

Отвергнутая любовь способна на подвиги. Один такой подвиг и замыслил совершить наш юный Ванечка. В одно прекрасное утро вознамерился стать Первым драматургом эпохи. Обскакать Княжнина, супруга предательницы Катерины Александровны.

Директором Петербургских театров в те времена был генерал Петр Александрович Соймонов. Человек хорошо образованный и несколько насмешливый. К нему и направил свои косолапые стопы канцелярский медвежонок Ванечка. Он держал под мышкой комическую оперу в трех действиях под названием «Бешеная семья».

Смелость города берет, говаривал еще отец Андрей Прохорович. Сей наказ, Ванечка вытвердил накрепко.

Ванечка явился на прием к генералу Соймонову на час раньше назначенного. Не только счастливые часов не наблюдают, несчастные и отвергнутые этим тоже грешат. Слуга, человек сообразительный, пустил его в кабинет. И попросил обождать.

В кабинете генерала Ванечка застал обезьянку по имени Луиза. Она сидела за письменным столом и в задумчивости покусывала гусиное перо. Очевидно, собиралась что-то такое сочинить.

Мартышка Луиза на людях была вертлявой пустышкой. На самом же деле, как и большинство вынужденных эмигранток, отличалась незаурядным умом и доброжелательностью.

Кстати, кроме мартышки Луизы, в доме генерала проживала немка карлица Шарлотта. И курчавый арапчонок, при крещении названный Пафнутием. Веселая компания, ничего не скажешь.

Каково же было изумление маленькой Луизы, когда Ванечка, чинно раскланявшись, сходу изложил ей все свои горести-напасти. И даже попросил совета.

Мартышка Луиза прониклась участием к несчастному Ванечке. И дала несколько дельных советов в отношении генерала. Чем его к себе расположить, о чем не стоит и заикаться. И все такое.

Слово за слово. Наш Ванечка совсем разоткровенничался. И даже поведал мартышке Луизе свою тайную мечту. Научиться танцевать. Луиза в изумлении всплеснула ручонками. У нее тоже, оказывается, была подобная тайна! Мечта. С детства ее тянуло к танцам.

Словом, вошедший в свой собственный кабинет, (разумеется, без доклада!), генерал Соймонов застал прелюбопытную картинку.

Неуклюжий, медведеобразный Ванечка и изящная, ловкая Луиза танцевали на паркете нечто вроде полонеза.

Быстро пролистав страницы комической оперы «Бешеная семья», генерал Соймонов отметил, (про себя!), незаурядные способности провинциального медвежонка. Он любил язвительных французских писателей. А этот, прямо-таки, какой-то новый Вольтер от канцелярии.

Генерал заказал шестнадцатилетнему Ванечке перевод французской оперы, Ванечка исполнил. И довольно быстро. К тому приложил еще собственную комедию «Проказники». Генерал приказал капельмейстеру Деви сочинить на нее музыку.

Не прошло и трех недель, как Ванечка принес комедию под названием «Сочинитель в прихожей». Генерал и ее одобрил.

Колесо завертелось.

В знак признания его драматического таланта, Ванечке, по распоряжению генерала, выдали билет для свободного входа в театр. В партер. На рублевые места.

Более того. Генерал предложил Ванечке перейти из Казенной палаты, где тот прозябал канцеляристом, в Горную экспедицию. На должность своего секретаря. Ванечка с благодарностью согласился.

Гром грянул, как и всегда в литературном мире, среди абсолютно ясного дня. К генералу Соймонову явился первый драматург эпохи Княжнин, собственной персоной. И в категорической форме потребовал! Немедля запретить комическую оперу «Бешеная семья». И заодно еще «Сочинителя в прихожей». Оба эти произведения порочат его честь и достоинство! И жены его, Катерины Александровны.

Генерал Соймонов попытался было разубедить оскорбленного Княжнина. Дескать, при прочтении лично он никаких таких намеков не углядел. Княжнин стоял на своем. Мол, достаточно того, что разглядел он. Первый драматург эпохи. Яков Борисович Княжнин.

Соймонов успокоил его. Он немедля отдаст распоряжение.

Вызвав своего секретаря в кабинет, Соймонов сообщил последнему пренеприятное известие, С сего дня его произведения к печати и публичному представлению не дозволяются.

– Я дурно пишу? – спросил юный талант.

– Недурно, – пожал плечами Соймонов. – Но еще б ты более навострился, когда б у Княжнина немного поучился.

Услышав ненавистное ему теперь имя, Ванечка вдруг ощутил, что внутри него что-то такое… заклинило. Его понесло.

