Текст книги "Маленькие повести о великих писателях"

Автор книги: Анатолий Чупринский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Вильям стремительно шел, почти бежал по пустынному городу… Губы его беззвучно шептали…

 
«Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж
Достоинство, что просит подаянье,
Над простотой глумящуюся ложь,
Ничтожество в роскошном одеянье,»
 

… в лицо хлестал леденящий дождь, волосы развевал пронзительный, холодный ветер… Он не замечал этого…

 
«И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,»…
 

По Лондону еще долго гуляли слухи о каком-то безумном актере, который во время того ужасного урагана врывался в дома почтенных граждан и, под угрозой физической расправы, требовал вернуть ему его возлюбленную. Еще его неоднократно видели в порту, где он пытался провести досмотр всех судов, стоявших у причала. С большими трудами, не без помощи увесистых кулаков портовых грузчиков, этого безумца удалось утихомирить.

Говорят, еще во время урагана его видели сразу в нескольких портовых кабаках, где он вливал в себя несметное количество напитков, но никак не мог опьянеть.

Был ли тем безумцем Вильям? Нет ответа.

Вернулся домой Вильям только через несколько дней. Грязный, избитый, промокший, больной. Какие-то портовые грузчики, как только стих тот ужасающий ураган, привезли его на телеге и скинули, как мешок, прямо у порога дома парикмахера.

Несколько дней Вильям был без сознания. Ни врачам, ни друзьям так и не удалось узнать, где он пропадал все это время…

Вильям Шекспир болел несколько недель. Когда же, выздоровев, он снова появился в театре, друзья не узнали его.

Вильям постарел на несколько лет.

12

Семнадцатый век медленно завоевывал Англию. Кончалась эпоха мрачных заговоров, публичных казней и постоянного страха.

На семидесятом году скончалась королева Елизавета. Великая Елизавета. Баллады, сонеты и даже целые поэмы были посвящены столь печальному событию. Все поэты и драматурги откликнулись. Все, кроме Вильяма Шекспира.

И даже когда на престол взошел король Джеймс, весельчак, любитель выпивки и театра, Вильям Шекспир и тут не выдавил из себя ни строчки.

«Гони судьбу в дверь, она влезет в окно!» – гласит старая английская мудрость. Ничем другим не объяснить, что уже через пару месяцев король Джеймс присвоил труппе театра «Глобус» звание «слуги Его Величества Короля».

Ходили слухи, что Джеймс и сам, под парами крепкого эля, любил среди родственников и слуг вылезать на помост. Не отставала от него и королева. Частенько супруги, после обильного возлияния, разыгрывали перед близкими сцены из пьес Шекспира. Но самому Вильяму это не прибавило ни капли счастья.

Он резко постарел. Сказывался возраст. К тому времени ему уже крепко перевалило… за сорок. Да тут еще эта проклятая болезнь. Частые обмороки и неожиданные приступы с потерей сознания отнимали последние силы. Но Шекспир с чисто актерским упрямством, как вол, продолжал работать.

Убедившись, что новый король Джеймс не собирается лично его преследовать за «старые грехи», Джон Андервуд вернулся в Лондон. Город его поразил. Прохожие на улицах прямо смотрели в глаза, громко смеялись, если было смешно. Никто не шептался и не озирался в испуге по сторонам. Казалось, даже воробьи на деревьях чирикали громче, чем раньше.

Трое друзей, по уже сложившейся традиции, собрались в гостиной Андервуда. Обсуждали новости. Так и иначе разговор постоянно сворачивал к театру. Имя «Шекспир» будто висело в воздухе гостиной, хотя ни один из друзей не произносил его вслух. Наконец, Шеллоу, как самый непосредственный, не выдержал:

– Не пойти ли нам сегодня на Шекспира? – предложил он без всякой дипломатической подготовки.

Уайт скосил глаза на Андервуда. Джон молчал.

– Говорят, «Отелло» замечательная пьеса! – настаивал Шеллоу.

