Текст книги "Маленькие повести о великих писателях"

Автор книги: Анатолий Чупринский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Яновского, ваше сиятельство… – тоже понизив голос, зашептал юноша, – поляки выдумали. В Варшаве. А я русский дворянин. И даже поместье имею. В Полтавской губернии.

Для большей убедительности Гоголь тоже подмигнул Гагарину.

– Дворянин и вдруг… на сцену?! – в притворном ужасе вскричал князь Гагарин.

– У меня талант! – скромно ответил Гоголь.

– На какое амплуа рассчитываете?

– На трагическое.

Князь Гагарин долго молчал. Пытался даже хмуриться.

– Комическое вас никак не устроит? – наконец спросил он.

– Никак невозможно-о! Именно, трагедия! – воскликнул юноша. И тут же добавил. – На худой конец, драма!

Князь Сергей Сергеевич Гагарин понимающе кивнул.

Просмотр состоялся через два дня. Юный Гоголь предстал пред ясны очи трех вершителей судеб русского театрального искусства. Великой актрисы Екатерины Семеновны Семеновой, не менее великого Петра Андреевича Каратыгина, и инспектора сцены Александра Ивановича Храповицкого.

Все трое сидели в абсолютно пустом зале. А на сцене стоял худой юноша. С длинным носом и странной фамилией – Гоголь.

Едва начав монолог Ореста из «Андромахи», только еще войдя в нужное состояние с надлежащими завываниями и вскриками, юный Николай Васильевич услышал из зала нечто странное.

Звенел колокольчиком нежный смех Семеновой, гулко ухал басом хохот Каратыгина, квакающим баритоном поддерживал их Храповицкий.

Продолжая монолог, все набирая обороты, Николай Васильевич никак не мог взять в толк, что собственно смешного в его чтении?

Наконец Каратыгин не выдержал, хлопнул в ладоши.

Юный Гоголь остановился, начал всматриваться в зал.

Великая Семенова утирала платочком слезы, Храповицкий цепко держал обеими руками живот, будто боялся, что тот отвалится. Сам Каратыгин махал на Гоголя обеими руками:

– Довольно-с… Довольно-с!!!

– Вы… нас уморили-и… – чуть не плача, заявила Семенова.

Юный Николай Васильевич все понял. Он повернулся и, гордо вскинув голову, стремительно ушел со сцены.

«Хвалу и клевету приемлю равнодушно!» – мыслил он, быстро шагая по людным улицам. Прохожие расступались перед ним.

В Петербурге много жителей, но мало читателей. Истинных ценителей поэзии вообще кот наплакал. Ничем другим юный Гоголь не объяснял тот факт, что в книжных лавках за месяц (?!) не был продан ни один экземпляр поэмы «Ганс Кюхельгартен».

Юный Николай Васильевич человек действий. Тут же нанял извозчика, объехал книжные лавки и забрал все до единого экземпляры «Ганса». И весь вечер топил ими печь в нанятой квартире. Натопил до такой степени, пришлось даже окна раскрывать на ночь.

«Знали бы вы!» – шептал юный Гоголь, глядя на равнодушный, ночной город. «Сколько на свете необычайного, интересного! Знали бы, что у алжирского бея под самым носом шишка! И он чихает на дню не менее ста раз кряду! Не спали бы бездумными снами!».

«Кто что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете; редко, но бывают».

Всем известно, Александру Сергеевичу Пушкину кот ученый разные сказки говорил. У Николая Васильевича Гоголя тоже объявился кот. Не меньшей учености. И само собой, говорящий. Так уж у нас на Руси повелось, коты почти сплошь существа говорящие. Правда, не до каждого двуногого они снисходят.

Собственно, нельзя сказать «объявился». Объявился как раз Николай Васильевич. Он снял дешевую мансарду на Большой Мещанской, Кот соответственно там уже проживал.

Первое время Николай Васильевич и внимания на хвостатого не обращал. Мало ли котов в Петербурге. Достаточно ночью прислушаться, чтоб убедиться в их неимоверном количестве.

