Текст книги "Маленькие повести о великих писателях"

Автор книги: Анатолий Чупринский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 12 страниц)

Завершил беседу комик Кемп. Не переставая жевать, неожиданно тонким женским голосом, сообщил:

– Будь его женой я… – плаксиво изрек он, – … убила бы на месте изменщика! Из ревности! Любой судья меня бы оправдал!

Посетители кабачка, уже вплотную подступившие к нашим героям и, разумеется, раскрыв рты, слушавшие весь разговор, опять как по команде, дружно и весело захохотали.

«Выпустили джина из бутылки!» – думал Шеллоу.

«Нечто подобное я предчувствовал!» – думал Уайт.

Андервуд же ни о чем не думал. Он был в ярости и гневе. А в подобном состоянии, как известно, мыслей вообще не бывает.

Он продолжал возмущаться даже на улице. Друзья шли по вечернему Лондону от кабачка к центру города. Прохожие от них шарахались.

– Вильям Шекспир… это моя идея! – бушевал Андервуд. – И я никому не позволю ее украсть!

– Он не идея. – мягко возразил Шеллоу, – Он живой человек. И кажется, действительно, гениальный.

– Я не отступлю! – продолжал бушевать Андервуд. – Я его породил, я его и…

– Категорически против! – резко возразил Уайт.

Но Джон Андервуд не унимался. Он чувствовал себя глубоко оскорбленным. Уже на следующий день, через своего слугу, он вызвал Вильяма Шекспира на дуэль.

8

Трагик Ричард Бербедж и комик Кемп стояли на опушке густого леса в условленном месте. Их лошади паслись невдалеке со спутанными ногами. Бербедж приехал на гнедом жеребце, взятом напрокат. Кемп на маленькой каурой кобылке из той же конюшни.

Парочка сильно смахивала на Рыцаря Ламанческого и его верного оруженосца. Впрочем, сходство было чисто внешним.

Оба согласились быть секундантами Вильяма, хотя обоим была не по душе эта затея. Между актерами чуть ли не ежедневно случались стычки, перерастающие в драки, что было в театре в порядке вещей, но дуэль с дворянином…

Над полем, где-то высоко-высоко в небе пел жаворонок. Но трели этой симпатичной плахи в данный момент только раздражали.

Словом, оба актера сильно нервничали.

Уже вышли все назначенные сроки, и актеры, не сговариваясь, облегченно вздохнули, решив, что оба противника попросту решили не являться на дуэль, когда прямо через поле на поляну вышел Вильям.

Утром выпала обильная роса и он основательно промочил ноги. Поминутно чихал, кашлял. Из носа его текло и он держал в руке красивый батистовый платок, подарок одной из многочисленных богатых поклонниц. Вильям имел довольно жалкий вид, хотя с лица его не сходила вызывающая усмешка.

Актеры не успели даже поздороваться, сказать друг другу и пары слов, обменяться впечатлениями о чудесной погоде, стоящей в Лондоне и его окрестностях, как услышали приближающийся конский топот.

Все трое дружно повернули головы в сторону проселочной дороги.

На поляну стремительно вылетела карета Андервуда и замерла, не доезжая до них буквально нескольких шагов. Из кареты, не менее стремительно, выкатился Шеллоу. Окинув взглядом поляну и удовлетворенно кивнув головой, он, радушно улыбаясь, подошел к Вильяму и его секундантам. Лицо его, прямо-таки, излучало доброжелательность, покой и умиротворение.

– Друзья мои! – начал, как всегда, очень издалека Шеллоу. – Дворянское происхождение не позволяет моему другу Андервуду сражаться на дуэли с… – Шеллоу на секунду запнулся, но тут же продолжил, – … с простолюдином. Надеюсь, вы понимаете? – доброжелательно улыбаясь, закончил он.

– Тем лучше для простолюдина. – облегченно улыбнулся Вильям.

– Вы вышли из простого народа…

– Не до конца вышел.

– Погодите радоваться, Вильям! – строго сказал Шеллоу, – Наш друг Андервуд поклялся пустить в ход все свое влияние и выхлопотать вам дворянское звание. Герб и все такое прочее…

– Буду чрезвычайно признателен.

– … и только потом убить вас. – закончил Шеллоу.

Комик Кемп тихо хихикнул. Вильям долго молчал, хмурился.

