Текст книги "Соленый берег"

Автор книги: Анатолий Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

– Ну а как же иначе? Мы ведь на работе, – сказал Сергей. Сказал так, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся в груди, тишину, что легла между ним и Аней. – Мы ведь на работе, – тупо повторил он.

– Ты только подумай, – сказала Аня, – ты только подумай. А что тут будет зимой! Говорят, здесь морозы доходят до сорока пяти. Да нас же заметет здесь! Нет, Сереженька, не хочу! – Аня зябко повела плечами и чужими глазами снова оглядела стоящую кругом тайгу.

– Аня, мы же сами напросились сюда. Разве ты забыла? Никто нас не гнал. Наоборот, даже отговаривали. Взять хотя бы родителей твоих… Только в дела вошли, и вдруг все бросить – до свидания! Да нас же засмеют все в городе!

– Это сейчас над нами смеются, над дуростью нашей!

– Это кто же? Уж не Верка ли твоя?

– А хотя бы! Нормальные люди не живут так…

– Что ты понимаешь! Нормальные, не нормальные!.. Пашка, что, по-твоему, идиот!?

– А кто же еще?

– Да ты что, Аня?! Ты понимаешь, что говоришь!?

– Идиот и есть, – хладнокровно ответила Аня. – Он нарочно закопался в этой глуши от семьи, жены, чтобы не мыться. Ты видел, как мы приехали, так он ни разу рубахи не сменил… С таким ни одна женщина жить не сможет. Правильно Нюрка сделала, что выгнала его.

– Аня! Как ты смеешь!

Аня с усмешкой посмотрела на него.

– Сережа, – сказала она спокойно, – давай хоть из-за Пашки ругаться не будем, и так полно всего…

– Да что ты знаешь о нем?!

– Да знаю, знаю, – нетерпеливо сказала Аня.

– Пашка впервые с женой в отпуск собрался, а ты зовешь меня бросить гидроточку!? Кто же работать будет?

Аня пожала плечами:

– Пашка.

– Я же тебе говорю, у него отпуск через два дня.

– Сережа, какое нам дело до того, что у него через два дня? Разве у нас мало своих забот.

– Да каких забот! – сорвался Сергей в крик. – Мы на работе! Поймешь ты это, наконец!?

– Я понимаю, – прошептала Аня и замолчала, отрешенно глядя прямо перед собой.

Сергей присел рядом, взял ее руку, вялую, безвольную.

– Аня, давай не будем больше ссориться. Я знаю, это впечатления города, разговоры… это пройдет. Извини меня, я кричал… Вот посмотришь, как все будет хорошо. Чего бояться зимы? Не видели ее мы разве? На лыжах будем ходить… Хочешь, я договорюсь с Пашкой, будем летать на вертолете в Соколовку в клуб, в кино?..

Аня молчала, не убирала руки.

– Хочешь закурить?

Аня покачала головой.

– А я закурю. – Сергей закурил. – Ты знаешь, пока тебя не было, что я придумал? Давай вместе с тобой настоим перед метеослужбой перенести гидроточку выше километров на сто? Мне кажется, с верховья прогнозы можно давать глубже, оперативнее. Но это надо еще проверить. Давай завтра-послезавтра возьмем моторку и сплаваем наверх, проверим все на месте? И если все будет хорошо, вместе с тобой поедем в город, в метеослужбу.

– Сережа, – сказала Аня устало, – какие могут быть проверки?

– Аня, ну я тебя не понимаю.

– Если любил бы по-настоящему, то понял, – прошептала Аня, и на глазах у нее появились слезы.

– Как ты можешь говорить такое? Да кого же я тогда люблю?

– Себя. Да-да, – добавила она, глядя ему в лицо, – только себя ты и любишь. Правду говорят, все мужчины эгоисты, и в этом лишний раз убеждаешься. Что ж, можешь подниматься вверх, проверять, делать расчеты. Делай что хочешь, а я уеду. Аня повернулась и медленно пошла по тропинке вниз.

– Аня! – позвал Сергей.