Сидел как-то вечером за очередным сочинением Николай Васильевич, сосредоточенно работал. Пока не услышал у себя за спиной мягкий, приятный голос:

– Непр-равильно…

– Почему это? – машинально спросил Гоголь, совершенно не придавая значения, кому именно принадлежит сей приятный голос.

– Деепр-ричастный обор-рот. Его запятыми выделять надобно…

Николай Васильевич нехотя повернулся и заметил в самом углу комнаты на книжном шкафу кота. Кот, выгнувшись в дугу, царапал когтями обои и хитро поглядывая на писателя одним глазом, упорно настаивал, «… запятыми… запятыми…».

– Послушайте, любезный! Нельзя ли того… оставить обои в покое. Хозяйка будет совершенно недовольной…

– Между нами, котами, говоря… – продолжал хвостатый.

– Что значит, «между нами, котами»? – возмутился Гоголь.

– Не провожу меж нами грани, – самоуверенно проурчал Кот.

– И на том спасибо, – кивнул Гоголь.

– Сочинительство не только ваша привилегия.

Хвостатый сосед перешел к процессу умывания. Приглаживал уши и усы. Как известно, коты чрезвычайно чистоплотны.

– Стало быть, тоже прозой балуетесь, батенька? – обрадованно полюбопытствовал Николай Васильевич.

– И в р-рифму можем… – невозмутимо отвечал Кот. – Ну, там… акростих, сонет. И пр-рочее.

– Как вас звать-величать? – вежливо осведомился Гоголь.

– Селиф-фан! – с достоинством ответствовал Кот. – И советую на будущее. Коты не терпят амикашонства и панибр-ратства. Уважение личности для нас пр-евыше сытости.

Слово за слово. Короче, новоиспеченные знакомые разговорились. И нашли друг в друге немало прелюбопытного.

Кот Селифан, разумеется, не был негром преклонных годов, и потому русским языком владел отменно. Где, у кого выучился? Сие загадка. Прекрасно ориентировался в гиперболах, фразеологизмах и прочих ухищрениях писательской братии. А уж наблюдательности и проницательности было не занимать.

В дальнейшем ума холодные наблюдения Селифана и его сердца горестные заметы не раз давали поразительные толчки перу Николая Васильевича. Друзья-литераторы только руками разводили в изумлении. Таких необычных взглядов на жизнь ни у кого не было.

И как-то постепенно у Николая Васильевича сложилась устойчивая привычка. При каждом, даже незначительном событии, мысленно себя спрашивать: «Что-то об этом Селифан скажет?».

Как только Николай Васильевич усаживался за стол и брал в руки перо, стены его мансарды бесшумно раздвигались, и тесная комнатенка наполнялась шумом и гамом Сорочинской Ярмарки. Толпы самых разных, подчас вовсе незнакомых людей, с животными и птицами, бесцеремонно вваливались на его пятый этаж, ходили туда-сюда, топали ногами и кричали во все горло:

– Кому-у гуся-а! Самый жирный гусь в Малороссии!

– Арбузы-ы! Нежные арбузы-ы!

– А ну, давай на кулаки! – говорил какой-то отец, своему явно провинившемуся сыну. – Посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

Успевай, записывай!

Кот Селифан очень неодобрительно реагировал. Даже агрессивно. Пулей взлетал на книжный шкаф и угрожающе шипел на незваных гостей. Но видя, что Николай Васильевич и не думает разгонять подобное нашествие, постепенно успокаивался. Устраивался поудобнее, наблюдал, делал выводы. И как-то незаметно задремывал.

А Николай Васильевич работал. Черкал, комкал страницы, отшвыривал их в сторону. И начинал все заново.

Обычно уже под утро Сорочинская ярмарка постепенно затихала. Люди разбредались кто-куда, животные и птицы погружались в сладостный утренний сон… А Николай Васильевич подходил к окну, настежь распахивал его, вдыхал полной грудью холодный петербургский воздух.

Надо было собираться на службу в департамент.

За несколько недель подобного распорядка Николай Васильевич сильно вымотался, Под глазами появились синие круги. Но на столе возвышалась целая стопка страниц. На первой из них каллиграфическим почерком было выведено.

«Вечера на хуторе близ Диканьки».