– «Покуда травка подрастет, лошадка с голоду помрет!» – неожиданно изрек трагик Ричард Бербедж.

– Вы так думаете? – удивился Шеллоу.

– Так думает Гамлет. Принц датский. – уточнил Кемп. И добавил, обращаясь к Вильяму. – В середину герба поместим кабанью голову.

В это мгновение на поляну вылетела еще одна маленькая карета. Но она остановилась на значительном расстоянии от дуэлянтов. Из-за занавески показалась изящная женская рука, которая настойчиво поманила к себе Вильяма.

Бербедж, Кемп и Шеллоу тактично распрощались и направились к своим лошадям. Они сразу догадались, кто поджидал Вильяма в маленькой карете.

Как только захлопнулась дверца и Вильям опустился на мягкое атласное сиденье, на него тут же обрушился град обвинений и упреков. Смуглая Леди, (разумеется, это была она!), нервно теребила веер и гневно сверкала своими красивыми глазами.

– Вы избегаете меня? Под моим покровительством вы были в полной безопасности. Теперь же…

– Теперь ваш Андервуд хочет меня убить. – сказал Шекспир.

– Между нами ничего не было! – поспешно заявила Леди.

Вильям мельком взглянул на ее красивое, неожиданно ставшее испуганным, смуглое лицо, и только покачал головой.

Кучер резво погонял лошадь. Карета не менее резво подпрыгивала на ухабах и ямах. Вильяма то прижимало к Смуглой Леди, то отбрасывало от нее. Он чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке.

– Надо мной смеется весь двор! Я стала посмешищем всего Лондона! Я не могу поднять глаза на королеву! Что вы имели в виду, когда написали…

 
«Беда не в том, что ты лицом смугла, —
Не ты черна, черны твои дела!»?
 

Вильям открыл было рот, но Смуглая Леди перебила:

– Молчите!!! И не говорите ничего! Вы уже достаточно определенно и публично высказались!

Вильям молчал. Некоторое время Смуглая Леди молчала тоже. Карету качало из стороны в сторону.

– Вы откровенно избегаете меня! – обиженно продолжила Смуглая Леди. – Чем же вы так заняты? Надеюсь, ночами вы свободны?

– Ночью я пишу.

– Вполне могли бы не писать неделю-другую. Английский театр не много потеряет, уверяю вас.

– Если я не пишу один день, злюсь на самого себя. Если не пишу два дня, теряю в себя веру. Если не пишу три, я готов убить первого встречного! – спокойно и даже как-то буднично сказал Шекспир. Вздохнул и неожиданно с откровенным раздражением добавил:

– Вам этого не понять!

Кучер все погонял и погонял лошадь. Карету раскачивало из стороны в сторону, словно маленькую лодку во время шторма.

– Кто она? Как ее зовут? Знаю, тут замешана женщина!

– Мель-по-ме-на! – тихо произнес Вильям и прикрыл глаза. У него неожиданно резко заболела голова.

Подобные приступы начались совсем недавно. Совладать с ними можно было только абсолютным покоем. И Вильям попросил:

– Остановите карету! Остановите же… черт вас возьми!!!

Смуглая Леди испуганно вздрогнула и тут же дернула за шнурок колокольчика. Кучер резко натянул вожжи, карета остановилась.

Вильям осторожно, стараясь держать голову абсолютно прямо, выбрался из кареты и, прикрыв глаза ладонью, отошел в сторону.

– Бойтесь гнева любящей женщины, Вильям Шекспир! – яростно прошипела Смуглая Леди. Сделала знак кучеру, и маленькая карета, подняв облако пыли, исчезла за поворотом лесной дороги.

Смуглая Леди очень сильно нервничала. Даже была испугана, что с ней случалось не часто. Вчера вечером у нее состоялась еще одна тайная встреча с графом Эссексом. В этот раз ей удалось заманить его в свою уютную лондонскую квартиру…

В самом начале беседы она, с очаровательной улыбкой, предложила Эссексу бокал отличного рейнского вина. Ничего не заподозривший граф, поднес бокал ко рту.

«Не пей вина, Гертруда!» – почему-то вспыхнула в его мозгу фраза из какой-то, недавно виденной пьесы, но он, увы! не был любителем и знатоком театра, потому не придал ей значения.

