Текст книги "Маленькие повести о великих писателях"

Автор книги: Анатолий Чупринский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

По настоянию того же Оленина, Иван Андреевич все же выходил в свет. Выступал с читкой басен в салонах, поскольку делал это превосходно. Своеобразий маленький спектакль. Театр одного актера.

На одном из подобных чтений присутствовал Пушкин. Услышав в середине басни строчку…

«… Осел был самых честных правил…»…

Пушкин просто зашелся от восторга, прервал Ивана Андреевича и потребовал немедленно продать ему сию «жемчужину».

Слегка поторговались. Сошлись на большом пироге с капустой.

Алексей Николаевич Оленин не только пристроил Крылова в Публичную библиотеку, дал устойчивое жалование и любимую работу. Не только почти силком вытаскивал в высший свет и знакомил с нужными людьми. Не только рьяно пропагандировал творчество Ивана Андреевича, его стихи, комедии и басни.

Видя неустроенность личной жизни и какую-то ископаемую непрактичность, Оленин ввел его в свою семью. На правах чуть ли не ближайшего родственника.

Но, (увы!), наш милый Иван Андреевич с возрастом все более тучнел, грузнел и при всяком удобном случае задремывал в любом удобном для того кресле. Все усилия Оленина, (даже представление самой императрице Марии Федоровне!), не приносили должного результата. Не были способны растормошить, расшевелить этого толстого, обаятельного добрейшего человека. Он все более погружался в дрему.

В доме Оленина обитала целая стая ручных попугаев. Очень наглых. Они летали по всем комнатам, цеплялись за занавески, купались в блюдцах с водой, стоящих на каждом окне. Разумеется, любимым развлечением попугаев было устроиться на голове дремлющего Крылова.

– Иван Андреевич, дорогой! – ужасалась Елизавета Марковна, жена Оленина. – У вас на голове скоро гнездо объявится! Кы-ышь!

– Вот и славно, – вздыхал Крылов. – И моя голова, хоть на что-нибудь сгодится.

Ничто не могло вывести его из равновесия.

– На десерт прикажите бисквит? – любопытствовал слуга.

– Лучше с квитом, – не открывая глаз, бормотал Крылов.

Одни считали его эгоистом и законченным лентяем. Другие, много перестрадавшим и потому замкнувшимся в себе. И те, и другие были правы. Но что в действительности было в душе его, не знал никто.

 
«… A Ларчик просто открывался…»
 

14 января 1823 года состоялось торжественное заседание Российской академии по случаю присуждения медалей нового вида, в сто первых. Большой золотой медалью был награжден Иван Андреевич Крылов.

Позируя для портрета великому Брюллову, Иван Андреевич, сидя в кресле, постоянно задремывал. Голова его клонилась на грудь.

– Иван Андреевич! Чем вы ночами занимаетесь? – усмехался Карл.

– Ну, вас, Карлуша…

– В вашем возрасте… – продолжал улыбаться Брюллов.

– Я всю жизнь в одном возрасте, – вздыхал Иван Андреевич.

Работа над портретом шла трудно и медленно. Брюллов всегда писал быстро, стремительно, потому частые «задремывания» Ивана Андреевича сильно тормозили работу.

– А нельзя вот эдак… – предложил как-то уже на втором сеансе Крылов. – Возьму в руки трость, на нее руки, на них голову… Вроде, задумался…

Улыбаясь, Брюллов отрицательно качал головой. Дескать, это будет уже не парадный портрет, а какая-то пародия.

Портрет получился превосходным. Впрочем, как и все у Брюллова. По единодушному мнению всех значков, кроме безусловного сходства, художнику удалось ухватить то неуловимое, что трудно сформулировать словами и еще трудней отобразить на полотне.

Состояние души. Ведь она, как известно, невидима.

Утро 14 декабря 1825 года выдалось холодным и слегка туманным. Мелкие снежинки, словно нехотя, медленно кружились к падали на землю.

Иван Андреевич вышел из дома и привычным маршрутом направился на прогулку. Вокруг бурлила довольно агрессивная толпа.

Вездесущие мальчишки, как воробьи, облепили все близлежащие деревья и фонарные столбы.