Кто-нибудь видел хохочущего кота? Увидеть смеющегося, ухмыляющегося, не фокус. Сколько угодно. А вот хохочущего…

Будучи первым слушателем сочинений Николая Васильевича, кот Селифан распоясывался до невозможности. Заваливался прямо на столе на спину, дрыгал лапами в воздухе и мотал в разные стороны мордой. А из пасти его вырывались уж вовсе неприличные рыдания…

Между прочим, впоследствии новые друзья Николая Васильевича, поэт Жуковский и сам Александр Сергеевич Пушкин, слушая чтение «Вечеров» вели себя аналогично. Поэт Чуковский так же мотал головой и, хохоча, изрыгал изо рта такие звуки, что и Селифан. А сам Пушкин заваливался от смеха на диван и точно так же дрыгал ногами в воздухе. Но это… потом.

Смех, как известно, занятие крайне заразительное. Вроде чиха. Изредка отрываясь от чтения, бросая быстрые взгляды на хохочущего Селифана, Николай Васильевич и сам похохатывал. Но так, скромно, в рамочках. Сдерживая себя. Автору как-то неприлично смеяться над собственным сочинением. Есть в этом что-то… Скромнее надо быть.

Отсмеявшись, Селифан обычно тяжело вздыхал и напрямик высказывал, если что не так. Давал довольно дельные советы, тутподсократить, тут убавить, тут уточнить. Чаще всего Гоголь соглашался, поскольку литературный вкус у Селифана был отменного качества.

Ах! Если б у каждого писателя имелся свой Кот с литературными понятиями. Не погруженный в заботы суетного света.

Как-то незаметно рукопись «Вечеров на хуторе близ Диканьки» разошлась по рукам. Все читавшие одобряли. Только фамилия автора слегка настораживала. Гоголь? Кто таков? Почему не знаем? Но устойчивое положительное, даже восторженное мнение сложилось.

В один из дней в каморку на пятый этаж вбежал лучший друг Саша Данилевский, в юнкерском мундире и прямо с порога бросил:

– Должен сообщить тебе пренеприятное известие! С тобой хочет познакомиться Дельвиг!

И весело рассмеялся. Саша Данилевский потому и был лучшим другом, что умел радоваться успехам товарища.

У юного Николая Васильевича невольно перехватило дыхание. Даже Селифан на своем книжном шкафу проснулся и навострил уши.

Дельвиг! Антон Антонович Дельвиг! Поэт и издатель «Литературной газеты». Лицейский друг самого Пушкина. Ужель сдвинулось? Ужель проклятая полоса полного безысходства кончилась?

В волнении Николай Васильевич бросил взгляд на Селифана. Тот незаметно одобрительно кивнул головой.

Последние дни Дельвиг чувствовал себя скверно. Лечился, но без всякой пользы. Вялость и апатия, которые все почему-то приписывали обыкновенной лени, в действительности были следствием застарелой болезни сердца.

Но Антон Антонович не терял присутствия духа. М ногошутил, много работал. Жаль только вдохновение посещало его теперь все реже и реже. Хотя… по-прежнему, его стихи нельзя было спутать ни с чьими. По-прежнему, каждое из них несло особую, «дельвиговскую» печать. По-прежнему, его «Литературная газета» была нарасхват.

Дельвиг принял юного Гоголя лежа на диване. И сославшись на плохое самочувствие, так и не поднялся с него, кутаясь в халат.

Худой, остроносый юноша со смешливыми, горящими глазами и со странной птичьей фамилией, произвел на Дельвига самое благоприятное впечатление. Невольно вспомнил он себя в молодости.

Беседовали долго. Обо всем. Дельвига покорил неиссякаемый оптимизм и жизнелюбие начинающего автора. А начитанность и глубина суждений по вопросам литературы явилась приятной неожиданностью. Ведь после ознакомления с «Диканькой» у него сложилось устойчивое мнение, будто сей автор значительно старше возрастом.

По завершении встречи Антон Антонович пообещал Гоголю свою поддержку. Заказал сразу несколько статей для «Литературной газеты», и пообещал свести с нужными людьми. С Жуковским и Пушкиным.