Залпом выпил бокал, удовлетворенно кивнул и в ту же секунду, потеряв сознание, рухнул на пол.

Очнулся граф Эссекс в темном, сыром подвале, лежащим на охапке несвежего сена. Сквозь решетку маленького оконца пробивался свет хмурого лондонского утра. Граф Эссекс понял, что проиграл…

Теперь Смуглая Леди жутко нервничала. Королева вполне могла, проявив опасную и преступную сентиментальность, свойственную ее возрасту, выпустить графа Эссекса на волю. Тогда ей, первой фрейлине Ее величества, конец. Никто и ничто не спасет.

Придется спешно покидать страну и увозить с собой Вильяма.

Смуглая Леди покачивалась на атласном сиденье кареты и судорожно соображала, что бы еще такое предпринять для собственной безопасности. Обычно самыми надежными бывают простые решения, незатейливые ходы. Но Смуглая Леди уже настолько погрузилась в сложности и хитросплетения интриг при дворе, что не могла найти простого решения.

Короче, Леди окончательно запуталась в собственных интригах.

«Век свихнулся!» – думал Вильям, медленно бредя по пыльной дороге в сторону Лондона. «Один… подарил мне мою же фамилию и теперь за мое ремесло хочет убить меня! Другая… требует, чтоб я женился на ней, уже будучи женатым, и угрожает натравить на меня саму королеву! Век окончательно свихнулся!».

9

Новый век, семнадцатый, оказался ничуть не лучше предыдущего. Англичане, особенно люди театра, мистически ждали от него каких-то свершений, изменений, улучшений… Поголовно все связывали с его приходом много надежд, но начало семнадцатого века не принесло на британские острова ничего нового.

Граф Эссекс, организовавший заговор с целью свержения королевы Елизаветы, которая правила страной уже почти сорок лет, был арестован в квартире фрейлины Ее Величества. Нарождающийся бунт, как и все предыдущие, был жестоко подавлен. Графа Эссекса несколько месяцев допрашивали, потом казнили во дворе мрачного Тауэра.

Злые языки утверждали, что его казнили вовсе не из-за какого-то там заговора, просто Эссекс, являясь официальным любовником королевы, нарушил договоренность между ними. Обратил внимание на одну из молоденьких фрейлин. Стареющая королева их застукала. За что граф и был лишен головы. Разумеется, в действительности все было значительно сложнее.

Андервуд, как дальний родственник графа, на всякий случай опять уехал в свое родовое поместье и укрылся там в мрачном замке.

Жить насыщенной театральной жизнью продолжали теперь только Уайт и Шеллоу. Они не интересовались политикой.

Естественно, постановки пьес Шекспира не прошли мимо их внимания. Друзья по достоинству оценили «Двенадцатую ночь» и «Ромео и Джульетту». Всегда сдержанный Уайт даже пустил слезу финале над судьбой двух несчастных влюбленных, чем привел в состояние крайнего изумления Шеллоу, который ожидал от друга чего угодно, только не подобной сентиментальности.

Чаще всего их видели в антракте спектаклей взволнованными и яростно спорящими.

– Мы совершили чудовищную, непростительную ошибку! Еще не поздно ее исправить. – пыхтя трубкой, говорил Шеллоу.

– Категорически против! – нервно возражал Уайт и почему-то озирался по сторонам.

– Вернемся на исходные позиции. Все наладится!

– В одну реку не войдешь дважды!

В таком духе парочка спорила на каждом спектакле. Друзья не раз пытались встретиться с самим Шекспиром и выяснить отношения. Внести ясность, разобраться во всем спокойно и откровенно, как подобает истинным джентльменам. Но Вильям всякий раз, каким-то непостижимым образом, ухитрялся избегать встреч.

Последнее время он вел абсолютно замкнутый образ жизни. Без крайней надобности не посещал даже свой родной театр «Глобус». Изредка только его видели с другом, актером Томми Бойдом в самых бойких торговых местах Лондона. Они закупали продукты впрок, чтоб ежедневно не мотаться по лавкам.

Слегка разбогатев, Шекспир снял квартиру в самом центре Лондона у дамского парикмахера и почти не выходил из нее.