Понимал ли, осознавал ли Иван Андреевич, ЧТО происходит на его глазах в самом центре российской столицы?

Мужики куда-то волокли и нещадно били полицейского пристава.

На Сенатской площади уже стоял строй. Солдатские кивера, офицерские треуголки. По всему периметру мелькали мужицкие шашки, бабьи платки, широкополые поповские шляпы.

Уже генерал-губернатор Петербурга, герой войны с Наполеоном, граф Милорадович, вздыбливал своего могучего коня и громовым голосом призывал бунтовщиков одуматься…

Откуда-то уже неслись резкие хлопки ружейных выстрелов…

Иван Андреевич с непокрытой головой, в толпе кто-то успел стянуть с него шляпу! смотрел вокруг удивленными и широко распахнутыми глазами, и медленно пробирался ближе к центру.

В группе офицеров его явно узнали. Раздались крики:

– Иван Андреевич! Уходите отсюда! Немедленно уходите!

К Крылову подскочили два бравых офицера и, подхватив его под руки, стремительно поволокли с Сенатской площади…

 
… Летела по некошеному лугу тройка босых мальчишек…
 

Через неделю Иван Андреевич играл в шашки с супругой Государя. Поскольку всегда проигрывал, он подолгу обдумывал каждый ход.

Совершенно неожиданно в покоях императрицы появился Николай I. Он удивленно вскинул брови и прямо в упор спросил:

– Иван Андреевич! Дорогой! За каким лешим вас-то понесло на Сенатскую площадь? Ведь вы, вроде…

Государь Император напряженно всматривался в абсолютно детские глаза баснописца и драматурга. И не видел в них и тени смущения. Иван Андреевич, даже не поднявшись со стула, (поскольку этот процесс занял бы довольно значительное время, Государь ему единственному разрешил не вставать при его появлении!), в недоумении пожал плечами и высказал свою версию происшедшего:

– Государь! Я думал, пожар…

Николай I несколько секунд смотрел ему в глаза. Затем понимающе кивнул и стремительно покинул покои императрицы.

Он не сомневался в искренности Ивана Андреевича.

Во второй половине жизни, (особенно во второй половине этой половины. Стало быть, в последней четверти!), Иван Андреевич уже ни в чем не нуждался. Довольно приличная квартира с множеством комнат. Множество книг, множество уютных мест, где всегда можно почитать, поразмышлять, вспомнить прошлое.

Квартира большая, но запушенная и абсолютно неухоженная, несмотря на все старания экономки, кухарки и помощницы Фенюши.

– Была бы капуста, да квас. А там хоть печь не топи, – улыбался Иван Андреевич. Он всегда обедал и ужинал вне дома.

Наивная Фенюша рассчитывала, что когда родится ребенок, Иван Андреевич вкорне изменит отношение к дому. Но она ошиблась.

Родилась девочка. Назвали ее Наденькой. Иван Андреевич стал ей крестным отцом. Был с ней ласков, приветлив, но перед его глазами, по-прежнему, будто белые облака проплывали.

И совершенно иная картина складывалась, когда они с Наденькой оставались в квартире одни.

Наденьку Иван Андреевич любил. Такой сильной и самоотверженной любовью, на которую способен только мужчина много поживший. И много повидавший. Во-первых, в три года он обыграл Наденьку в шашки!

Во-вторых… Впрочем, вполне достаточно и «во-первых».

В шашки Иван Андреевич играл отвратительно. Продумать движение той или иной шашки вперед на две-три клетки, было выше его умственных способностей. Но, как каждый упрямый медвежонок, он мечтал – когда-нибудь, где-нибудь, кого-нибудь обыграть!

И вот оно! Свершилось!!!

Разве возможно не полюбить подобное прелестное существо?

Хозяйственная Наденька любила порядок. Чтоб все было на своих местах и никуда не девалось. Потому своих кукол, (многочисленных Марф, Глаш и других), усаживала рядком на диване в строгой очередности. А дремлющего дедушку Ивана Андреевича привязывала за ногу веревкой к ножке кресла. Иван Андреевич не роптал.