Высокая, густая трава, покачиваясь, сходилась за ней, и Сергею показалось, чем дальше она уходит от него, тем трава становится выше, выше…

– Аня!

Сергей бросился вниз. Трава захлестывала ноги, бежать по ней было тяжело, как в воде, страхом обожгла мысль, что он уже не сможет ее догнать…

– Аня! Не уходи! – закричал Сергей.

Они долго стояли прижавшись друг к другу, а потом снова вышли на тропинку, которая вела к озеру.

Озеро пожелтело от насыпавшихся листьев и стало еще меньше. Нырялка, покореженная рекой во время наводнения, чудом держалась на одной ноге, и порывами ветра ее покачивало.

Они не стали купаться, а решили просто полежать в траве. Мерцая, над ними плыли паутинки бабьего лета, будто налитое холодом синее небо сжималось, рассыпая ледяные трещинки. Это осень. Осень красных холодных листьев, темных, сумеречных ветров, которые оборвут все деревья до последнего листика, залижут желтым шершавым языком эту поляну и эту тропинку – единственное, что они сумели оставить на этой земле. На следующий год ей уже не пробиться из-под новых трав, не пробежать их следами к озеру. Следы растают по весне и поплывут вместе с лесным мусором в реку.

Это осень тяжелых, серых дождей, под которыми нырялка оборвет свою скрипучую тихую песенку, сольется с водой и травой и землей. И не подняться ей, и не увидеться больше с озером, ни с осинами, что шумят над нею листвой.

– …сами не сумеем? – говорю я маме. – Не надо нас никуда устраивать. Мы уже не маленькие. Вот вернемся с Сережей и сами решим, где работать. Нет, говорю я, лично мне этот институт не нравится. Не знаю, как Сережа, а мне он не нравится. Ну что ты, мама! Мы еще молодые, нам торопиться некуда, еще успеем… Надо жизнь посмотреть, хоть что-то увидеть, почувствовать… Ну я должна с Сережей посоветоваться… А разве так можно? Отчего же нельзя, говорит мама, завтра же папу пошлю в метеослужбу, чтобы он договорился о вашей замене. Летом еще ничего – на природе. А зимой – уж извините! Чтоб мой ребенок из-за своего легкомыслия здоровье портил… Через неделю чтобы приезжали…

Голос Ани плывет где-то высоко-высоко, временами его заглушает скрип нырялки, шум ветра, причесывающего солнечным гребешкам траву над ними.

…Через неделю у Пашки начинается отпуск. Поедет на маре, купаться, загорать… Интересно, как он будет выглядеть без бороды? «Жена не узнает… Узнает. Что же это за жена, если не узнает своего мужа!? А кто же останется на реке?» – вдруг мелькает в голове у Сергея. Какое-то тревожно-трусливое чувство растет в нем, но ровный спокойный голос жены перебивает его. Он закрывает глаза, стараясь ни о чем не думать. Потом, потом… Так хорошо лежать рядом с Аней, ощущая тепло ее руки, ее голос.

Сознание постепенно гаснет. Сладкая дрема разливается по всему телу, и последнее, что он слышит:

– …передай, если ему себя не жалко, то пусть о жене подумает. Здоровье можно за один день потерять, потом его всю жизнь не вернешь…

Солнце засветило с запада. Двугорбая сопка, возвышающаяся над деревенькой, бросала в их сторону длинную тень. Вдруг в осиннике послышался глухой кашель, шум потревоженной травы. Сергей приподнялся на локте и увидел старика. Сначала его белую, ничем не прикрытую голову, серый, выгоревший на плечах пиджак, полы которого густо осыпал репейник. За спиной веревочный кнут. Старик, не замечая их, прошел к нырялке и, покашливая, разделся. Оставшись в одних мешком сидевших на нем кальсонах, прошел к воде и попробовал ее ногой. Потом вернулся к одежде и снял кальсоны. Ноги, тонкие, как у мальчишки, подрагивали. Старик зашел по пояс в воду, охнул – и поплыл к противоположному берегу, разгоняя листья на воде.