Вильям фантастически много работал. Уже почти весь репертуар «Глобуса» состоял из его пьес. Комедии, драмы, трагедии вырывались из-под его пера, словно брызги фонтана в королевском саду. Публика требовала все новых и новых впечатлений. Доходы пайщиков росли, росла и потребность в новых пьесах. Чуть ли не каждые полтора-два месяца Вильям выдавал новое сочинение.

Такой бешеный ритм работы мог кого угодно загнать в горб. Если б не преданный друг Томми, взявший на себя львиную долю черновой работы, Вильям давно бы очутился на больничной койке. Томми Бойд стал официальным секретарем драматурга. К всеобщему удивлению, он блестяще владел стенографией.

– Вильям! Устроим перерыв. Тебе надо отдохнуть!

– Осталась одна сцена.

– Лучше скажи, в какой момент ты догадался, что я женщина?

– Как только увидел твою, обтянутую штанами, задницу.

– Вильям! Вильям! Как не стыдно!

– У мужчины такой задницы не может быть по определению. В чем дело? Она мне очень понравилась.

– Странный ты человек, Вильям! Умный, тонкий, и вдруг…

– «Я странен, а не странен кто ж?».

– Выражаешься совсем как сэр Тоби Белч.

– Я и есть сэр Тоби Белч. Отчасти. Вернее, и он тоже. Мои герои, это и есть я. Они все сидят во мне.

– Я бы предпочла, чтоб ты был Гамлетом.

– Гамлетом!? Быть заколотым отравленной шпагой во цвете лет?! Спасибо. Если отдавать предпочтение кому-то, уж лучше Отелло. Ну-ка, подойди ко мне! Ближе, ближе!

– Зачем?

– Молилась ли ты на ночь, прекрасная Элиза!?

– Нет уж! Давай сначала закончим сцену!

– Подойди ко мне!

– Вильям! Сначала дело… Послушай меня!

– Это и есть самое важное дело!

– Что такое, даже договорить не дает!

Мало кто знал, чем расплачивается Вильям за подобный ритм работы. Он уже находился на грани нервного истощения. Даже в периоды участившихся приступов, когда, едва ворочая языком, пластом лежал на кровати, он диктовал Томми ту или иную сцену из новой пьесы. И только одному Томми со скандалами удавалось изредка вытащить Вильяма на свежий воздух.

Тогда их видели гуляющими вдоль берега Темзы.

Вильям и Томми Бойд, взявшись за руки, медленно брели по песчаному берегу. Сразу за портовыми сооружениями, если идти по левому берегу, река делает плавный поворот на юг и перед взором, впервые попавшего в эти места, открываются сказочные места. Бесконечные песчаные пляжи с чистейшим белым песком, по которому вполне можно без всякой опаски бегать босиком.

Многие состоятельные жители Лондона, не умеющие загородных домов, приезжают сюда отвлечься от суеты большого города, отдохнуть на лоне природы, подышать чистым речным воздухом. По самой кромке воды любят гулять гувернантки с детьми.

Ослепительно светило солнце. Визгливые чайки с пронзительными криками носились в воздухе у самой воды. Почему-то именно в солнечную ясную погоду чайки кричат особенно пронзительно. Будто, своими визгливыми криками напоминают, что тишина и спокойствие вокруг призрачны и иллюзорны.

Вокруг не было ни души. Только где-то вдалеке на большом камне маячил одинокий рыбак с длинной удочкой в руках.

Вильям бормотал под нос какие-то фразы или отдельные куски явно из новой пьесы. Эту привычку разговаривать вслух с самим собой он приобрел совсем недавно. Правда, позволял себе бормотать только в присутствии Томми.

– Вильям! Ты не говоришь главное.

– О чем? – очнулся Вильям. И улыбнулся.

– Что любишь меня.

Вильям довольно долго молчал, хмурился. На лице Элизы появилось слегка растерянное, даже какое-то испуганное выражение.

– Боюсь… – наконец пробормотал Вильям.

– Что-о!? – потрясенно улыбаясь, прошептала девушка. – Ты и вдруг «боишься»? Ты не способен на это ничтожное чувство. Ты самый бесстрашный мужчина из всех, кого я знаю.

– Боюсь, мой юный друг, Томми! – слегка поддразнивая ее, нарочито унылым тоном протянул Вильям.

– Вильям! – резко вскинулась Элиза. – Мы договорились! Когда вместе, ты называешь меня Элизой. Никак иначе.