Правда, иногда, когда Наденька особенно умаявшись с куклами, (ту причеши, эту переодень! Никаких рук не хватит!), незаметно для себя самой засыпала на диване, Иван Андреевич, едва слышно сопя, отвязывал ногу от кресла, вставал и… в ту же секунду оказывался на зеленом, некошеном лугу…

… Бежал по лугу, широко раскинув руки, толстый мальчик… Земля гудела под его босыми пятками… Ветер свистел в ушах… Прыгали в испуге в стороны кузнечики… Бабочки, судорожно махая крыльями, шарахались вверх и вниз, чтоб не быть затянутыми в вихрь воздуха, производимого стремительно бегущим мальчиком…

… он все бежал, бежал…

Улыбающееся лицо толстого мальчика светилось счастием.

На одном из представлений своего «Ревизора» Николай Гоголь, в антракте, отодвинул занавеску первой двери партера и выглянул в зал. И чуть было не вскрикнул от неожиданности!

Публика партера являла собой странное зрелище.

Ослы, бараны, коровы, журавли и цапли… слоны и жирафы… во фраках и мундирах, в шикарных туалетах… важно восседали в креслах, вели светские беседы, дружески обменивались улыбками или холодными, надменными взглядами окидывали друг друга.

Сдержанное кудахтанье, мычание, квакание, хрюканье…

Только один человек из всего партера имел более-менее приличный и соответствующий моменту вид. В центре пятнадцатого ряда, едва умещаясь в кресле, заполонив его всей своей необъятной полнотой, сидел Иван Андреевич Крылов.

Заметив смятение на лице Гоголя, он, едва заметно пожал плечами, словно говоря, «я здесь абсолютно ни причем!», и подмигнул юному Николаю Васильевичу, подбадривая его, поскольку тот всегда очень волновался на представлениях своей комедии.

Спектакль продолжился…

ЛЕТАЮЩИЙ ГОГОЛЬ

Раннее детство маленького Николеньки складывалось крайне неудачно. Вокруг поместья Гоголей столько всякого разного интересного происходит, дух захватывает. В пруду русалки обитают. Глаза у них желтые, волосы зеленые. Скольких молодых парубков они заманили к себе в воду, защекотали! И не счесть. Все жители Васильевки видели русалок. По многу раз. А маленькому Николеньке никак не удавалось. Ни русалок, ни водяных.

Только из рассказов бабушки Татьяны и узнавал Николенька обо всех чудесах, постоянно происходящих в их поместье, тут тебе и Вий с железными веками, и ведьма в ступе по небу летает, как парусом метлой правит. А уж лешии по кустам так и шастают.

Родовое поместье отставного коллежского асессора Василия Афанасьевича Гоголя отличалось ухоженностью и фантазией. Дом с белыми колоннами и башенками по углам утопал в зелени. Деревья подстрижены, тут и там затейливые гроты, возведенные мостки.

Сам Василий Афанасьевич на всю округу славился строгостью незаурядной. Мужикам, например, запрещал громко стучать в лесу. Чтоб соловьев не пугали. Бабам, по той же причине, не дозволил стирать белье в пруду.

Как-то отец задался мыслью, вырастить гигантский арбуз! Чтоб такого еще свет не видывал. И вырастил.

Ах, какой это был арбуз! Царь-арбуз! Чудо-ягода!

С превеликими трудами донес он своего гиганта до дома и водрузил на середину стола. Вырезал, как положено треугольник. Заглянул внутрь, красным-красно. Вставил треугольник на место и пошел созывать соседей.

Любопытный Николенька не выдержал. Забрался с ногами на стул и осторожно вынул из арбуза треугольник. Далее произошло непредвиденное… Из самой середины арбуза вылетела, невесть каким образом залетевшая туда оса! И цапнула Николеньку прямо в нос! Больно-пребольно.

Николенька заплакал. От обиды и несправедливости. Грозно гудя, оса улетела в окошко. А шишка на самом кончике носа довольно долго болела. Никакие примочки не помогали. С того самого дня у маленького Николеньки появилась вредная привычка, теребить себя за кончик носа. Возможно, потому он и вытянул его более нормального. Во всяком случае, в роду Гоголей таких длинноносых более не наблюдалось.