Вернувшись в свою каморку, Николай Васильевич подробно отчитался перед Селифаном о знаменательной встрече. Последний отнесся одобрительно.

– Недурно-с! Недурно-с! – задумчиво прошипел он. И его округлые глаза обрели даже какую-то мечтательность.

Но работать в тот день Николай Васильевич уже не мог. Его просто распирало какое-то волшебное чувство. Какое-то особенное…

– Селифан! – начал он вязаться к своему хвостатому единомышленнику. – Давай, того… полетаем, а?

– Как это?! Зачем это?! – недовольно хмурился Селифан.

– Очень просто, – пожимал плечами Гоголь. – Встали оба на подоконник, набрали побольше воздуха и… готово дело, полетели!

– Не в настроении мы, – мрачно отвечал Селифан.

Плохой признак, если Селифан говорил о себе во множественном числе, «мы!». Но Николай Васильевич не отступал.

– Обозрим просторы… Летучих мышей погоняем…

– Летучих мышей не видал я, что ли! – недовольно мотал головой Селифан. – Мальчишество какое-то! Котятничество!

Короче, полетать в тот день так и не случилось.

«Голова у Ивана Ивановича похожа на редьку хвостом вниз, голова у Ивана Никифоровича на редьку хвостом вверх…».

Когда печатался уже второй сборник повестей под названием «Миргород» Николай Васильевич по привычке стремительно вошел в типографию и застал там странную картину.

Наборщики, отложив работу, перебирали только что отпечатанные листы и, тыкая пальцами в отдельные строки, весело смеялись.

Увидев Гоголя, неподвижно застывшего на пороге, наборщики дружно прыснули в кулаки и вернулись к прежним делам. Изредка бросали на него одобрительные взгляды.

На душе у Николая Васильевича стало удивительно светло и радостно. Будто долго бродил по лесу и, наконец, увидел сквозь густые заросли светлую опушку. А за ней поле, дорогу…

Нельзя сказать, после выхода в свет «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Николай Васильевич проснулся знаменитым. Но то, что это случилось всего за несколько дней, безусловно.

Василий Андреевич Жуковский обитал в Шепелевском дворце. Даже получив генеральский чин действительного статского советника, являясь воспитателем цесаревича Александра, Василий Андреевич не перестал быть Поэтом. С большой буквы. Более того, в заботах и трудах он ничуть не утратил главного своего качества. Умению по-детски радоваться новым, молодым талантам.

Трясясь по ухабам в своей карете,/он направлялся в гости к издателю Плетневу/, Жуковский искренне недоумевал:

«Скучно жить на этом свете, господа»? Эта модная в светских кругах фраза раздражала его. Ему никогда не бывало скучно.

В гостиной у издателя Плетнева было чудовищно накурено. Клубы дыма от сигар и трубок уже вытеснили всех дам в другие комнаты. Мужчины расположились вокруг стола зеленого сунна за картами.

Юный Николай Васильевич чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке. Забился в самый дальний угол и ни с кем не общался. Из-за фортепиано один только нос торчал.

Хозяин дома, Петр Андреевич Плетнев, несколько раз пытался выудить его оттуда. Предлагал трубку или сигару, рюмку мадеры или мороженого. Или сыграть партию в карты. Гоголь отказывался наотрез.

Не курю, карт сроду в руках не держал, пить мадеру не сделал привычки, а мороженое исключительно для женщин. Внутренне Николай Васильевич был в чудовищном возмущении! Как подобное возможно?!

Заниматься какими-то пустяками – болтовней о водевилях, о партии в бостон, в каком-то поэтическом альманахе, когда вот-вот явится сам Пушкин!

Издатель Плетнев понимающе кивал и отходил к гостям.

Юный Гоголь напряженно ждал. Даже ногти кусал на пальцах.

Пушкин объявился внезапно. Распахнулись двери и на пороге возникли двое, весело хохотавших, мужчин. Это были Жуковский и Пушкин.

Мгновенно наступила оглушительная тишина. Или так только показалось юному Гоголю. Пушкин и Жуковский подошли к нему.

Александр Сергеевич заговорил так, будто они знакомы двести лет.