– Виноват. Исправлюсь. Элиза! Элиза! – пробормотал Шекспир. И вздохнув, продолжил. – Боюсь, как ни странно, очень многого.

Вильям опять довольно долго молчал. Держась за руки они медленно брели по совершенно пустынному в этот час пляжу. Желтый песок мерно поскрипывал у них под башмаками.

– Утром боюсь, что не смогу написать больше ни строчки. Вечером боюсь грабителей и убийц, которые могут походя отнять жизнь у меня или у тебя. Или у обоих вместе. Постоянно боюсь нищеты и старости…

– Старость тебе не угрожает. – попыталась перевести в шутку она.

– Да, да. Знаю. Я буду жить вечно, – кивнул Вильям. – Хотя уверен, мои пьесы забудут через два года после моей смерти…

– Не будем о мрачном… – взмолилась девушка. – Вильям! Скажи лучше, что любишь меня!

– Боюсь сильных мира сего. Богатых и сытых. – продолжал Вильям, словно не слыша ее слов. – Мышей и тараканов…

– Вильям! Вильям!!! – смеясь, воскликнула Элиза. – Ты боишься тараканов!? Почему молчал? Я возьму тебя под свою защиту. Каблуком их! Каблуком!

Элиза наглядно продемонстрировала, как надо бороться с тараканами. Забежала чуть вперед и, грациозно подпрыгивая, словно исполняя какой-то изящный танец, каблуками раздавила несколько ракушек, валяющихся на песке. Вильям невольно улыбнулся.

Элиза, раскинув руки, стояла и ждала, когда Вильям подойдет ближе. Он подошел к ней почти вплотную и сказал совсем тихо.

– Я боюсь сказать, что люблю… потому, что боюсь… сглазить. Люди злы и завистливы. Всегда завидуют тому, чего лишены сами.

– А я могу сказать об этом во весь голос!

– Не надо… – тихо попросил Вильям.

– Почему? – удивилась девушка. – Здесь никого!

– Ведьмы… – тихо, и как бы нехотя, произнес Вильям. – Они всегда следят за мной.

– Ты о чем, Вильям!? – не на шутку испугалась Элиза.

Вильям выпустил руки Элизы, опустился на песок и, сняв шляпу, начал теребить свои длинные волосы. Он всегда так делал, когда сильно нервничал. Элиза медленно опустилась рядом на колени.

Вильям глубоко вздохнул и, глядя широко раскрытыми глазами вдаль, начал глухим голосом:

– Я никогда и никому не говорил об этом. Не подумай, что увлекаюсь мистицизмом, фатализмом и прочей чепухой. Но однажды, еще до приезда в Лондон, – он на секунду замолчал, потом решительно продолжил, – … однажды мне пришлось заночевать в темном лесу. На краю гнилого болота. Было дико холодно, но я все-таки кое-как согрелся и заснул, а проснулся от пристальных взглядов. На меня смотрели в упор три молодые девушки. Довольно симпатичные, но я сразу почувствовал, они ведьмы. Впрочем, они и не особенно скрывали. Сначала подбивали пойти с ними. Я наотрез отказался, зная, чем кончаются подобные прогулки. Тогда они начали мне гадать, предсказывать будущее…

– И что? – шепотом спросила Элиза.

– Ничего особенного. – пожал плечами Вильям. – Пока, все что они предсказывали, сбывается с точностью до одного дня.

10

В «Глобусе» играли «Гамлета». Перед самым началом случился скандал, который чуть не перерос в трагическое происшествие.

– Не доставайся ты никому!!!

Торжествующий возглас одной из поклонниц Вильяма, явно ненормальной особы, неведомым путем проникшей за кулисы театра, мгновенно заставил всех актеров обернуться, оценить ситуацию и броситься на выручку товарища. Худая девица с распущенными темными волосами и горящими навыкате сумасшедшими глазами пыталась нанести Вильяму удар ножом прямо в сердце.

Вильям успел среагировать, перехватил руку со смертельной игрушкой, но справиться с беснующейся девицей он не мог. Она визжала, царапалась и пыталась укусить Вильяма за руку. Силы были явно не равны. Сумасшедшие, как известно, в период обострения болезни необычайно сильны. Выручили друзья-товарищи. Навалились всей труппой и девицу заломали.

– Почему я такая несчастная? – рыдала она, уже после насильственного купания в пожарной бочке.