Через много лет Николай Васильевич даже повесть напишет. Она так и будет называться, «Нос». Кратко и выразительно. Страшно подумать, как обернулась бы судьба писателя, если б та самая зловредная оса цапнула его не в нос, а скажем в ухо. Мы бы стали свидетелями… Впрочем, не будем отвлекаться.

Василий Афанасьевич, как уже сказано, отличался необузданной фантазией и какой-то рассеянной щедростью. Рассеивал свою доброту и щедрость на всех соседей и односельчан без разбора.

Одно устройство Васильевской ярмарки чего стоит. Сколько сил, энергии и душевной расточительности положил отец Николеньки на организацию этой ярмарки. С его легкой руки и пошла традиция – устраивать их посреди села. Конечно, Васильевка не Сорочинцы, и уж тем более, не Полтава. Масштаб не тот. Но радости и веселья хватало на всех. С избытком.

Тут и цыганы, торгующие лошадей с обязательным медведем на цепи. И нищие в дырявых рубищах. И красавицы девчата с пестрыми лентами в волосах. Крики, смех, гомон. Мычание, блеяние, хрюканье, кудахтанье… Горы дынь и арбузов. Горы горшков и самых разных шкатулок из бересты и вереска.

В беснующемся ярмарочном водовороте Николенька пропадал с рассвета и до самых сумерек. Беспокойная маменька каждый день посылала няньку на поиски малыша.

Обычно Николеньку видели сразу в нескольких местах: у возов с пшеницей, на церковной паперти, у реки, где заключались главные торговые сделки. Практичная нянька попусту не бегала туда-сюда. Вставала посреди площади и прислушивалась. Услышав перезвоны лиры и низкие вздохи бандуры, уверенно шла на звуки музыки.

До головокружения слушал маленький Николенька пение бродячих музыкантов. Вставали перед его глазами картины старины глубокой, когда на земле рождались сплошь богатыри и сражались с несметными полчищами врагов, не жалея собственной жизни. Мечтал он, само собой, стать «доблестным лыцарем». И так же биться за свободу. Или планировал выкрасть прекрасную царевну из темного замка. И ускакать с нею на лихом коне куда подальше. Как выкрал в свое время, его дедушка Афанасий молодую бабусю Татьяну и тайно с ней обвенчался, против воли родителей.

Ах, сколько фантастических сюжетов роилось тогда в юной голове, если б записать! Но записывать маленький Николенька еще не умел. Желание, даже жажда, записывать собственные мысли, чувства и фантазии родится позже.

Жажда вырастет из подражания отцу Василию Афанасьевичу. Тот умудрялся и на написание комедий для своего домашнего театра время находить. Титанический был человек.

Как-то, после очередного домашнего представления папенькиной пьесы, Николенька оглядел соседей и домочадцев, еще утиравших слезы от смеха, и неожиданно мрачно заявил:

– Вырасту, сочиню самую смешную комедию на свете!

И почему-то присутствующие перестали смеяться и, внимательно посмотрев на мальчика, задумались.

Сколько ни уговаривал Николенька приятелей вместе сбегать ночью к пруду, посмотреть русалок, никто не соглашался.

– Умру, не пойду! – шептал, заикаясь и тараща глаза, даже лучший друг Саша Данилевский.

В тот день все складывалось наилучшим образом. Папенька с утра уехал по делам в Полтаву, Маменька лежала с зубной болью и не выходила из спальни. Нянька отпущена в деревню к сестре. А дядька Семен валялся пьяный в своей сторожке за баней. Псы, Жучка и Верный, не в счет. Лучшие друзья, не выдадут.

Весь день Николенька бесцельно шатался по дому и саду, с волнением поглядывая в сторону пруда.

Как только на небе зажглись огромные, с гусиное яйцо, звезды, Николенька выбрался через окошко своей спальни в сад.

Темень стояла беспросветная. Но глаза постепенно привыкли и стали различать очертания дома и окрестностей.