– Винюсь, Николай Васильевич, за недосугом пока не читал ничего вашего. Теперь, однако, прочту. Даю слово. Милости прошу во мне в Царское село, на дачу. И без всяких чинов.

Великие встречи часто начинаются просто и обыденно.

Александр Сергеевич стремительно проглотил две порции мороженого и, не попрощавшись с гостями, стремительно исчез.

Не только в Малороссии близ Диканьки, ночи бывают темнее, чем в погребе. В Петербурге тоже отнюдь не сплошные белые ночи. Тоже случается невероятная темень. В такие ночи люди и вовсе не выходят на улицы. Даже грабители по своим норам сидят. Наощупь немного награбишь.

Николай Васильевич был одним из немногих, кто без всякой опаски стремительно передвигался по лабиринтам Петербурга. Все гениальное предельно просто. Он носил с собой за пазухой Селифана. Одна только морда из-под шинели торчала. За пазухой или на плече.

– Направо! – командовал Селифан. – Осторожно, впереди канава!

Коты, как известно, в темноте видят гораздо лучше, нежели на свету. Так и ходили по гостям парочкой. Все вместе, да вместе.

– Николай Васильевич! Дорогой! Что вы все по гостям с котом на плече! Несолидно как-то. Известный писатель. Не натуралист какой-нибудь, слава Богу!

Такими речами обычно встречал их поэт Чуковский. Он и Пушкин Александр Сергеевич частенько теперь приглашали юного Гоголя к себе на своеобразные посиделки. Обсудить, что, да как в обществе, в литературе, и вообще.

Николай Васильевич очень сердился на подобные замечания. И довольно резко высказывался в том смысле, что Селифан – ему, не просто так, а друг, товарищ и соавтор. А если кто не любит братьев наших меньших, тот и к людям относится так себе.

За Селифана и Гоголя тут же вступался Пушкин. Мол, у каждого свой стиль. Шарманщик с обезьяной на плече, пират с попугаем. Почему бы писателю не быть с котом. Мол, если б он себе теленка на загривок посадил или хрюшку, тогда другая песнь. А так, ничего особенного. Приличия соблюдены.

Поэт Чуковский, впрочем, оставался при своем мнении.

Однако, переходили к делам литературным.

– У вас редкостная способность. По одной мелкой черте разом угадывать всего человека, – говорил Александр Сергеевич.

Глаза его лучились. Повести Гоголя ему явно нравились.

– Пора выходить на большую литературную дорогу, дорогой мой!

Жуковский на каждое слово согласно кивал головой. И поглощал неимоверное количество чашек с кофе.

Кот Селифан на плече у Гоголя млел от восторга. Ведь подобное говорил сам Пушкин! Уже написавший к тому времени «Бориса Годунова» и большую часть глав «Евгения Онегина».

Николай Васильевич никак не мог привыкнуть к тому, что запросто общается с гением российской словесности. А тот предельно прост, естественен и ничуть не похож на «генералов от литературы».

– Возьмите в соображение, в веках останутся лишь серьезные крупные произведения. Вот пример. Ежели б Сервантес не написал своего «Дон Кихота», кто б знал его имя? Между тем он был автором множества замечательных повестей. И несметного количества пьес.

– Где ж мне достать сюжет? – недоумевал Николай Васильевич, соглашаясь, и несколько споря с ним. – Я ведь выдумывать сюжеты решительно не мастер.

Кот Селифан на плече, едва слышно, но явственно недовольным тоном бурчал: «Не спор-рь со стар-ршими!».

Александр Сергеевич, между тем, продолжал:

– Сюжет? Сюжетов сколько угодно. Вот, извольте… у меня есть один. Сам думал написать роман или повесть. Бог с вами, отдам…

Это был Фантастический сюжет, доселе не являвшийся миру! Некий мошенник придумал ловкую авантюру. Скупить «мертвых душ» и, выдав их за живые, в одночасье разбогатеть…

В один из особенно темных вечеров Николай Васильевич с Селифаном возвращались к себе домой на Большую Мещанскую.

На углу в свете тусклого фонаря они увидели маленького худого человека. Странного вида. Он был совершенно без верхнего платья. В одном вицмундире мышиного цвета. И даже без головного убора.