– А-а… пастух, – сказал Сергей, поворачиваясь к жене.

Она, не открывая глаз, чуть вздохнула. Откуда здесь пастух, подумал Сергей.

Старик уже плыл назад. У берега встал на ноги, неторопливо вымыл лицо, шею и пошел к одежде, унося на ногах несколько приставших листиков. Застегивая кальсоны, старик повернулся в их сторону и опешил. Но в следующую минуту он улыбнулся и, как показалось Сергею, подмигнул ему. Улыбка не сходила с его лица все время, пока он одевался и причесывал редкие волосы на голове. Потом он бросил за спину кнут и подошел к ним.

– Купаетесь, ребятня?

– Да, – сказал Сергей, – загораем, – и поглядел на спящую жену.

– Водичка теплая, благодать! А это жена твоя или, того, девка? – кивнул старик на Аню, озорно подмигнув.

– Жена.

– Места тут вольные… Я как скотинку на выпас веду, норовлю через озеро пройти. Наше оно. Вишь деревенька-то за осинником? Родился я тут. Скособочилась, родная, без народа.

Старик закинул голову и зашелся в кашле, прикрывая маленькой желтой ручкой полные слез глаза, и потом долго еще что-то у него гукало в груди.

– Фу ты, едрена мать! Аж взопрел. С войны это у меня, – сказал он, как бы оправдываясь.

– Заливало? – спросил Сергей.

– Что?

– Я говорю, деревню бросили… заливало?

– Ну, ну… Заливало. Особенно об эту вот пору житья не давала. Плавали каждый год всей деревней. Порток до самых холодов, пока вода не отпускала, просушить негде было. Сегодня, по всему, опять разойдется. Нас-то ничего, не достанет, а Комариху прихватит. Дней через пяток большой воде быть должно. А вы никак с реки? Воду караулите?

– С реки.

– И жинка твоя?

– Оттуда.

– Это хорошо, что молодые, ученые, значит. Да и глаз у вас молодой, зоркий. Воду устеречь не каждый сможет.

Откуда-то налетели стрекозы и закружились над озером, то опускаясь к самой воде, то резко взмывая звенящим густым облаком вверх.

– Откуда это их нагнало? – удивился Сергей, пораженный таким скопищем стрекоз.

– Помирать готовятся. Почуяли холода, вот и слетелись прощаться. Который год, помню, они возле жилья кружат, как жара спадет… Да-а-а… На вечер солнышко пошло. – Старик посмотрел в сторону сопок, северные склоны которых уже потемнели, хотя вершины еще жгло солнце, заливая распадки дымкой. – Надо коровенок домой собирать. Путь не близкий. Почитан, десять километров вести. Возле домов-то траву за лето повыбирали, приходится походить, пока хорошую луговину сыщешь.

– А куда вы перебрались?

– Это мы-то? – спросил старик, кивая на деревеньку.

– Да.

– А вон под теми сопочками и живем, – махнул старик в сторону солнца.

– Далеко.

– Далеко, зато покойнее.

Шумно дыша, к ним приблизилась буренка. Тряхнув головой с тупыми, как палки, рогами, она уставилась на Сергея, обмахиваясь тяжелым от репьев хвостом.

– Манька, старушка моя! Как привязанная сколько годков за мной ходит. Что, Манюшка? Повиделось, заплутал я? Нет. В озерушке мылся, а сейчас, вишь, с человеком разговариваю. А ты постой, милая, отдохни. Скоро домой пойдем, – сказал старик, и столько близкого, живого тепла было в его голосе, будто не старую корову – ребенка малого успокаивал. Эта нежность так была неожиданна в старике, что Сергею стало неловко, как будто ненароком подслушал самое тайное в душе старика, и он, облизнув пересохшие губы, вдруг хрипло сказал:

– Молочка бы!

– А найдется посудка какая? Я сейчас, – с готовностью сказал старик.