Во всей усадьбе стояла такая гулкая тишина, что даже в ушах звенело. Не успел Николенька сделать и шага по тропинке, как тишину нарушило тревожное ржание лошадей в конюшне. И сразу весь сад, весь мир, заполонили страшные звуки. Вокруг что-то потрескивало, шуршало, лопалось…

Волной по саду прошел порыв ветра, совсем рядом страшно захохотал филин. В ответ ему гулко ухнула сова. А со стороны пруда над тихой водой возник едва слышимый веселый девичий смех…

В оцепенении стоял маленький Николенька, судорожно решая, какую молитву читать, «Верую» или «Отче наш», чтоб отогнать от себя полуночную нечисть. Но неожиданно из-за облаков вышла яркая луна, и стало совсем светло.

Длинные-длинные тени от деревьев пересекали узкую дорожку к пруду. И совершенно оглушительно верещали цикады.

Переборов страх, Николенька осторожно двинулся вперед.

Ветки, как чьи-то цепкие, холодные руки цепляли за одежду. Тропинка то пропадала, а на ее месте возникал невесть откуда взявшийся трухлявый пень, то возникала вновь. Николенька шел.

Далее случилось невозможное, невероятное…

Грянул гром, и ослепительно вспыхнула молния. Луна опять спряталась за тучу. И стало совсем темно. Тропинка вовсе исчезла.

Николенька широко раскрыл рот и набрал в легкие,/ну, очень!/, много воздуха, чтоб закричать от страха во все горло, но вместо крика он неожиданно… слегка приподнялся над землей! И полетел!!!

Какая-то неведомая сила осторожно оторвала его от земли. И медленно закружила над садом, над прудом.

Плескались в пруду длинноволосые красавицы русалки. И тихим смехом манили Николеньку к себе:

– Мальчик! Мальчик!

– Иди к нам! С нами весело!

Но он вдохнул еще глубже. И поднялся выше. Еще выше. Над прудом, над деревьями и кустами. Над всей сонной Васильевкой!

И страшно. И радостно. И тревожно на душе.

– Маменька! Я летал!

– Летаешь, значит, растешь, – ворчала нянька, меняя холодные компрессы на его разгоряченном лбу.

– Я по-настоящему летал, маменька!

Целых два дня лежал в постели Николенька с жаром и бредом. Потный, слабенький, но беспрерывно улыбающийся.

И только настоянная на муравьях наливка бабушки Татьяны подняла его на ноги.

У многих великих писателей существует дурацкая манера. Чуть-что, швырять рукопись в огонь, в камин, в печку, в костер. Хлебом их не корми, дай спалить собственную рукопись. А предки потом переживай, что он там предал огню? Может, самое гениальное произведение. Всех времен и народов.

От кого пошла сия вредоносная мода, критики до сих пор не пришли к единому мнению. Ходят слухи, еще великий Сократ спалил все свои рукописи. Погреться ему, видите ли, захотелось средь холодной ночи. Потому и дошли до нас его изречения только в устном пересказе.

Николай Васильевич Гоголь, судя по всему, тоже в далеком детстве подцепил эту «подлую бациллу».

Маленьким Николенькой овладела одна, но пламенная страсть. Пламенная в буквальном смысле этого слова. Уж очень полюбил он всякие «ненужные» бумажки поджигать.

Едва выучившись писать, Николенька тут же ударился в поэзию. Множество стихов, и даже две поэмы, нашли свой последний приют в костре на окраине сада у сторожки Семена. Жаль! По слухам сам Капнист, чье имение находилось по соседству, прочитав стихи Николеньки, изрек; «Из него будет большой талант!».

«… гимназист он кто; все больше несурьезность в голове!»

Нежинскую гимназию высших наук князя Безбородки ученики с гордостью именовали «Лицеем», себя лицеистами. И хоть существовали в ней «чужеземные дни» когда полагалось обращаться к наставникам либо на французском, либо на немецком, на обед те же пироги с зайчатиной, что и в других гимназиях.

В первый день Николенька подвергся испытанию. Ученики обступили его со всех сторон, начали словами и подлыми тычками в спину выводить из себя. Обычно тот, кто принимал насмешки как должное, на время обучения терял всяческое уважение.

Несколько секунд Николенька, прищурившись, оглядывался, прицеливался. И вдруг неожиданно…

… лицо его посерело, и сильно вытянулось. Глаза страшно скосились к носу, брови разлетелись в разные стороны. Задрожав всем телом, он начал мелко щелкать зубами и выть волком.

