Текст книги "Соленый берег"

Автор книги: Анатолий Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

– Тяжело, Сереженька, было.

Высоко в небе пролетали маленькие белые облака, временами закрывая солнце, и тогда по траве, по озеру пробегали легкие тени. Становилось прохладнее, осинки шумно шелестели. Открывалось солнце – и все замирало. Было слышно, как совсем рядом шуршит в лозняке река.

– Как спокойно. Так бы и остался здесь совсем.

– На работу надо, – вздохнула Аня.

– Да, скоро контрольный замер…

Аня положила голову на его колени и, глядя снизу на него, сказала:

– Сережа, это ничего, если я на несколько дней съезжу домой?

– Куда – домой? – не понял Сергей.

– В город. Домой зайду, с Веркой повидаюсь. А потом, ты не забывай, зима на носу, а у нас никаких теплых вещей. Надо подкупить что-нибудь.

– Да ты что, Аня? – Сергей встал, растерянно глядя на Аню. – Ни с того ни с сего в город…

– Ну как ни с того ни с сего… Я же тебе объяснила. Пока погода держится, надо съездить. Сам подумай, снова пойдут дожди, вертолета не дождаться, а там и заметет. Что тогда делать будем?

– У нас же есть спецодежда.

– Ну и что? А белье, для дома чего-нибудь… да мало ли чего нужно.

Аня осторожно прошла по сильно прогибающимся доскам в конец нырялки. Нагнулась помыть ноги. Нырялка заскрипела. Аня пошатнулась.

– Помоги, – попросила она, протянув руку.

Она присела, сильно выгнув спину, так, что кожа на бугорках позвоночника побелела, плечи заострились. Аня показалась ему такой маленькой, слабой. Почти ребенок. Теплая волна нежности подкатила, и сладко сжалось в груди. Сергей подумал: «Господи, ну конечно ей надо отдохнуть. Какие могут быть разговоры о покупках? Какое белье? Ей надо просто отдохнуть от этой глуши, от этой реки, от этих немых, страшных своей кажущейся безмятежностью великанов: елей, кедрачей, что исподволь давят на душу. Конечно, к этому нелегко привыкнуть, особенно ей, принимавшей море и лес во время воскресных выездов на природу только как красивую картинку, которая усиливает ощущение праздника. Как я сам не мог догадаться, что ей нужно, когда видел ее взгрустнувшей, молчаливой… Разве так трудно было мне понять раньше, что к новому образу жизни ей надо еще привыкнуть, а мне – к тому, что путь этот не будет безоблачным. Она же совсем ребенок, а тут на нее сразу столько всего обрушилось. Да и работа у нас не самая приятная и легкая».

Сергей мягко взял ее за локоть. Никакой тяжести в руке он не чувствовал. Только тепло.

Аня улетела на следующий день, прихватив с собой таежных гостинцев: банку сушеной дикой малины и пару вяленых ленков. В последнюю минуту к ней подошел Пашка и, вытащив из-за пазухи письмо, глядя в бороду, сунул Ане.

– Жене? – спросил Сергей, когда вертолет взвинтил свои лопасти и они отошли в сторону.

– Жене, – ответил Пашка, жмурясь от горячего ветра, которым обдал, поднимаясь, вертолет. – Думаю в следующем месяце отпуск взять. Съездим куда-нибудь. Отдохнуть надо.

– Правильно. Поезжайте в город, на море.

– Посмотрим. С женой надо посоветоваться.

– С бородой не жалко будет расставаться?

– Добра-то.

Сергей ждал Аню, как договорились, через неделю. Но уже в тот же день, под вечер, затосковал. Ворочаясь в ставшей вдруг такой неуютной, чужой постели, представлял, где сейчас Аня, что делает, о чем думает. Мир, в котором они жили, раскололся, рассыпался, и показалось странным, что здесь, где остался он, ничего, по существу, нет. Только бесконечный унылый шум листьев за окном, тугие хлопки ветра по крыше, потрескиванье угасающих углей в печке, лениво ворочающаяся в берегах река. Все там, где Аня. Невидимое, неслышимое. Страшное своей неосязаемостью и в то же время существованием, в которое не верить еще страшнее.

На следующий день он пошел на озеро. Вода, отражая затянутое тучами небо, потемнела, но была чиста и прозрачна.