– К сожалению, не могу составить вам компанию. – после долгого молчания, произнес Андервуд. – У меня куча дел.

Уайт и Шеллоу не стали усугублять ситуацию и, попрощавшись, покинули гостиную. Лишать себя возможности посетить театр, у них не было ни малейшего желания.

В «Глобусе» играли «Отелло».

Зритель подобрался самый разношерстный. Двор, как всегда, был забит дешевой публикой. Знатные господа и дамы расположились в ложах, на балконах. Свободных мест не было вовсе.

За кулисами все с самого начала пошло вкривь и вкось. Бывают такие спектакли, когда все разлаживается. Актеры забывают слова и никакой суфлер до них не докричится, мебель ломается, кто-нибудь обязательно напьется… Словом, только держись.

Началось с того, что суфлер и хранитель Книги Томас Харт поймал на воровстве комика Кемпа. Тот втихаря от всех переписывал весь текст пьесы. «Пиратствовал», одним словом. Наверняка уже договорился с каким-нибудь издательством о продаже за большие деньги… Томас Харт рассвирепел от такой подлости! Кристально честный человек, он и от других требовал не меньшего.

Не долго думая, Харт схватил дубину и, издав воинственный клич команчей, начал гонять Кемпа по всему театру, осыпая спину и плечи комика градом увесистых ударов. Напрасно Кемп молил о пощаде. Бормотал что-то о семье, о голодных детях. Харт был неукротим. Так и убил бы старый суфлер комика Кемпа, не вмешайся главный пайщик, а по сути хозяин театра, ведущий актер Ричард Бербедж.

Он схватил Кемпа за грудки, поднял вверх на вытянутых руках и громогласно объявил:

– Пиратство своем театре я не допущу!!!

Возмущенные актеры тут потребовали утопить предателя в пожарной бочке, но Бербедж рассудил иначе:

– Кемп мне друг, но театр дороже! – гневно выкрикнул он. И понес испуганного комика на выход.

Бербедж нес на вытянутых руках комика Кемпа, как нашкодившего котенка, под возмущенные возгласы всей труппы.

– Яду ему в ухо влить! Чтоб неповадно было!

Комик Кемп испуганно таращил глаза и умоляюще шептал:

– Не надо, Ричард, не надо!

– Надо, Кемп, надо!!! – зловеще рычал Бербедж.

Распахнув яростным пинком ноги дверь на улицу, Бербедж другим, не менее яростным пинком под зад, вышвырнул Кемпа на улицу. Пролетев значительное расстояние по воздуху, комик Кемп очутился в огромной луже, которая существовала на заднем дворе театра испокон веков и была своеобразной достопримечательностью. Лужа значительно смягчила падение «пирата». Давно замечено, комикам всегда везет.

– Чтоб ноги твоей поганой не было в театре!!! – напоследок рявкнул Бербедж и захлопнул дверь во двор.

Наградой справедливому поступку Бербеджа были продолжительные аплодисменты актеров, которыми они наградили своего вожака, пока тот возвращался по коридору в свою гримерную.

Вильям не вмешивался в этот скандал. С горечью он наблюдал, как его самые близкие друзья своими собственными руками разрушают то, чему посвятили свои жизни.

Худо бедно, но спектакль все-таки начали во время. На роль Дездемоны, вместо исчезнувшей Томми-Элизы, пригласили какого-то длинного рыжего парня. По имени Билл. Наглого и бесталанного. В каждой сцене, отвернув голову от зрителя, он бессмысленно хихикал. Чем приводил в ярость партнеров. Вильям не мог даже смотреть в его сторону. Просто уходил подальше от сцены.

В суматохе Ричард Бербедж, исполнявший роль Отелло, допустил чудовищный промах. Загримировавшись весь с ног до головы, она забыл намазать темным гримом руки. И с великими актерами случается подобное. Бербедж так и вышел на сцену. С белыми руками.