Ричард Бербедж, ведущий актер, красавец герой-любовник, прижимал ее к своей мощной груди, кутал в холстину, гладил по волосам, как ребенка и успокаивающим тоном говорил:

– Ничего. Все хорошо. Перемелется.

В юности Бербедж подрабатывал на мельнице. Наверное, потому любимой его присказкой было, «перемелется, что-нибудь будет!».

Актеры разошлись по гримерным готовиться к началу спектакля. Никто особенно и не удивился. В любом театре еще и не такое случается.

Отыграв первую сцену, Томми-Элиза открыла дверь своей гримерной и испуганно замерла на пороге. За гримерным столиком на ее месте сидела дама в полумаске. Она с интересом рассматривала баночки, склянки, пудры и кремы.

– Проходите, милая… – нежно пропела Смуглая Леди, разглядывая свое отражение в зеркале.

– Я не «милая». Я актер, Томми Бойд. – возразила девушка. Она была в костюме Офелии, который ее только украшал.

– Не морочьте голову! – с едва скрываемой злостью, медленно произнесла Леди. – Ну-ка… повернитесь… милая!

Элиза с первой секунды почувствовала чудовищную опасность, исходящую от этой знатной дамы. Она стояла неподвижно.

– Хочу рассмотреть вас… – тем же тоном произнесла Леди. И резким движением сняла маску с лица. – Повернитесь вокруг себя!

Элиза, подчиняясь приказу, повернулась, чуть вправо-влево…

– Что же…

 
«Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать…».
 

Смуглая Леди сверлила Элизу пронзительным взглядом. Было невозможно угадать, о чем она думает.

– Надо отдать должное Вильяму. – с усмешкой продолжила Смуглая Леди. – Он довольно точно описал вас.

Некоторое время Леди, молча, рассматривала Элизу с ног до головы. Обычно женщины с таким выражением рассматривают какую-либо, понравившуюся им вещь в торговой лавке. Элиза сдерживалась из последних сил. В конце концов, она актриса, и уже привыкла, что ее разглядывают, как породистую лошадь или борзую собаку.

– Хочу, чтоб вы поняли, милая. Вильям Шекспир… мой! – ледяным тоном произнесла, наконец, Смуглая Леди. – Ни с кем не намерена его делить! Тем более, с такой… как вы! – презрительно добавила она. И надолго замолчала. – Есть только два выхода. Выбирайте! Или умрете вы… Или умрет он!

У Элизы закружилась голова. Держась рукой за стену, она подошла к стулу м медленно опустилась на него. Смуглая Леди едва заметно усмехнулась. Нехорошая это была усмешка.

– Но не будем столь кровожадными, верно, милая? – опять нежным тоном пропела Смуглая Леди. – Есть простой выход. Вы исчезните… Испаритесь… Детали обговорим в свое время.

Элиза уже не слышала. Она была в глубоком обмороке.

В антракте Вильяму сообщили, что на выходе его ожидает какая-то крестьянка. Не сняв грима и не переодеваясь, Вильям прошел по коридору к запасному выходу.

На скамеечке у самой двери сидела Анна Шекспир. А первую минуту Вильям не узнал свою жену. Она выглядела совсем старой. Большие, узловатые руки крестьянки, красное некрасивое сморщенное лицо, тусклые глаза. Он присел рядом на скамейку. Долго молчали.

Мимо сновали в костюмах и полуодетые актеры, работники театра и какие-то совсем посторонние личности. Вильям постоянно ловил на себе любопытные взгляды. Анна сидела абсолютно прямо, будто проглотила палку, и смотрела, не мигая, прямо перед собой.

– Ты совсем забыл свою семью, Вильям! – заготовлено произнесла она. – У тебя нет ничего святого! Я говорила с пастором…

– Не здесь и не сейчас… – начал было Вильям.

Но Анну уже понесло. Не обращая внимания на окружающих, она продолжала громко. Нарочито громко. В полный голос.

– Стыдись, Вильям! – негодовала она. – Сколько ночей ты провел с своей законной женой?

«Пять!» – чуть было не брякнул вслух Шекспир.

– Всего четыре! – начала рыдать Анна. – Мне стыдно в глаза соседям смотреть. Знаешь, что-о… говорят о тебе?

– Догадываюсь. – пробормотал Вильям.