Толпа учеников отпрянула. Кто-то тихо вскрикнул.

А Николенька мгновенно сбросил с себя маску «сумасшедшего волка» и весело расхохотался.

Толпа учеников облегченно выдохнула. Все обступили Николеньку. Только один стоял в стороне, хмурился. Нестор Кукольник. Будучи сыном директора гимназии, он всегда держался особняком. Положение обязывало. Другие хлопали Николеньку по плечам.

– Ну, брат! И напугал ты нас!

– Где так выучился притворяться?

Николенька скромно умолчал, что скопировал одного нищего с Сорочинской ярмарки. Того панически боялись, никто не задирал. Если кто и пытался, нищий тут же демонстрировал «сумасшедшего волка». Вся ярмарка считала его бесноватым, и только наблюдательный Николенька не верил. В самый разгар «буйства», нищий незаметно подмигнул ему, поскольку мальчик единственным на ярмарке раскусил секрет его самообороны.

Разумеется, Николенька продемонстрировал лишь малую толику из своего арсенала. Но это сразу почувствовали все.

Впоследствии, Николенька с незаурядным актерским мастерством сыграл в ученическом спектакле возрастную роль. И не только возрастную. Но и женскую. Николенька с блеском исполнил г-жу Простакову из комедии Фонвизина «Недоросль».

– Тебе надобно на сцену. Непременно на сцену, – категорически настаивал ближайший друг Саша Данилевский, с которым в гимназии они особенно сблизились.

Даже извечный соперник, Нестор Кукольник, учившийся классом ниже, не скрывал своего восторга.

– Из тебя выйдет Михаил Щепкин.

Пролетят годы. Нестор Кукольник станет известным писателем. Не менее известным станет и Николай Гоголь, а пока…

– На сцену тебе надобно.

– Из тебя выйдет Щепкин.

Гимнастика, холодный душ по утрам и вообще, весь суровый распорядок гимназического воспитания Николеньке очень на пользу. За год-два он заметно вырос и окреп. Нос стал еще длиннее,/зловредная оса! Чтоб тебя!/. А самое главное, его насмешливый нрав обрел новые, просто угрожающие краски.

Соученики, «однокорытники», как они с гордостью именовали друг друга, старались особенно не приближаться к нему.

Беспощадного, язвительного языка опасались даже наставники. Прозвища он раздавал направо и налево. С неуемной щедростью. И они закреплялись за человеком надолго. Если не навсегда.

Конечно, Николенька фантастически много читал.

Карманы его тужурки постоянно набиты листками из великих поэтов. Ломоносов, Державин, Пушкин…

Зная хозяйственность и бережливость в отношении к книгам, «однокорытники» избрали его Главным Хранителем сообща выписываемой литературы. И Николенька тут же завел в читальне какие-то просто деспотические порядки. Стоило любому из «однокорытников» возникнуть на пороге, как он, сдвинув брови, грозно рычал:

– Руки-и-и!!!

«Однокорытники» послушно вытягивали вперед руки и растопыривали пальцы. Внимательно осмотрев каждый палец в отдельности, каждого, отдельно взятого «однокорытника», Николенька довольно хмуро кивал. Те, с некоторым испугом шли к столу и послушно надевали на каждый палец специальные бумажные колпачки. Во, как!

И горе было тому, у кого хоть что-то обнаруживалось под ногтями. Даже заусенцев тиран-Николенька не терпел.

Короче, в читальне! Не шуметь! Углы страниц не загибать! Слов никаких не подчеркивать! Колпачки на пальцах не слюнявить!

Нарушители беспощадно изгонялись. Навеки!

Самого же Николеньку «однокорытники» не раз заставали прямо за столом, уснувшим и забаррикадированным стопками книг. А уж под подушку на его кровати можно было и не заглядывать. Там всегда лежала книга.

Разумеется, юный Николенька и сам много сочинял. Из его творений того периода вполне можно было составить приличное собрание сочинений. Если б не «подлая бацилла».