– Да нет…

– И при мне ничего, – сказал старик. – Ну, ничего, ребятки. Я к вам как-нибудь на неделе подойду с коровенками, угоститесь. Там у вас этот…

– Курдюмов, – подсказал Сергей.

– Вот-вот, Пашка. Добрый хлопец.

– Да, – сказал Сергей, – он молодец.

– Вы тоже, гляжу, дружные ребята.

– А что? – с некоей долей вызова сказал Сергей, оглядываясь на жену.

– Ну как… Молодые, чай, городские, а к делу всерьез подошли. Шутка ли – в тайге одни…

– Романтика, – сказал Сергей и покраснел.

– Вот-вот, – торопясь и вроде чему-то обрадовавшись, сказал старик. – Молодые настроением и берут. Там, где пожилой человек по дому заскучает, болячки вспомнит, молодому асе в новинку, все на удивление.

– Так и молодым нелегко.

– Понятное дело. Только у одного дело еще справнее пойдет, а у другого по трещине. А все почему? В человеке этом, значит, трещина загодя родилась, с душой. Понимаешь?

– Ну понимаю, – кивнул Сергей.

Старик мельком глянул на коров, которые уже потянулись мимо деревеньки в сторону сопок. Густая волна навоза, молока, травы докатилась до них.

Сергей глотнул ком горькой слюны, остро захотелось молока.

– Понимаю, – чуть слышно повторил он.

– Я что хочу сказать, – продолжал старик, – человек на любой должности споткнуться может. Тяжелая она или какая… С души у человека все идет. Был тут в прошлом году один парень, твоих лет. Вроде ладный весь из себя, обходительный. А оказалось… С неделю рыболовлей поразвлекался, пока «Вихрь» на лодке не сжег. И заскучал. А кто скучает – какой из него работник, если душа не на месте. Уехал. А вот Курдюмов. Этот как родился здесь.

Старик встал, стряхнув с колен сухую траву.

– Ну, пошли мы. – Он поглядел на спящую Аню и добавил: – А жену побереги. Распарилась на солнышке, а, гляди, ветерок – и прихватит.

– Брось ты, – скривился Пашка, после того как Сергей, путаясь, сбиваясь, объяснял, почему он с Аней должен вернуться в город.

– Надо, – краснея и отворачиваясь от Пашкиных глаз, ответил Сергей, весь сжимаясь от отвращения к самому себе.

Ночью он плохо спал. Казалось, к его кровати кто-то подкрадывается, наклоняется над ним. Казалось, Пашка. Сергей напряженно вслушивался в ночные шорохи, но они были знакомы, привычны. Теплое плечо жены успокаивало его, и он засыпал.

Наутро Пашка молча собрал удочки и ушел на реку. Он вернулся только под вечер. Проходя через двор, задел головой Анины постирушки.

Вечером Аня и Сергей сели за общий стол ужинать. Пашки не было. Сергей поковырял ложкой рисовую кашу с тушенкой и, отодвинув от себя миску, вздохнул.

– Ну что ты себя изводишь? Так же нельзя, Сережа. Раз решили, значит, решили, – сказала Аня, разливая по кружкам чай. – Придет твой Пашка, никуда не денется. Ты лучше поешь.

– Пойду покурю, – хмуро сказал Сергей.

Аня пожала, плечами и принялась за чай.

Пашка сидел на берегу у костра и глядел, как роятся над черной рекой искры. Сергей подошел, присел на корточки, взял головешку и закурил… Как хотелось объяснить Пашке, чтобы он понял, почему он, Сергей, уезжает, что не просто он бросает его, как бросали до этого разные Сашки, Ваньки. Особенно Сергея мучило то, что Пашка и про него будет так же думать. Как оказать, вот так просто, глядя Пашке в глаза, почему он его предает. Именно – предает. Здесь, на реке, он понял самое главное, что осело в нем на всю жизнь.

Можно нагадить себе. Но как быть, если ты не один и все, что касается тебя, относится и к товарищу, к Пашке? Ему нет никакого дела до того, каким будет потом твое очищение. Он уже знает, что твою подлость ничто не искупит. Он здесь, на реке, а ты для него уже нигде, хоть и топчешься возле.