Лицо его было несколько рябоватым.

– Милостивый государь! – как бы, извиняясь, обратился маленький человек к Николаю Васильевичу. – Не встречались ли вам в переулках двое грабителей? С чужой шинелью.

Николай Васильевич сочувственно вздохнул и развел руками в стороны. Мол, никаких грабителей на пути не попадалось.

– Как же мне без шинели? – сокрушался маленький человек, – Зима на носу. Может, усовестятся? Может, вернут?

Маленький человек с надеждой вглядывался в глаза, то Николая Васильевича, то Селифана.

– Не пережить мне этой зимы!

Николай Васильевич с Селифаном ничем не могли помочь несчастному. Они двинулись дальше, оставив маленького человека у фонаря.

Еще долго, в самые неподходящие моменты жизни, перед глазами Гоголя возникало рябоватое лицо маленького человека, С немым вопросом в глазах: «Может, усовестятся, вернут?»

Перед выходом «Петербургских повестей» из печати Николай Васильевич по просьбам друзей довольно часто устраивал публичные читки. По Петербургу уже вихрями носились слухи о необыкновенных повестях молодого автора, и о необыкновенной способности этого автора читать сии повести вслух. В тот раз в просторном кабинете издателя Плетнева собралось особенно много народа. Иные даже стояли.

Окончив читку и не видя, (по его мнению!), особенного одобрения в глазах слушателей, Гоголь собрал страницы в одну кучу и уставился на камин. Огонь в нем едва теплился.

– У вас камин сейчас потухнет. Надобно… – каким-то странным голосом произнес Гоголь и, поднявшись, направился к нему.

Плетнев, наслышанный о «подлой бацилле» Николая Васильевича, перехватил его. Вежливо подхватил под локоть и начал настойчиво отбирать страницы рукописи.

– Позвольте, позвольте… – бормотал Гоголь.

– Нет, уж! – настаивал Плетнев. – Отдайте!

– Позвольте, любезный… Позвольте!

– Позвольте вам этого не позволить, Николай Васильевич!

Плетнев почти силой вырвал из рук Гоголя рукопись. И тут же спрятал ее в секретер. И даже на ключ запер. Ключ положил себе в карман.

Николай Васильевич очень обиделся. Как ребенок, у которого отняли любимую игрушку.

Остаток вечера он просидел в кресле и почти не слышал тех восторженных отзывов и оценок, которые сыпались со всех сторон.

Петербургские повести Гоголя, «Невский проспект», «Записки сумасшедшего», «Портрет», (позднее он включил в этот сборник еще «Нос» и «Шинель»), произвели на читающую публику ошеломляющее впечатление. По городу, как эхо, носилось даже самое страшное слово, «гениально». Сам Николай Васильевич оценивал себя много строже.

– Не взлетел! Не взлетел! – шептал он, недовольно морщась.

Впрочем, авторы редко способны по достоинству оценить собственное сочинение. Тем более, в те дни голова его была занята уже совсем другими материями.

«Отчего происходят все эти разности? Отчего я титулярный советник, и с какой стати я титулярный советник?».

Повышение по службе любого порадует. Должность помощника столоначальника в департаменте Уделов, это вам не фунт изюму! Другой бы возгордился и возмечтал бы о следующей ступеньке в бесконечной чиновной лестнице. Но молодой человек со странной фамилией Гоголь поверг в изумление весь чиновный люд департамента. Подал прощение и ушел со службы «на вольные хлеба».

До чиновников доходили слухи, будто он что-то тампописывает на литературном поприще. Будто, дает частные уроки сплошь генеральским детям. Будто читает лекции в классах Патриотического института. И даже пишет статьи о педагогике и по истории для журналов. Словом, вертится, как белка в колесе. Чиновники вспоминали о нем довольно долго. Месяца два или даже три. Потом забыли.

В один из дней, поднявшись в свою мансарду на пятый этаж, Николай Васильевич нашел на конторке записку от Пушкина.

«Только что вернулся из деревни. Жду с нетерпением ксебе. Для Вас есть еще сюжет. Надо поговорить!».