Он прошел к нырялке. Ее конец уже стоял вровень с водой, но еще не высох. Трава, что они в прошлый раз примяли, уже поднялась и туго гнулась под ветром. Сергей прилег и, закинув руки за голову, стал смотреть на лохматую, тяжелую ель, одиноко вставшую среди осинника. Сверху чуть слышно крошились хвоинки, их сметало в озеро и тихонько гнало к противоположному берегу.

Купаться не хотелось. Почему-то не хотелось сегодня тревожить покой озера, его тишину. Хотелось, чтобы оно осталось таким, каким они оставили его с Аней. Он начал думать о том, как они снова придут сюда. Они придут сразу же, как только вернется Аня. Аня по дороге на озеро расскажет ему все городские новости, о ребятах, с кем удалось повидаться… И надо будет обязательно прихватить с собой удочки-закидушки. Река рядом, пока будем купаться, что-нибудь возьмется на крючок, и можно будет приготовить уху. Я ее сразу же угощу ухой, она, наверно, соскучится по ней. Глупый, сказал он себе, она соскучится по тебе, какая может быть уха. Но, если она все же захочет, отчего бы и не сварить? Для нее я сварю всю рыбу, какую мне только удастся поймать в этой реке. И если она захочет, я только этим и буду заниматься.

Хорошо бы к ее приезду поймать настоящего тайменя. Вот будет восторгов! Она с какими-нибудь конфетками, а у меня таймень с нее ростом. Вот будет здорово! Надо будет с Пашкой поговорить, как и где его брать… А когда мы устанем говорить, купаться, читать и есть уху, мы просто ляжем и будем о чем-нибудь думать, а если устанем и от этого, мы будем молча глядеть на эту ель, слушать, как падает хвоя, как поднимается все выше и выше наше счастье…

К вечеру появились все признаки того, что река проснулась. Вода замутилась. Мелкий лесной мусор на ее поверхности стал совершенно незаметен. Показались грязные клочья пены, ее прижимало к берегу наступавшей водой. Скорость потока заметно нарастала, заросли лозняка все больше клонило, и все шумливей становилась вода на поворотах и перекате.

Сергей снял вечерние данные, Пашка отстучал их на ключе. Легли поздно, с беспокойством прислушиваясь к грозному шипению реки.

За окнами было еще серо, когда Пашка разбудил Сергея. Он был уже одет, высокие болотные сапоги блестели. Был он хмур, и пока Сергей одевался, несколько раз глянул в окно.

Сергей ни разу не видел реку такой. Вздувшись, она бешено неслась вровень с притонувшими берегами. Чуть ниже, где берег был положе, она, подмяв кустарник, уходила в тайгу, подняв на себя все, что могло плавать. Деревья, между которыми еще таял утренний туман, обреченно стояли в воде, изредка шевеля ветками. В этом месте река была шире, огромней, чем тогда в половодье у Соколовки. Рыжие круги пены беспрерывно вспухали и лопались, словно в огромной кипящей кастрюле, сбивались, образуя пухлый вал, затем разваливались в чмокающих, посапывающих подворотнях, исчезали, и на смену им в новых водоворотах, ниже, рождались новые рыжие кучи.

Лоза, обсыпавшая берег, уже лежала под водой. Только кое-где высовывались на вершок обсосанные, обшлепанные, без единого листика, прутья. Едва выдерживая напор, они сыпали по воде дрожь. Река волочила на себе целые горы лесного мусора. Глухо трещал, попадая на водоворот, хворост. Река взяла все, что плохо лежало по меньшей мере на километр от нее. Все неслось в какой-то удивительной очередности. Вот пролетели ушедшие в воду до шапок копны сена. Вода подняла их настолько аккуратно, что они, пролетев несколько десятков километров от ближайшего покоса, до сих пор не рассыпались. Потом замелькали яркие, свежие щепки и беспорядочно рассыпанные, блестящие под солнцем, бревна. Значит, где-то она вышла на лесоповал.

Река захватила уже траву на косогоре, на котором стояла избушка.

Деревянный мостик, за который крепилась водомерная рейка, сильно раскачивало и заливало водой; рейка, глубоко ушедшая в воду, вибрировала, время от времени у ее основания взлетали фонтанчики.