… играя сцену с Яго, Бербедж долго не мог понять, в чем дело? Почему публика смеется? Все громче и громче…

… Вильям Шекспир за кулисами рвал на себе волосы…

… кое-как доиграв сцену с Яго до конца, Бербедж-Отелло быстро ушел со сцены…

В «Глобусе» запахло провалом спектакля!

Но самое непостижимое стряслось в следующей сцене. Бербедж опять появился на сцене с белыми руками! Этого публика простить не могла. Раздался свист, из двора понеслись оскорбительные выкрики, громкий хохот…

Но недаром Ричард Бербедж считался великим актером. Он спокойно вышел на самую середину помоста, обвел беснующийся двор презрительным взглядом и… медленно снял… сначала с одной руки… белую перчатку! Потом с другой. Руки его были темного цвета.

Бербедж небрежно швырнул белые перчатки прямо в зрителей. Наградой ему были бурные аплодисменты. Лондонская публика любила смелых и находчивых.

Спектакль вернулся в наезженную колею. Но ненадолго.

Рыжий Билл продолжал валять дурака. К месту и не к месту он идиотски хихикал, уже почти не скрываясь от публики. Бербедж едва дотерпел до финала пьесы. Он был в ярости.

В самом финале Бербедж-Отелло, прежде чем «задушить» Дездемону, хорошенько побил ее. Разбил в кровь нос и поставил под оба глаза по синяку. Но и этого было мало. Уже «задушив» Дездемону, он швырнул ее на пол и, уходя со сцены, в сердцах, пнул как следует ногой.

Публика была в восторге. Раздались выкрики:

– Молодец, Отелло! Так ей! Добавь еще!

– Будет знать, как мужу изменять!

Тут на сцену выскочили музыканты с танцорами и начали свое дело. Рыжий Билл-Дездемона, за их спинами, на четвереньках убрался со сцены. Так же незаметно он исчез из театра.

После спектакля Уайт и Шеллоу направились к гримерной Вильяма. Но попасть в нее оказалось не так-то просто. Целый рой поклонников и поклонниц всех мастей бурлил возле двери своего кумира.

Когда Вильям появился на пороге, восторги, смех, слезы, громкие восклицания послышались со всех сторон. Нашим друзьям ничего не оставалось, как отойти в сторону и переждать, когда неуправляемый водоворот слегка рассосется. Ждать пришлось довольно долго.

Шекспир стоял, окруженный со всех сторон знакомыми и малознакомыми людьми, бледный, растерянный, молчаливый. Он лишь едва заметно кивал в ответ на поздравления.

– А еще говорят, на свете счастья нет! – тихо промолвил Уайт, наблюдая за Вильямом.

– Тонкое наблюдение. – не удержался от язвительности Шеллоу.

И тут толпа замерла. Все повернулись в сторону большой двери, ведущей с балкона. В дверях стоял Джон Андервуд. Этого не ожидал никто. Наступила полная тишина.

Андервуд крупными шагами пересек коридор и подошел к Вильяму. Тот стоял неподвижно. Он не выказал ни страха, ни удивления, ни раздражения. Его великосветская выдержка вызвала усмешку у Шеллоу. Андервуд же был просто озадачен. Его «творение», простой актер перещеголял его в умении владеть собой.

– Поздравляю! – сказал наконец Джон. – Но у меня есть несколько замечаний… – добавил он и протянул Вильяму руку.

В это мгновение Вильям тихо вскрикнул, резко выпрямился и начал падать на спину. Андервуд едва успел подхватить его. Подбежавшие Уайт и Шеллоу поддержали Вильяма, который продолжал выгибаться и трястись, как в лихорадке. Лицо его чудовищно покраснело, из открытого рта лилась белая пена. С закрытыми глазами, широко раскрыв рот, он ловил руками воздух.

Вокруг испуганно закричали женщины. Прибежали полуодетые актеры, подхватили Вильяма на руки и унесли в гримерную. Только там, на каком-то грязном топчане, минут через пять Вильям пришел в себя и открыл глаза.

– Извините, иногда накатывает… – прошептал он.