– Ваше превосходительство! – сдерживаясь, сказал он, – думается мне, сам господин Дмитриевский одобрил мою комедию.

– Сам Дмитриевский?! – изумленно переспросил генерал.

Напрасно мартышка Луиза заламывала за его спиной ручонки и делала всяческие предупредительные знаки. Ванечка видеть и слышать ничего не желал. Кстати, Дмитриевский был всего-навсего ведущим актером. И ссылаться на его авторитет, все одно, что требовать от министра выполнить приказание швейцара.

Ванечка явно пер на рожон. Генерал с веселым любопытством за ним наблюдал. Ванечка то краснел, то бледнел.

– В таком разе, подаю прошение об отставке! – заявил он.

Далее сложилась вовсе веселенькая ситуация. Почтенный генерал, влиятельная особа, нижайше просил своего собственного секретаря оказать ему милость, не подавать никакого такого прошения.

– В твои года еще служить, да служить.

Но медведь Ванечка категорически отказывал генералу. Медведи, как известно, на редкость упрямые существа. Что в башку втемяшится, колом не вышибешь.

– Думается мне, я за чинами не гонюсь!

– Неужто за Славой?! – наигранно изумился генерал. – Бедный мой, косолапый друг! Слава, она в городе Париже проживает. В большом доме. На последнем этаже. Тебя, косолапого, и на порог того дома не пустят. У Славы в приемной толпятся, ожидая своей очереди, Надворные и Статские советники. А ты – кто ты такой?

– Думается, я – Автор! – без тени сомнения заявил Ванечка. По бокам своим он явственно ощущал присутствие еще, как минимум, двух генералов, поддерживающих его. Тайных советников!

 
… Летела по некошеному лугу тройка босых мальчишек…
 

– У тебя завелась какая-то умственная болезнь. Могу рекомендовать своего Лекаря, – пытался вразумить его Соймонов. Он-то никаких таких генералов, кроме себя, в кабинете не наблюдал.

Ванечка стоял, как скала во время шторма.

За спиной Соймонова злорадно хихикала Шарлотта, заламывала ручонки Луиза, философски вздыхал Пафнутий.

Поразвлекавшись еще полчасика уговорами упрямого Ванечки, генерал вдруг резко переменил тон. Юмор его явно иссяк.

– Думается мне! – рявкнул он. – Катись к чертовой бабушке! Дубина косолапая!

Ванечка быстро, (как мог!), вышел из кабинета. И даже дверью хлопнул. Генерал Соймонов покачал головой и засмеялся.

Потом, вздохнув, подписал прошение Ванечки. С мотивировкой. «Уволить за болезнью».

Горько плакала мартышка Луиза. Злорадно хихикала карлица Шарлотта. «Блажен, кто смолоду был молод!» – мудро вздыхал апарчонок Пафнутий. Вся троица, несмотря на разность отношения, успела сильно привязаться к медвежонку Ванечке.

Выходя из особняка генерала Соймонова, Ванечка даже не оглянулся. А напрасно. На ступеньках лестницы в божественных одеждах стояли две особы. И махали ему вслед ручками. Прощались, одним словом. То были: суровая муза Мельпомена и смешливая муза Талия. Они искренне сожалели о случившемся.

Если б Ванечка оглянулся и, взглянув в глаза обеим особам, и секунду задумался, возможно вся последующая жизнь его пошла бы совсем по другому чертежу. Но Ванечка не оглянулся.

Погода в тот день в Петербурге стояла мерзкая. Ранняя осень, вдруг началась зима. Сильный ветер вырывал из рук парасоли, (так почему-то именовали зонтики). Мокрый снег залеплял окна экипажей, будто пощечинами, хлестал по лицам прохожих.

 
«… A вы, друзья, как ни садитесь…»
 

Отставной драматург Ваня Крылов, да литератор Саша Клушин, да еще парочка актеров, Петр Плавильщиков и Иван Дмитриевский затеяли издать журнал. Поскольку вся четверка была основательно «ушиблена» театром, назвали его, разумеется, «Зритель».

Делали все основательно. Типографию открыли на паях. Под вывеской «Крылов со товарищи». И даже Устав разработали. Мол, сие общество основывается на «законах истинного дружества».

Актеры дали пятьсот рублей. У Крылова полсотни. У Клушина всего четвертной. Для начала вполне достаточно. Тем более, оба, (Крылов и Клушин), поселились при типографии, взвалив на себя все издательские труды и заботы.