Вокруг уже начали собираться любопытные. Вильям резко встал и обвел всех гневным взглядом. Все тут же заторопились по своим делам. Знали, с Вильямом лучше не связываться.

– Гамлет умер! – неожиданно сказала Анна.

Вильям сначала не понял. Сыграли только половину пьесы и принц Гамлет умирал только в конце спектакля.

– Бедный мой сыночек… – тихо заплакала она.

Сын Гамлет был худым, болезненным мальчиком.

Яркой молнией вспыхнуло воспоминание. В один из последних приездов в Стратфорд, Вильям потащил мальчика к небольшому водопаду, что располагался вблизи старой заброшенной мельницы. Решил преподать урок закаливания. По собственному опыту знал, сохранить здоровье можно только холодной водой.

Вильям раздел мальчика догола и сунул под ледяные струи водопада. Обычно молчаливый и застенчивый ребенок, прижав к груди руки с стиснутыми кулачками, широко раскрыв рот, орал на всю округу:

– А-а-а-а-а-а-а!!!

Он кричал так, словно все льды Антарктики, все торосы Гренландии, вьюги и снегопады далекой Сибири навалились на его худенькое тело.

Еще долгие годы в Лондоне, в самые неподходящие моменты, перед глазами Вильяма будет возникать бледное лицо сына, его расширенные от ужаса глаза и его тонкий голос:

– А-а-а-а-а!!!

– Бедный мой сыночек… – тихо всхлипывала жена Анна.

Вильям долго не мог поверить, но переспросить, выяснить подробности у него не хватило духа.

– Когда-а… – только и смог выдавить из себя Вильям.

Вильям смотрел вслед своей жене. Он был в театральном костюме и не мог побежать за ней по улице. Остановить, поговорить, успокоить… Она сутулилась и испуганно шарахалась от проезжающих мимо карет.

Сердце Вильяма было готово разорваться на части.

Уайт и Шеллоу сидели в пустом зале. Спектакль давно кончился, публика разошлась. Только друзья неподвижно сидели в креслах и смотрели на пустую сцену. На обоих навалилась глыба, именуемая «Гамлет» и просто раздавила обоих. Все планы, замыслы, проекты, связанные с «рождением» Шекспира, казались обоим теперь такими мелкими, суетными, ничтожными… Впервые за долгие годы друзья не спорили, не пререкались.

«Пора жениться!» – почему-то подумалось Шеллоу. «В самом деле! Найду какую-нибудь милую девушку и женюсь!».

«Надо жить! Надо продолжать жить!» – думал Уайт.

11

На следующий день после отъезда жены, Вильям забрал из театра половину своего пая и уехал в Стратфорд. Денег вполне хватило чтоб обустроить могилу сына и купить большой светлый дом с самом центре городка.

Пропасть между ним и близкими и раньше, в предыдущие его приезды была значительной. Теперь она стала неодолимой.

Жена бесконечно перекладывала и пересчитывала деньги, которые он ей дал. Или сидела и смотрела прямо перед собой в одну точку. Вильям готов был поклясться, что она мысленно пересчитывает его деньги, оставшиеся в театре. Больше эту старую женщину ничто не интересовало.

Дочери превратились в двух огромных и туповатых баб. Бесконечно ругались между собой. Как только появлялся он, замолкали. Смотрели в сторону. Отвечали односложно.

– Да… мистер Шекспир.

– Нет… мистер Шекспир.

Уже на второй день Вильям не мог находиться в доме более получаса. Он одевался и шел прогуляться по городу.

Прохожие не узнавали его. И он не узнавал никого из встречных. Это был абсолютно чужой ему город.

В доме пастора все было сделано топорно, увесисто. Пастор и Вильям сидели за крепким дубовым столом. Если по нему треснуть кулаком, он, наверняка бы, долго гудел, как барабан.

Когда-то пастор и Вильям были друзьями детства. И не сразу узнали друг друга. А когда узнали, долго хлопали друг друга по спинам и плечам и беспричинно смеялись, смеялись… Со стороны оба вполне могли сойти за сумасшедших. Совсем еще детьми, они мечтали стать Робин Гудами, грабить богатых и раздавать богатства бедным. Теперь же…

Теперь, сидя за столом и поминутно чокаясь глиняными кружками, ловили в лицах друг друга детские черты…

«А помнишь?», «А помнишь?»…

– А помнишь… – весело смеялся Вильям. – Первая любовь…

– … третья…. четвертая… – сощурившись, поддержал пастор.