Андервуд уступил свою карету и актеры отвезли обессиленного, ко всему равнодушного Вильяма домой. В квартиру дамского парикмахера, где передали его из рук в руки его дочери.

Странная это была девушка. Она умела разговаривать разными голосами. Сквозь пелену головной боли, Вильям несколько ночей пытался разглядеть ее лицо. И не мог. Слышал только голоса.

– Бойтесь гнева любящей женщины, Вильям Шекспир! – гневно шипела она голосом Смуглой Леди.

– Вы ничего, кроме сцены не замечаете, мистер Шекспир! – жалобно плакала она голосом Томми-Элизы.

– Ты совсем забыл свою семью, Вильям! – угрожающе кричала она голосом жены Анны.

Только на четвертое утро Вильям услышал еще один голос. Спокойный и мягкий. Он открыл глаза и увидел необычную девушку. Таких он никогда раньше не встречал.

Она была абсолютно рыжая. Вздернутый носик, веснушки по всему лицу, голубые глаза и копна огненных волос.

– Вам нужно хорошенько выспаться! – строго сказала она.

«Прямо-таки, какое-то… солнышко!» – подумал Вильям и впервые за долгие годы, крепко заснул.

13

В последнее воскресенье месяца посетители загородного парка, что расположен на юго-востоке Лондона, могли наблюдать странную процессию. Прямо через кусты, кочки и поваленные деревья двигались пятеро мужчин. Впереди двое могильщиков несли на головах, поддерживая его руками, маленький черный гроб. За ними, чуть поодаль, шли три джентльмена. И каждый нес в руках по связке рукописей и бумаг. Но поскольку в отдаленном уголке парка не было ни души, процессия так и осталась незамеченной. А изрядно пьяные могильщики вряд ли могли вспомнить на следующее утро, где были и что делали.

На большой поляне самый представительный из джентльменов сделал знак и процессия остановилась. Могильщики опустили маленький гроб на землю и принялись копать могилу. Покончив с этим, они воткнули лопаты в землю и, прихватив огромную бутылку, отошли в тень большого дерева.

Трое наших друзей, (разумеется, это были они), свалили в гроб все свои рукописи. И подожгли их. Когда от бумаг остался только пепел, друзья заколотили крышку и опустили гроб в яму.

Подоспевшие могильщики быстро сделали свое дело. Соорудив небольшой холмик, они получили щедрую оплату и удалились, посмеиваясь над причудами богатых джентльменов.

Трое друзей склонили головы над могилой.

– Прощай, добрый друг… Портер! – скорбно и с глубоким чувством произнес Шеллоу. – Ты был неплохим малым.

– Печаль наша светла! – поддержал Уайт.

– Лучше б ты вообще не рождался! – слегка раздраженно поставил точку Андервуд. И его можно было понять.

Вильям шел по улице, ведущей к театру. В Лондоне практически все улицы вели к какому-нибудь театру. Да и кому нужна такая улица, которая не ведет к театру.

Всю сознательную жизнь Вильям Шекспир подчинялся своей интуиции. Она вела его по жизни, оберегала от бед и несчастий, подсказывала наиболее верный путь к успеху. Он привык доверять своей интуиции в мелочах и, тем более, в делах серьезных.

Сейчас интуиция подсказывала, приближается финал. Финал жизни в Лондоне. Финал многолетней творческой работы, и… увы!.. просто финал жизни.

Последние месяцы Вильям Шекспир почти каждый день вспоминал пророчества молодых девушек-ведьм на гнилом болоте…

«Одна у тебя будет любовь! Но недолго будешь счастлив. Отнимут ее у тебя, когда будешь в отъезде…»

«Друзей у тебя будет много! Но они предатели по ремеслу своему. Ни одному из них ты не доверишься до конца. Не откроешь сердца…»

«Остерегайся знатной дамы с темным лицом! Душа ее, мысли и желания такие же темные…»

«Последнее создание твое вспыхнет ярким факелом! Только никого он согреет. Никого не обрадует…»