Наняли наборщика и даже книгопродавца в книжную лавку. Ту, что открыли при типографии. Дело спорилось.

Вскоре «Санкт-Петербургские ведомости» оповестили:

«В Санкт-Петербурге в типографии „Крылова со товарищи“, что у Летнего сада, выходит ежемесячное издание под названием „Зритель“, в нем помещаются как сатирические, критические, так и стихотворные сочинения, подражания и переводы».

Первый номер журнала вышел в феврале 1792 года.

По городу тут же пошли гулять шуточки. Мол, февраль месяц не совсем полноценный. Стало быть, издатели тоже…

Издателя Ванечку Крылова ничуть не смущало подобное обстоятельство. Он и сам родился в феврале, Дмитриевскому под шестьдесят. Плавильщикову и Клушину столько же, но обоим вместе. Крылов втрое младше Дмитриевского, но именно он был главным заводилой.

Свою повесть «Мои горячки» он направил, ни много, ни мало, (через Львова, через Державина!), императрице Екатерине Великой. Справедливо полагая, что только ОНА, будучи сама сочинительницей, сможет по достоинству оценить его произведение.

Государыня вела переписку с Вольтером и Дидро. И сама увлекалась писательством. Ванечка фантазировал…

… Вот явится полицейский пристав и, вместе с крыловской рукописью, положит на стол записку от Ее Величества. И в записке той будет приглашение во дворец. Уж они-то с Государыней оценят друг друга, как писатель писателя. Они обо всеем обстоятельно, подробно побеседуют. Ванечка выскажет Государыне свои взгляды на будущее российской словесности…

Но приглашения из дворца почему-то не поступало.

Далее случилось непонятное. Ванечка Крылов наплевал на все издательские дела и уехал в Брянск.

Журнал уже выходил исправно. Пользовался успехом у читателей. Первое время, во всяком случае. Доход от сего предприятия составлял уже почти по сто рублей на брата.

Отъезд Ванечки вовсе не был связан с переутомлением. Или еще чем-либо подобным. Ванечка опять влюбился.

Под Брянском, в поместье своего дяди, отставного коллежского советника Михаила Васильевича, проживало прелестное существо. Анна Алексеевна Константинова, племянница. Девушка чистая, возвышенная и беспредельно насмешливая. Познакомились они совершенно случайно.

В Петербурге. В театре. В буфете.

Анечка простодушно поинтересовалась. Не вредно ли для здоровья в таких количествах поглощать сладости? На что Ванечка невозмутимо отвечал. Думается ему, вкусно много не бывает. Чем привел девушку в неописуемый восторг. Подобного аппетита она не видывала.

В поместье молодые люди гуляли, любовались видами. И говорили, говорили, говорили… Но наконец-то настал день, когда надобно было переходить от слов к поступкам.

Молодые люди сидели на скамейке под сенью раскидистого дуба. Вечерело. Пел соловей. Вдали паслись стада и все такое.

Ванечка молчал. Долго и выразительно смотрел на девушку.

– Ну! – улыбаясь, подбодрила юношу Анна Алексеевна.

– Алексея Константиновна! – решительно начал Ваня.

Девушка засмеялась. Громко и искренне, Ваня смутился.

– Я хотел сказать… Константина Алексеевна! Тьфу, черт!

– Зовите меня просто Анечка, – смеясь, разрешила она.

Самое любопытное, в ее смехе Ванечка не почувствовал и тени чего-то обидного для себя. Миловидная девушка просто смеялась. От молодости, от радости, от избытка чувств.

– Думается мне… – сказала Анечка, слегка передразнивая его манеру, – …вы… хотите просить руки моей?

– Разумеется! – пылко поддержал ее Ванечка. – Как же иначе. Жить без вас не мыслю. И не разумею…

– А любите ли вы меня, мой друг? – спросила Анечка, продолжая улыбаться, хотя глаза ее стали необычайно серьезными.

– Думается мне, больше пирожных! – выпалил Ваня.

Анечка была не только смешливой. Но и очень проницательной. Она разглядела, (вернее, чутким женским сердцем почувствовала), за этой неуклюжей шуткой, кроется страх. Панический страх получить отказ. И в очередной раз быть униженным и осмеянным.

ДевушкаАнечка сказала «Да!». Где кончается женская жалость? И начинается самоотверженная любовь? Где эта невидимая миру грань? Впрочем, подобные вопросы следует направлять прямиком на небеса? Браки ведь там заключаются. У них специальная канцелярия имеется. Уж они-то безошибочно подбирают пары.