– Давай сначала лодку вытащим, а потом снимем мостки, – сказал Пашка.

Он вытащил из карманов папиросы, спички, снял часы, все это сложил на лопушиный лист и полез в воду. Лодку уже оттеснило от берега мутной протокой, и она болталась метрах в семи на веревке, круто уходящей в глубину. Мимо, угрожая ее разнести в щепки, как торпеды, проносились бревна.

– Ух, зараза! Прямо ледяная! – выкрикнул Пашка. Он, видно, попал в яму, стоял уже по пояс в воде, держась за веревку, полы пиджака разметало по течению, из рукавов лилась вода. – Дай нож!

Сергей бросился к нему, протягивая маленький перочинный нож.

– Веревка пропала… не отвязать. Ишь как затянуло, – бормотал Пашка, с усилием полосуя туго натянувшуюся веревку, с которой летели брызги. Лодка, освободившись, сильно дернула. В воздухе мелькнул конец веревки, вырвавшийся из Пашкиных рук. Пашка выругался и бросился за ней, поймал и, завалившись, ушел с головой в воду. Через секунду он вынырнул. Каким-то образом пиджак слетел у него с одного плеча, и вода тащила его, раздув трубой свободный рукав. Мокрая борода разметалась по лицу, и от этого оно у Пашки казалось будто вымазанным грязью.

– Руку!.. Дай! – прохрипел Пашка.

Сергей прыгнул в воду, не удержался на ногах, его понесло, кувыркая под водой. Он ударился головой о что-то твердое. Это была Пашкина нога, он ухватился за нее обеими руками, и тут его Пашка выхватил из воды.

– Держись, Серега! Держись!

Сергей держался крепко.

Пашка, сбитый Серегиным телом, поехал по скользкому дну, держа одной рукой лодку, другой Сергея; еще мгновение – и его бы накрыло с головой, но тут лодка застряла в лозняке, веревка сняла тяжесть с одной руки, и он одним рывком освободился по грудь. Сергей достал ногами дно, и они, кашляя и выплевывая воду, потянули лодку к берегу.

– Ну, ты меня перепугал, – тяжело дыша и отдуваясь, сказал Пашка, плюхнувшись в траву.

– Ч-ч-ч-ертова река, – заикался Сергей, – я не успел даже на ноги встать.

– В яму угодил.

– Ага. – Сергей с трудом содрал с себя штормовку. Он старался не смотреть на Пашку, со стыдом вспоминая, как минуту назад он висел, словно слепой щенок, на Пашкиной руке.

– Мостков не снять, – сказал Пашка, сильно выкручивая пиджак. – Ишь, как рассадило! Снова искупаемся… А, черт с ним! После потопа новый поставим. Снимай рейку.

Мокрые, продрогшие, они пошли в дом. Пашка содрал с себя сапоги и начал разжигать печь.

– Ну, теперь дня два гулять будет. Большая вода – больших бед натворит, – сказал он, когда в печке загудело. Прошел к окну, прилипая босыми ногами к полу, и глянул в него. – Ну и прет! Точно взбесилась. – Он закурил, вытянув к печке длинные белые ноги с широкими, как бы разбитыми ступнями.

– Хорошо, что вовремя оповещение передали, – сказал Сергей, растирая посиневшие от холода колени.

– Да, хорошо. Только дровишек по селам все равно наломает, свое не отдаст. Видал, сколько она вверху наделала? Сколько буренок без корма оставила, сколько леса как языком слизнула. Я всегда говорил, что точку надо километров на сто выше ставить. Где реку переплюнуть можно. Все б раньше наводнение заметили.

– А верно. Точка нам нужна. Там проще прогнозировать. Надо написать в гидрометеослужбу.

– Да я писал, – сказал Пашка.

– Ну и что?

– Молчат.

– Может, не верят. Что ж, их можно понять. Нужны не слова – расчеты. Знаешь, что нужно сделать? Вот вернется Аня, и на моторке съездим вверх. Снимем данные, обработаем и пошлем в метеослужбу. Расчеты покажут необходимость или перенесения нашей точки выше, или создания там новой. Надо обязательно осмотреть верховье. Вот Аню дождемся, – сказал Сергей.