Вильям и сам предчувствовал, что «Генрих Восьмой» последняя его пьеса. Больше он не напишет ничего. И сейчас он идет на последнюю свою премьеру. Потому Вильям Шекспир не спешил. Он всячески оттягивал последнее свое свидание с театром. Нарочно избрал самый длинный, окольный путь…

В «Глобусе» ввели новую моду. Для более состоятельных зрителей начали продавать места прямо на помосте. Справа и слева ставили низкие скамеечки. Дешевой публике во дворе приходилось теперь бесконечно покачиваться вправо-влево и тянуть шеи, чтобы разглядеть все, происходящее на сцене.

Спектакль был обставлен пышно и помпезно. Во время маскарада приветствовали появление короля Генриха салютом из пушек. Это-то и погубило старый театр «Глобус»…

Пыж, сделанный из бумаги, вылетел из пушки и упал на соломенную крышу. Появившийся дым, а затем и огонь, заметили не сразу. Все взоры были обращены на сцену. Когда заметили, было уже слишком поздно. Огонь стремительно разбежался по всему зданию.

Публика с визгами и криками разбежалась в разные стороны.

Говорили, видели самого Бербеджа, на котором горели штаны. Но кто-то из актеров спас его, вылив на штаны бутыль эля…

Говорили, какая-то знатная дама скинула с себя всю горящую одежду и совсем голая, гордо вскинув голову, шествовала к своей карете…

Говорили, старик суфлер Томас Харт сначала выбежал из помещения, потом опять, очертя голову, ринулся в театр, спасать рукописи пьес. Да так больше и не вышел из огня…

Говорили многое…

Ничего этого Вильям Шекспир не видел. Еще за квартал до театра, он увидел клубы дыма, а подойдя ближе, увидел и чудовищные языки пламени… Он не стал приближаться к своему родному дому. Издали наблюдал, как пожар пожирает все без разбора.

Потом повернулся и медленно побрел прочь.

В тот же вечер он начал готовиться к отъезду.

Похороны старого Томаса Харта собрали неожиданно много народа. Толпы людей медленно шли и шли от пепелища старого «Глобуса», по мосту через Темзу на другой берег, в сторону кладбища для бедноты.

Ремесленники и служанки, кучера и мелкие торговцы, школяры и девицы из портовых притонов, нескончаемым потоком шли вслед за повозкой, на которой лежали, укрытые черной рогожей, останки молчаливого старика.

Шли попрощаться не только со старым суфлером, которого мало кто знал в лицо, шли отдать последнюю дань благодарности старому театру. Что-то неуловимое, но очень важное, ушло из жизни столичных жителей вместе с театром. Сгорело в огне пожара, улетучилось вместе с дымом.

На кладбище старенькая сухонькая старушка, супруга покойного, испуганно пряталась за спину Ричарда Бербеджа и ни в какую не хотела подходить к могиле. Никак не могла поверить, там лежит то, что осталось от ее любимого Томаса.

Старушка не плакала. На ее маленьком сморщенном лице застыло выражение, какое бывает у потерявшегося в толпе ребенка. Растерянное и удивленное. Под руки ее держали две такие же маленькие сухонькие старушки. Очевидно, соседки.

Они не знали, что Ричард Бербедж распорядился выделить вдове пожизненную пенсию и остаток дней она не будет нуждаться ни в чем.

Вильям упаковал все рукописи в сундук, запер его на замок. Подошел к окну и долго смотрел на большой и шумный город.

Сзади тихо скрипнула дверь. Вильям знал, вошла «Солнышко».

– Вы уезжаете? Насовсем? – прозвучал тихий голос.

Не оборачиваясь, Вильям молча кивнул.

– Возьмите меня с собой…

Вильям медленно повернулся и долго смотрел девушке в глаза. «Солнышко», как всегда, не отводила взгляда. Смотрела строго и серьезно, будто решала какую-то сложную математическую задачку.

– Возьмите меня с собой, Вильям! – повторила она.