Сердце у Николая Васильевича забилось с ужасающей силой.

Он попытался было с пристрастием допросить Селифана, но пушистый друг еще третьего дня впал в спячку и почти не реагировал на внешние раздражители.

На настойчивый вопрос Николая Васильевича, «как записка попала на конторку?», Селифан, не открывая глаз, проурчал;

– Закономер-рно…

И свернувшись калачиком, затих на кресле.

Беседу Александр Сергеевич начал неожиданным вопросом:

– Знаете ли вы, дорогой Николя, такого писателя, Свиньина?

Такого писателя Николай Васильевич не знал. Потому, присаживаясь к маленькому столику у окна, пожал плечами.

– Как же! – воскликнул Пушкин. – Павел Петрович Свиньин! Душа человек. Надо вас при случае познакомить. Писатель он, строго между нами, так себе. Но человек добрейший. И шутник.

Николай Васильевич, сидя на краешке стула, понимающе кивнул. Александр Сергеевич, раскуривая кальян, сделал минутную паузу. Затем продолжил крайне серьезным тоном, хотя глаза его смеялись.

– Вообразите себе, Николя! Этот самый Павел Петрович Свиньин, будучи проездом в Бессарабии по каким-то неотложным делам, везде выдавал себя за важного петербургского чиновника. Ему поголовно верили. Что неудивительно. Мужчина он представительный. Хоть сию минуту на сцену. Даже сам губернатор ни в чем не заподозрил.

Николай Васильевич насторожился. Именно в этот момент по его спине волной пробежали мурашки. Так бывало только в двух случаях. Или сквозняком неожиданно потянуло, (как-никак он сидел у самого окна!), или Муза, пролетая мимо, махнула своим крылом.

Далее Пушкин уже не скрывал своего веселья:

– Наш Павел Петрович совсем распоясался. Брал у всех взаймы направо и налево. Волочился за губернаторской женой и дочкой. Одновременно. И все ему сходило с рук…

Николай Васильевич сидел совершенно неподвижно, как изваяние. По его спине отчетливыми волнами бегали мурашки.

Написался «Ревизор» фантастически быстро. В каких-то полтора месяца. В нем просто пульсировала энергия, заложенная в сюжет еще самим Пушкиным. Ктому добавилась наблюдательность и фантазия Николая Васильевича. Да и кот Селифан вложил в общее предприятие долю своего жизненного опыта и проницательности.

Короче, пьеса в пяти актах написалась почти сама собой.

Читка «Ревизора» в Александрийском театре была обставлена по всем правилам. Автор на сцене, за столиком, в партере труппа, многочисленные приглашенные. Вокруг горящие свечи, все как подобает.

В первых рядах партера сидела уже другая «великая» троица. Ведущий актер господин Сосницкий. Незаурядная во всех отношениях актриса Асенкова. И все тот же инспектор сцены Храповицкий.

Надо ли уточнять, читал Николай Васильевич всегда превосходно. Если не сказать, восхитительно. В полной мере раскрывал все свои актерские таланты.

Едва начав читать, он сам, как бы, вовсе исчезал, растворялся в воздухе. И слушателям с первых фраз являлись такие типы и характеры, которых вовек не забудешь.

Незаурядная Асенкова всю читку растеряно хлопала глазами. Поскольку мысленно примеривала на себя, то бежевое платье Марьи Антоновны, то палевое Анны Андреевны. И никак не могла решить – какое ей больше к лицу. В еевозрасте. Потому смеялась она своим «знаменитым колокольчиком» всегда некстати. И невпопад.

Храповицкий, отчетливо помня первую встречу с автором, хмурился и похохатывал тоже не в тех местах, в которых следует.

Один Сосницкий был вполне доволен происходящим. Ему предстояло явить публике самого Городничего, и потому преувеличенных восторгов его не было абсолютно никакого предела.

Остальная труппа смеялась просто в свое удовольствие.

Закончив читать, Николай Васильевич вышел на авансцену и под бурные аплодисменты низко поклонился. Затем, бросив в зал быстрый взгляд, неожиданно встал в позу Городничего из немой сцены.