Немного обсушившись, Сергей вышел на берег. Стремительная мощь реки, ее слепая ярость подавляла. Он представил, как она сейчас несется по тайге, выворачивая с корнями деревья, громоздя завал за завалом, и где-нибудь заливает людей… Та, брошенная деревенька у озера, наверно, уже плавает, и озера больше нет. Ее теплую чистую воду захватило это чудовище, перемешало с мусором и илом – унесло. Вот и покупались. Кончился сезон… А скоро Аня приедет.

На душе стало грустно. Сергей прошелся берегом и присел на перевернутую кверху дном лодку. «Грустно, – сказал он себе, – но замечательно, что мы с Пашкой упредили наводнение. Вовремя, вот что главное, вовремя передали оповещение и свели к минимуму удар реки. Хорошо, что под вечер заметили, и ночью она никого не застала врасплох. Нет, ты сегодня не стихийное бедствие, а только игра природы, и даже не игра, а игрушка, правда злая. Ну что ж, поиграй, раз пришла охота. Теперь ты только это и можешь. На большее тебе рассчитывать нечего». Сергей уже почти снисходительно смотрел на реку и улыбался. «Жалко, что Аня не может увидеть тебя, такую. Вот бы когда она по-настоящему поняла, кто мы в жизни и что значим в ней».

Через три дня река вернулась в свое привычное ложе, и только заиленные деревья, прибитая к земле трава напоминали о недавнем наводнении. Сергей накопал червей и пошел за тайменем. Завтра должна была прилететь Аня.

Он спустился вниз по течению в поисках хорошей заводи, где, как ему советовал Пашка, можно запросто вытащить тайменя. Над рекой стелился легкий туман. Стиснутая снова поднявшимися над ней берегами, она лениво обсасывала слабо шевелящиеся корни подмытых ясеней, кленов и вдруг как бы вздрагивала. Это с отсыревших ветвей падали на ее поверхность капли ночной росы. Лозовые ветки, перегнувшись, тягуче пили мутноватую воду, иногда вздрагивая от цепляющихся хворостинок, далеко по воде рассыпая рябь. Река, наработавшись за последние дни, казалась усталой.

Сергей вышел на излучину реки. Здесь она тяжело поворачивала влево, огибая обомшелую каменную гряду, бугрясь и вспыхивая на гудящих, как колокола, валунах. Увязая в хрустящей, словно битый лед, гальке, он подошел к самой воде и вытащил из рюкзака закидушку. Леса была старая, пожелтевшая, но без узлов и насечек. Он не заметил, куда ушло грузило, но по направлению лесы, косо чиркнувшей по воде у валунов, понял, что бросок удачный. Первый бросок самый важный. Он еще в городе, на морских рыбалках заметил: если все началось с перекидывания спутавшейся лесы, хоть золотую рыбку в наживу дай, – удачи не будет.

«Ну, ловись рыбка большая и маленькая. Нет, ловись самая большая, какая только есть в реке. Тебе нечего рыскать в поисках корма, лучше моего ты все равно ничего не найдешь. – Леска провисла, и Сергей немного потянул ее на себя, чувствуя движение грузила по дну. – Вода еще мутновата после наводнения, и чтобы выскочить на приманку, у тебя должно быть хорошим зрение, обоняние, осязание… Мне сегодня пустому возвращаться нельзя».

Из-за густо-синих вершин, уже запятнанных подсыхающей кроной кленов и ясеней, поднималось солнце. Тусклое, взятое дымкой небо постепенно светлело, согреваемое им, и вот оно уже зажглось, далеко на запал разнося белые языки огня. Река вспыхнула и засверкала, рассыпав на мелководье тысячи острых как стекло бликов, дрожащих и бьющихся на гальке. Спину сразу же припекло, как будто он прислонился к горячей печке, и Сергей осторожно, чтобы не потревожить лесу, снял штормовку, с трудом освободив пуговицы из отсыревших, ставших твердыми нетель. Поясницу от долгого и напряженного сидения свело, и он с наслаждением лег на прохладные голыши, закрыл глаза. Вспомнилась последняя встреча с Аней, когда они еще учились в техникуме… Огромная зеленая равнина, залитая полуденным, нестерпимо горячим солнцем, где каждая травинка словно сверкающая стрела, нацеленная в солнце и твои глаза, опухшие и слезящиеся после бессонной ночи, проведенной в кузове грузовика. Сухие и звонкие крылья стрекоз и кузнечиков и безумный сладострастный треск цикад в шипящей под ногой траве, от которого уши время от времени закладывает, как будто ты погрузился на критическую для твоих барабанных перепонок глубину. Хочется тряхнуть головой, чтобы выплеснулся этот шум, стягивающий, забивающий шум в душе.