– Видишь ли… – Вильям потер лоб, подыскивая слова, – дело в том… Дело в том, что я никуда не еду. Я просто уезжаю.

Вильям вздохнул и опять отвернулся к окну.

Вильям покидал Лондон темной ночью. Его никто не провожал, да и он сам не хотел каких-либо прощаний, застолий, речей. Все актеры были заняты судорожными попытками устроиться в другие труппы. Виделись друг с другом урывками, на бегу. Никто не жаждал взваливать на свои плечи чужие проблемы, чужие переживания.

Вильям подошел к большому темному дилижансу, специально нанятому для дальнего переезда с условием, что он будет единственным пассажиром. Его вещи, чемоданы, баулы уже были уложены в багажное отделение. Кучер что-то колдовал у передних ног пары неказистых лошадок. Оставалось только сесть и захлопнуть за собой дверцу.

Вильям огляделся, но ничего кроме кромешной тьмы не увидел. Он уже пожалел, что решил покинуть город ночью. Стоило хотя бы дождаться рассвета и окинуть последним взглядом улицы, переулки и парки, все места, с каждым из которых были связаны свои воспоминания. Но теперь было уже поздно.

Вильям забрался в дилижанс и опустился на жесткое сиденье. Внутри было, как в запечатанной бочке. Абсолютно темно и душно. Кучер продолжал возиться с лошадьми и, казалось, специально тянул время, чтоб не трогаться в путь в полной темноте.

Вильям вздохнул и приготовился долго ждать.

Но тут в противоположном конце вместительного дилижанса кто-то пошевелился. Вильям чуть не вскрикнул от неожиданности. В эту же минуту кучер, с факелом в руке, решил последний раз осмотреть колеса и остановился прямо у окна дилижанса. В отблесках пламени факела Вильям увидел в углу съежившуюся девушку. Это была «Солнышко».

Она чинно сидела на противоположной скамейке и держала на коленях небольшую котомку.

– Нам по дороге. – невозмутимо заявила она. – Мне тоже необходимо попасть в Стратфорд.

– По какой надобности? – переведя дыхание, поинтересовался Вильям.

– У меня там родная тетка. Она меня воспитала. – сухо ответила «Солнышко». И, помолчав, добавила. – Надоел мне этот Лондон. Шум, суматоха… Единственное приобретение, обучилась здесь стенографии. Могу быть вам помощницей. – неожиданно закончила она.

«Господи! Только не это!» – промелькнуло в голове Вильяма. Но вслух он вежливо поинтересовался:

– Где живет ваша тетка?

– В Стратфорде.

– Это я понял. Где именно, на какой улице?

– Ну, там… налево. Сразу за мостом.

Вильям глубоко вздохнул и помотал головой.

– В Стратфорде никогда не было никаких мостов.

– Вы давно не были в родном городе, Вильям! – укоризненно покачала головой «Солнышко». – Их теперь там целых два!

«И оба существуют лишь в твоем пылком воображении!» – подумал Вильям.

В этот момент кучер с факелом в руке отошел от окна и внутренность дилижанса погрузилась во тьму. Вильям прикрыл глаза и откинулся на жесткую спинку.

Через минуту дилижанс медленно, как бы нехотя, тронулся с места.

14

Вильям уже более года жил в Стратфорде в новом доме. Он почти не выходил на улице. Его никто не посещал.

До него доходили туманные слухи, что в Лондоне довольно быстро отстроили новое здание «Глобуса». В театре появились какие-то молодые драматурги, Бомонт и Флетчер, которые километрами вместе пишут пьесы и те идут с огромным успехом. Требовательные и взыскательные зрители больше в театр не ходят, предпочитают проводить время в тавернах или просто сидеть дома с книгой в руках.

Впрочем, все это мало интересовало Вильяма.

Он много читал. В основном переводные исторические романы. Только однажды перед его домом остановилась карета и из нее с веселыми выкриками вывалились: трагик Бербедж и комик Кемп.