Так и стоял он посредине в виде столба с распростертыми руками и запрокинутою назад головою.

Аплодисментам не было конца.

С первых же репетиций по Петербургу поползли угрожающие слухи. Будто актеры поголовно недовольны пьесой и не знают, с какого бока к ней подступиться, поскольку все прежние навыки и приемы не подходят. Будто, с литературной точки зрения пьеса тоже не выдерживает никакой критики. Слишком все приземлено и обыденно. Никакой поэзии и полета фантазии. Будто, власти категорически не одобряют.

И будто бы сам Государь Император, ознакомившись с ней, высказал решительное неприятие!

Словом, будущий спектакль висел буквально на одном тонком волоске. Состоится ли премьера, нет ли, один Бог ведал.

Ночами Николаю Васильевичу снился только Государь Император. Грозно сверкая очами он, не менее грозным голосом требовал!

– А подать сюда этого самого… Гоголя-Яновского!!!

Николай Васильевич просыпался в холодном ноту.

Спас положение Селифан. Мыпорой явно недооцениваем благородство и неограниченные возможности наших друзей и близких. В особенности братьев наших меньших.

Выслушав все страхи и сомнения Николая Васильевича, Селифан озабоченно фыркнул и пообещал навести справки. Мол, в императорском окружении у него есть кое-какие связи.

Основательно приведя себя в порядок, Селифан ушел в ночь.

Вернулся Селифан под утро. Промокший и продрогший, но хвост его победительно торчал вертикально вверх. И прямо на пороге, не мешкая, сообщил. Мол, ничего подобного! Сам Государь Император положительно отнесся к «Ревизору». И даже отметил, что многим будет полезно посмотреть на себя со стороны. Тому есть конкретные свидетельницы.

У Николая Васильевича отлегло от сердца.

Спектакль стал незаурядным событием в Петербурге. Да что там, Петербург! Подобные премьеры бывают раз в столетие. Уже на следующий день по всей России письмами разлетались крылатые фразы!

– Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!

– Сама… сама себя высекла!

– А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!!!

В партере в глазах рябило от обилия орденов и звезд. Туалеты и прически светских дам яркостью и фантазией затмевали все картинки из модных парижских журналов. А запахи… От вееров волнами по партеру так и наплывали «все ароматы Аравии»…

Из одного только перечисления знаменитостей вполне можно было составить увесистый том. Крылов, Вяземский, Анненков, Издатель Плетнев, композитор Глинка…

Галерка до отказа была забита молодежью, Студенты, гимназисты, девушки швеи и гувернантки, ремесленники и чиновники. В группе студентов Академии художеств можно было разглядеть Ваню Айвазовского. А среди стайки студентов Университета Ваню Тургенева.

Разумеется, внимание всей публики было направлено на императорскую ложу. За государевым креслом, рядом с наследником стоял Жуковский. В кресле сидел сам Государь Император Николай I.

С первых же сцен публика в зале разделилась на противостоящие группы. Резкое неприятие одних и откровенный восторг других создали особую атмосферу. В антракте в вестибюле слышались реплики:

– Безобразие! Клевета! Запретить! Наказать!

– Браво, Гоголь! Виват, Николай Васильевич!

Молва о гениальной комедии раскачивала петербургское общество, как огромныйкорабль во время шторма. Вправо-влево, вправо-влево… Естественно,/не бывает иначе!/, не обошлось без ярых противников.

Нестор Кукольник. Да, да, тот самый. Бывший «однокорытник». Юноша бледный со взором горящим. Почему-то именно вокруг него кучковались откровенные недоброжелатели.

Один из них,/имя его для потомков не сохранилось/, даже не читая пьесы и не видя спектакля, тиснул в газету статью.

«Автор выдумал какую-то Россию и в ней какой-то городок, в котором свалил он все мерзости, подлости и невежества».

Николай Васильевич реагировал крайне болезненно. Обхватив руками голову, метался по своей тесной комнатке на пятом этаже.

– Господи! Ну, если б один, два ругали… Ну, Бог с ними! А то ведь все, все…

Почему-то враждебные голоса он слышал внятнее и отчетливее, нежели многоголосый хор дружеских и одобряющих.