Теперь ему не до отпуска и не до семейного очага. Вот он теперь – его очаг. На всю жизнь – серый пепел мимолетного костра, цвет Пашкиных глаз. А ведь он, посмотрев на меня, может бросить все к чертям. Стоит только отвязать лодку, и она сама поднесет его к дому, к семье, к той жизни, за которую Пашка только-только ухватился. Сказать, кивнув на него, на Сергея, чем я лучше других?.. Нет, Пашка этого никогда не сделает, потому что он знает, он – лучше: за ним течет река, которую он уже не доверит никому. Пашка из той породы людей, которые, споткнувшись о человеческую подлость, еще круче замешивают себя, берут на себя все, что другим оказалось не по плечу.

Нет, не скажешь этого, не собрать слов.

Костер размахивал пламенем, ночь отскакивала, на мгновение открывая сухие кусты лозняка, тугой изгиб реки, серебристую россыпь мокрого галечника с редкими пятнами осоки, рассыпавшей на зиму свои шапки. Пашка молчал и не смотрел в его сторону. Костер начал слабеть. Темень стала ближе – вытяни руку – пропадет.

Сергей поднялся и пошел к избушке. Оглянулся. Костер уже не горел – тлел, и Пашкина фигура напоминала обуглившийся пенек.

Всю ночь лил дождь. Громче обычного верещал на ветру флюгер. Река угрожающе ухала, далеко на берег выкатывая волны. К утру на деревьях не осталось ни одного листика, все обобрала непогода. Ударил мороз. Раскисшая земля, еще недавно принимавшая ногу по щиколотку, взялась коркой, позванивая от ледышек, срывающихся с ветвей.

Аня вставала раньше всех – тянуло послушать, не летит ли вертолет. Но вертолета не было. То ли непогода держала, то ли еще какая другая причина. Все было самым тщательным образом перестирано и упаковано по рюкзакам и чемоданам, которые стояли у дверей, готовые в путь. Пашка все молчал, сильно осунулся, часто ходил с удочка ми на реку. Сергей втайне радовался, когда они оставались с Аней на точке одни, и в то же время боялся. А вдруг придет со своими коровами старик?

Аня как всегда была говорлива и оживленнее обычного. Пашкиной угрюмости, Серегиной подавленности не замечала. Теперь, когда с возвращением в город было все окончательно решено, она воспринимала теперешнее их положение как естественное завершение прежних походов в лес. Словом, в ней снова возликовал турист, вырвавшийся на лоно природы после мучительной рабочей пятидневки и стремящийся пообщаться с лесом, землей и водой. Сергею ее шум был неприятен, и он несколько раз пытался ее успокоить. Ведь Пашка рядом. Но куда там! Аня со смехом тащила его к лодке, и они целый день катались по реке. Сооружала особый, орочонский тип костра, ставший в последнее время очень модным у туристов, звала к нему греться, и он сидел у костра, даже в те дни, когда ярко светило солнце, выжимая и без огня пот со спины.

Как-то утром, когда стало ясно – вертолету сегодня не быть, предложила сплавать на моторке вверх по реке. «Ты же сам меня уговаривал осмотреть место для устройства гидроточки».

Он почувствовал, как жаркой злостью полоснуло лицо. «Аня», – вырвалось у него.

– Аня, – уже придушенно повторил он, – ну о чем ты говоришь!?

Она заплакала, а он закурил и стал смотреть на реку. Душа плакала злыми, холодными слезами, тоскливо бормотала ему что-то, и чем сильнее он прислушивался к ней, тем становилось тоскливей.

– Вот так всегда, – вдруг донеслось до него. – Я во всем виновата! Я и эгоистка, я и мещанка. А зачем женился на такой? Зачем, я тебя спрашиваю!

Сергей пошел прочь по берегу. Песок и галька громко хрустели под ногами. Это помогло ему больше ничего не слышать.