– О, Джейн Остин! – воскликнул Шекспир. – Ты была моей…

– … восьмой любовью! – закончил пастор.

– В первой десятке, да!

– У меня она была, всего лишь, четвертой… – романтически вздохнул пастор. – Как-то уже под утро, уезжал я от нее верхом на лошади… Сидя задом наперед… чтоб на нее, стало быть, было удобнее смотреть…

– Посмотреть было на что!

– Она так трогательно махала мне с балкона ручкой…

– Могла бы не жадничать и помахать ножкой! – вставил Вильям.

Опять оба долго смеялись, показывая друг на друга пальцами.

Ближе к ночи, обнявшись за плечи, друзья тихо пели.

– Стало быть, не покорился Лондон? – неожиданно спросил пастор. – И все-таки, возвращаешься?

Вильям молчал. На него наваливалось нехорошее предчувствие. А своим предчувствиям, ощущениям, он верил бесконечно.

– Благословить тебя?

Шекспир отрицательно помотал головой. Потом вздохнул.

– Он меня сам благословит. Если захочет.

Вильям шел по ночному Стратфорду. Где-то далеко лаяли собаки.

«В Лондон! В Лондон! В Лондон!» – стучало у него в висках.

В тот же день, в Лондоне к «Глобусу» стремительно подкатила маленькая карета. Перед входом в театр лошадь резко остановилась, но дверцы кареты не раскрылись, опустилось только боковое окно.

– Эй, любезный! – громко крикнула Смуглая леди, не выходя из кареты. – Позови-ка Вильяма Шекспира! Да, поживей!

– М-м-м… – ответил Томас Харт.

Он стоял, опершись плечом о косяк двери, жевал свой традиционный бутерброд с бычьим салом и жестами пытался объяснить. Мол, не может разговаривать, пока не прожует. Мол, воспитание не позволяет.

– Его нет в театре? – теряя терпение, крикнула леди.

Томас Харт развел руками в стороны. Вернее, только одной рукой. Вторая была занята бутербродом.

– Он уехал? Когда? Куда? – начала откровенно злиться Смуглая Леди. – Говори же что-нибудь, бестолочь!!!

Харт, не переставая основательно двигать челюстями, жестами и мимикой попытался выразить. Мол, Вильям уехал еще три дня тому назад. Куда именно, никто не знает. Когда вернется, неизвестно.

– Не слишком-то ты разговорчив! – рявкнула Смуглая Леди.

– М-м… Моя жена… того же м-мнения. – просипел Томас Харт.

Смуглая Леди в ярости что-то крикнула кучеру и маленькая приземистая карета мгновенно рванула с места.

Томас Харт насмешливо посмотрел ей вслед, проглотил остатки бутерброда, вытер ладони о штаны, и, выпучив глаза, шумно выдохнул.

Достал из заднего кармана маленькую флягу, сделал из нее внушительный глоток и умиротворенно улыбнулся.

«Минуй нас пуще всех печалей…» – подумал Томас Харт, глядя вслед отъезжающей карете.

Вернувшись в Лондон, Вильям даже не зашел в театр. Сразу же направился домой. Предчувствие не обмануло его. На письменном столе лежала записка. Вильям развернул ее и ему показалось, что сердце вот-вот остановится…

Записка была от Томми-Элизы. В ней девушка сообщала, что она полюбила другого человека. Уплывает с ним на корабле в другую страну. Просила ее не искать. Записка пахла французскими духами…

Вильям отчетливо представил себе, как бедная Элиза писала под диктовку эту записку, как горько плакала…

И кто стоял в этот момент у нее за спиной…

… На Лондон со стороны Ла-Манша налетел ураган, с завываниями ветра, с потоками холодного дождя и мокрого снега, он бушевал над городом несколько суток подряд. Пронизывающий ветер поднимал на городом клубы пыли, смешивал их с хлопьями снега и обрушивал на крыши домов, на колокольни церквей и соборов. Косматые грязно-серые облака проносились почти над самой землей, задевали верхушки деревьев и со злобными завываниями пытались вырвать их с корнем из земли. Горожане наглухо закрыли ставни окон и приготовились к длительной осаде…