В тот день у Вильяма в гостях как раз сидел друг детства пастор. Принес ему несколько книг. Вильям с пастором спустились в гостиную. Здесь и произошла та знаменательная встреча старых друзей, о которой потом полгода судачили на каждом перекрестке.

Все четверо чинно сидели за большим обеденным столом и ждали, когда женщины накроют его по всем правилам.

Поначалу беседа не клеилась. Пастор собрался было даже уйти, чтоб не мешать друзьям. Выручил Кемп.

– Как вы относитесь, пастор, – светским тоном начал он, – к утверждению Коперника, что, якобы, земля вертится?

Пастор прищурился. В его глазах заиграли веселые огоньки.

– Все зависит от количества выпитого, сын мой! – строго ответил пастор. – Если выпить более трех кружек кряду, завертится! Непременно завертится!

Все присутствующие облегченно засмеялись. Актеры сразу почувствовали в пасторе родственную душу.

Ближе к вечеру вся компания, сняв с себя лишние одежды, продолжала буйное застолье.

– Скажите, пастор! – глубокомысленно изрекал Бербедж. – Что есть женщина? Черт или ангел?

Для пастора не было тупиковых вопросов. Он отвечал мгновенно.

– Надо задрать ей юбку! Сразу все станет ясно… Если есть хвост, одна песнь, если же хвоста нету… совсем другое дело…

Всю ночь компания из четырех, изрядно нетрезвых джентльменов, не давала уснуть маленькому провинциальному городку. Взявшись за плечи, они шатались по темным улочкам и переулкам, и горланили в четыре мощные глотки…

 
«Я вырос, ничуть не набравшись ума,
Лей, ливень, всю ночь напролет! —
На ключ от бродяг запирают дома,
А дождь все льет да льет!..»
 

Утром Вильям проводил гостей. Он долго стоял посреди улицы и смотрел вслед карете, пока она не скрылась за холмами.

К вечеру того же дня он почувствовал себя настолько плохо, что потребовал немедленно позвать нотариуса. Его сил едва хватило на то, чтобы подписать несколько страниц завещания.

Вильям неподвижно лежал в своей постели с полузакрытыми глазами. Еще в детстве гадалка накаркала ему, что свой путь земной он окончит в окружении трех ведьм. Тогда Вильям только посмеялся, но в глубине души всегда относился к женщинам настороженно.

Пророчество сбывалось. Он больной, старый, никому не нужный. В окружении трех ведьм. Старухи жены и двух тупых, горластых дочек. Куда все ушло?.. Лондон… премьеры… «Кабанья голова»…

От воспоминаний у Вильяма даже закружилась голова… Томми-Элиза… Нежная любовь моя! Где ты? Отзовись!.. Смуглая Леди!.. А вы как поживаете?.. Или уже переселились в ад?.. В рай вас, наверняка, не пустят, да и сами не пойдете. Не тот характер.

Куда все ушло?.. Будто ветром сдуло… Будто и не жил вовсе… Пятьдесят два, а уже старик. Видно, действительно, пора… Туда, где сияющие вершины, покрытые вечным снегом… Где вольно дышится… Где нет злобы и зависти… Где есть счастье!..

Вильям, закусив до боли губы, плакал, пытаясь сдержать слезы.

Но вдруг… в комнате заметно посветлело… и сквозь стены… сквозь запертые двери… в комнату начали входить… знакомые и незнакомые… Принц Гамлет… Офелия… Джульетта под руку со своим Ромео… Чернокожий мавр Отелло… Седой старик король Лир… Катарина и Петруччо… И лица всех были веселы и радостны… наполнены светом и теплом…

Вильям покинул этот прекрасный и яростный мир в тот же день, что и появился в нем, 23 апреля 1616 года. Он прожил пятьдесят два года.

До наших дней дошли тридцать семь пьес Вильяма Шекспира, две поэмы и более сотни блистательных сонетов. По утверждению некоторых историков, это лишь небольшая часть наследства гениального английского драматурга. Из рукописей не сохранилась ни одна.