Вечером они помирились, а на следующее утро прилетел вертолет. Он неожиданно выскочил из тумана и, сбивая на воду песок с отмели, сел. Лязгнули дверцы, и на землю спрыгнул мальчишка.

– Витька! – закричал Пашка, наблюдавший за вертолетом из окна.

– Папуля-я-я! – неслось с поляны. – Папуля-я-я! – Река подхватила Витькин крик, и эхом отозвалась тайга.

На полдороге Витька споткнулся, упал, но тотчас вскочил, увидев выбежавшего из избушки Пашку. Он с разгона прыгнул Пашке на грудь, и тот от удара чуть не упал. Когда Витька после поцелуев перешел к его бороде, хватая ее обеими руками, он увидел под вертолетом с белым узлом в руке Нюрку.

– Мамка! – закричал Витька, выпрыгивая из Пашкиных рук. – Мамка! – И не понятно было – не то он звал ее, не то, захлебнувшись радостью, кричал в Пашкино растерянное лицо другое дорогое слово.

Пашка зашагал к вертолету, глядя на Нюрку, как торопливо она прячет выбившиеся из-под платка волосы, как вздрагивает в напряженной улыбке ее лицо.

Он опустил Витьку на землю, взял ее за руку.

– Вот, Паша, – сказала она, – вот… Что ж ты? Пол-отпуска прождали тебя. Витя говорит, поехали мы к папке.

Она замолчала, глубоко вздохнув и опустив глаза. И тут Пашка заметил, что у нее очень красивые и длинные ресницы, от которых в пол-лица дрожит тень.

– Тут вот какие дела, Нюра, – начал Пашка, но в это время заметил, как бегут к вертолету с рюкзаками и чемоданами Сергей и Аня. – Да, дела, – повторил он, хмурясь.

Пробегая мимо Пашки, Сергей закрылся от него рюкзаком. Но Пашка уже и не смотрел на него. Он нагнулся к Нюркиному узлу и сказал:

– Однако потрясло вас. Ишь узелок, чуть не развалился.

Он крепко затянул узелок и бросил его за спину.

– Пошли в дом, чего тут стоять?

Вертолет летел над рекой. Сначала она блестела под солнцем, так что на нее было больно смотреть, а потом вдруг потемнело, в иллюминатор брызнуло, начался дождь. Сейчас там, внизу, она напомнила Сергею шоссе, городскую улицу в сильный, порывистый дождь, который раздевает, от которого захлебываешься, тонешь и даже рад этому, как рад окунуться в море в первый раз в новое лето. Дождь скрыл дома, разогнал прохожих и несется по просторной дороге куда-то вниз, к морю, подбирая уличный мусор.

Теперь ему останется плавать по реке, что бежит между высотными домами. Берега мощны и высоки, и наводнений не бывает. Но все равно он будет ее мерить, исчислять, брать пробы. Возможность окунуться в этой реке может представиться только в сильный дождь, если, конечно, его отпустит жена. Она меня не сможет не отпустить. Потеряла меня здесь, на настоящей реке, и теперь не найти. Ей не найти, да она и не захочет. Это же так страшно – снова возвращаться туда, где она все потеряла. А я ей помогать не хочу. А такая красивая, чистая… Она сможет все, что захочет, только бы жить на реке своего детства – на городской улице. Эта река научила ее жить по своим законам, и она от них не отступит. Эта река питает ее. Теперь я знаю и жену. Я не буду с тобой жить на твоей реке.

Сергей снял маячившую перед глазами сумку и подложил ее под голову Ани, а сам отодвинулся.

Да, сказал он себе, глядя на спящую жену, я не хочу, чтобы ты жила с подлецом. Хочешь ты этого или нет, но мне придется вернуться, чтобы найти на реке то, что я потерял. А то, что ты потеряла, я искать не буду. Может, и искать-то там нечего.

Он повернулся к иллюминатору и увидел, что дождь кончился. Солнце снова бежит по реке, все ниже и ниже опускаясь и становясь все светлее в той стороне, откуда текла река.