С упорством, достойным лучшего применения, юный Гоголь отправлял свои произведения в огонь. Достаточно любому из друзей высказать самое ничтожное замечание, рукопись летит в печку.

В огонь! В огонь!! В огонь!!!

Громоподобная трагедия «Разбойники», эпохальная поэма «Россия под игом татар», повесть «Братья Твердиславичи». Всего и не перечислить. Ни один из шедевров не сохранился.

Особенно стоит пожалеть о большом сатирическом сочинении. «Нечто о Нежине, или дуракам закон не писан». А ведь как бы порадовались любители словесности.

Так, нет! Беспощадный огонь сожрал и это, явно незаурядное произведение. А еще говорят, «рукописи не горят». Еще как горят! Полыхают ярким пламенем. Зла не хватает на этих писателей.

Словом, сочинительство теперь основное занятие. Изредка Николенька отвлекался, конечно. Не без этого. Учился,/зачем-то?!/, играть на скрипке, оформлял как декоратор ученические спектакли, caм играл разнообразные роли… Но главное… конечно, чтение. И сочинительство.

Повзрослел Николенька внезапно, буквально в один день. Из Васильевки пришла скорбная весть. Скончался отец, Гоголь Василий Афанасьевич. И мгновенно весь мир померк. Стал каким-то тусклым и уныло-безразличным. Будто ушла из него, вместе с отцом, огромная радость, веселье и смех.

С того дня «однокорытники», не сговариваясь, стали называть его по-взрослому – Николай. Без прозвищ.

Николай чудовищно тяжело переживал потерю отца. «Хотел даже посягнуть на жизнь свою», – написал он матери. Но, слава Богу, не отнес письма на почту. По уже сложившейся традиции, отправил письмо в огонь.

Он теперь единственный мужчина в семье. Все сестры младше. И юный Гоголь обрушивает на голову бедной матери, едва пришедшей в себя от горя,/ежедневно!/ поток угрожающих писем. Каждое до отказа напичкано практическими советами. Как следует перестроить дом в Васильевке. Как и что, в какие сроки стоит сеять. Как завести черепичный завод. Где отыскать нужную для того глину. Продыхнуть не дает бедной матери.

С тем же знанием дела, Николай дает наставления матери по поводу воспитания сестер. По пунктам. Добропорядочная девушка должна… Далее следует множество установок и правил, перечислять которые нет смысла. Они известны всем. Думается, и матери.

Между тем, атмосфера в гимназии меняется. В ней назревают перемены «в духе времени». Новые предметы, дисциплины. Насаждается «физико-математическое направление». Надо ли говорить, насколько чужды эти новшества юному Николаю.

Тайные мечты Гоголя-гимназиста связаны с высокой (!) службой государственной. И тайный выбор его падает, что естественно, на Юстицию. С большой буквы. «Только здесь буду полезен для человечества!» – признается он Саше Данилевскому.

Юный Гоголь составляет План Жизни. Подробный, по пунктам. Расписанный по дням и месяцам. План Покорения Петербурга.

– Блистательный план! – шепчет Саша Данилевский, – Никого не посвящай, сглазишь!

В тот вечер оба поклялись друг другу в вечной дружбе.

«О, не верьте этому Невскому проспекту!»

Москва, она – женщина. Хлопотливая, суетливая, взбалмошная, но щедрая и добросердечная. Петербург, он явный мужчина. Высокий, стройный, и с большими странностями.

Одна погода чего стоит. В Петербурге всегда следует носить под мышкой зонтик. В кармане коробку спичек. На всякий случай.

Первые дни в Петербурге Гоголь не просто ходил по улицам и проспектам. Летал. В восторженной душе постоянно пульсировало то самое чувство, которое он испытал в детстве, летая над сонной Васильевкой, над прудом с русалками…

И весело. И радостно. И тревожно на душе.

Набережные, каналы, Летний сад, Сенатская площадь…

Столичные жители обычно и внимания не обращают на порхающих над городом провинциалов. Мало ли молодых людей посещают Петербург в надежде покорить великий город. Пускай полетают. Придет время, спустятся на землю, займутся делом. Всему свой срок.

Уже и фрак куплен. Самый щегольский, с перламутровыми пуговицами. И перчатки лимонного цвета. И цилиндр.

И квартира снята, не где-нибудь, на знаменитой Гороховой.

Незаметно бегут дни. Еще незаметнее тают ассигнации, взятые из дома на первое время. Кондитерские лавки, ресторации, трактиры! С другом Сашей Данилевским, тоже приехавшим покорять Петербург, всему отдана честь. Покупка журналов и альманахов, покупка книг Александра Пушкина, Разве возможно пройти мимо подобного.

Однако, пора спускаться на землю. Оглянуться не успеешь, уж зима катит в глаза.

Первым делом юный Николай Васильевич пристроил за свой счет поэму «Ганс Кюхельгартен» в типографию Плюшара, будучи твердо убежденным, данное творение принесет ему Славу и Успех! Как же иначе! Одних восклицательных знаков в каждой строке не менее трех. Наглядное свидетельство поэтического дара.

Второе, не менее важное дело, устройство на службу.

В департаменте Юстиции вокруг сплошь курьеры. «Тридцать пять тысяч одних курьеров!». Никак не менее.

Руководит департаментом Князь. Его так и величают окружающие. Николай Васильевич,/в столице все именуются по имени-отчеству, независимо от возраста/, не мудрствуя лукаво, записался на прием к самому Князю.

Объявил секретарю:

– Гоголь-Яновский, Николай Васильевич!

Юный Николай Васильевич абсолютно убежден, Князь встретит его с дружескими объятиями.

«Пожалуйте, Николай Васильевич, в наш департамент Юстиции, благородные люди нам всегда нужны».

Ах, какой простор для созидания! Сколько можно будет сделать добра! С честью послужить Человеку и Отечеству! Оберегать сирот, казнить неправых, спасать невинных!

Ждать пришлось несколько часов. Почти до темного вечера. Князь оказался лысым старичком с неприятными, красными, как у кролика глазами. И высокое вольтеровское кресло его не спасало.

– Чем могу, молодой человек? – прошамкал старичок, когда Николай Васильевич подал прошение.

– Ваше сиятельство, тешу себя мыслию послужить…

Князь вскинулся, оглядки Николая Васильевича с ног до головы.

– Тешите мыслию? А почерк вши плох. С эдаким почерком, молодой человек, ни в одном департаменте служить невозможно. Вместо букв какие-то «загогулины». Прошу прощения, мне недосуг.

«Загогулины»?! Другого подобный прием обидел бы и оскорбил. Не таков Николай Васильевич. С отцовским упрямством он пытается пробить головой стены. Одного департамента, другого, третьего…

И пробивает! Его принимают в департамент Уделов. Писцом.

«Плох тотписец, который не мечтает стать министром!» – успокаивает себя юный Гоголь. Только для покорения Северной Пальмиры этого явно недостаточно. И наш Николай Васильевич, летящей походкой направляется, (не куда-нибудь!), в контору Императорских театров. С намерением получить еще и место актера в прославленной труппе.

Днем служба в департаменте, вечером игра на сцене, ночами плодотворное сочинительство. Все идет по Плану. Тщательно продуманному еще в гимназии. Разработанному во всех деталях.

Кабинет князя Сергея Сергеевича Гагарина, директора императорских театров, являл собой почти музей. В глаза бросалась роскошь. Картины, статуэтки. Правда, все какое-то пыльное, запущенное.

– Какую просьбу имеете изложить?

Голос у князя Гагарина барственный, с легкой картавинкой, но глаза насмешливые. Что обнадеживает.

– Я желал бы поступить на сцену.

– Ваша фамилия, Гоголь-Яновский? Так, кажется? Почему двойная? Какого вы звания?

Николай Васильевич подошел чуть ближе и доверительно объяснил. Собственно, он из дворян. И фамилия его Гоголь. А Яновский, это… это просто так. Неизвестно зачем.

Князь Гагарин обрадовано улыбнулся. Манера выражаться, да и сам облик юноши его явно забавляли.

– То-есть, как это… «неизвестно зачем»?! – понизив голос, спросил он. Оглянулся по сторонам и даже подмигнул Гоголю.

Николай Васильевич мгновенно включился в еще непонятную игру.