Она разволновалась и сладко заныла не то в тревоге, не то в предчувствии радости сразу же, как спрыгнул с грузовика, умчавшего на себе облако пыли, и пошел туда, в другой конец равнины, где, как шляпки шампиньонов, сквозили над травой крыши колхозных построек. Там должна была его ждать Аня, там на время летних каникул не то на картошке, не то на кукурузе работал их студенческий отряд. Это была их первая разлука, такая же внезапная, оглушительная, как их любовь, что бродила над весенними городскими скверами, задыхающимися в душных вечерах. Все их деревья постанывали от сладкой боли, которой они всплеснулись, уже не в силах сдерживать горячие соки, выдавливающие на ветвях первые листочки.

Чем дальше уходил Сергей от дороги, тем трава становилась выше и гуще. Здесь ее меньше обдувало, и под своей гривой она еще таила ночную росу. Сергей несколько раз нагибался, прижимаясь к ней разгоряченным лицом.

Аню он увидел у окраины села. Сначала какое-то светлое пятно мелькнуло в глазах, он присмотрелся и увидел: это она бежит. Трава закрывала ее почти до плеч, сзади стлался блестящий под солнцем след взбитой травы, как будто она быстро плыла к нему, высоко поднимая голову, над которой кружились, взлетая и падая, пронизанные светом волосы, образуя слепящий нимб. И тогда, путаясь ногами в траве, он побежал ей навстречу, не чувствуя, как полосует голые руки трава. Аня стала уже совсем рядом. Он увидел ее сияющее, горячее лицо, коричневые от загара мелькающие руки, блестящие, мокрые колени, залипшее на бедрах платье с лепестками цветов и травяной ости. Еще метр, еще – и руки сами собой взлетели, мучительно рассекая пустоту, и трава взметнулась вслед за ними зеленым полыхающим костром…

…Правую руку резануло острой болью, как будто он непроизвольно зажал горящую спичку, и в следующее мгновение ее сильно потянуло. Сергей вскочил на ноги, взбивая вокруг себя гальку, подался вперед, чтобы не ослаблять лесу.

«Ну же, ну», – сказал он себе, напряженно вглядываясь туда, где у валунов, играя бликами, летело темное, загадочное тело реки. Правая рука, которой он держал лесу, налилась тяжестью и от напряжения непроизвольно вздрагивала. Он ухватился за нее левой рукой. В глубине что-то стремительно пронеслось: поверхность реки как бы вспухла на мгновение. В руке снова сильно дернуло, леса наполовину выскочила из воды и дзинькнула, еще острее впиваясь в руку. Есть! Сергей ошалело, бессознательно попятился от воды, поджимая руки к груди. За что-то зацепился ногой, но не упал, не дала леса, тянувшая в реку. И в это время в голове пронеслось: «Все делаю правильно, не машу лесой – тяну». На крючке было килограммов десять. Это же надо, подумал он, как повезло! А вдруг действительно – таймень! И ему на мгновение стало страшно. Показалось, что не рыба бьется у него в руках, от рывков которой леса со свистом чиркает по воде, а сама, ворочающаяся у ног его, река захватила удочку, и неизвестно, кто кого тянет, кто кого держит…

Сергей медленно, сантиметр за сантиметром, пятился от воды, леса тянулась за ним, ослепительно бела на солнце, капли воды срывались с нее, сгорая искрами. Рыба выходила на отмель, и чем дальше отодвигался Сергей от берега, тем она становилась тяжелее. Но вот почувствовала, как солнце начинает прижигать ее нежные крылья, и тогда она прыгнула. Сергей увидел ее широкое блеклое брюхо, с которого в полете сбегала вода, и тут же она упала в воду. Сергей потерял равновесие и упал, и, падая, он увидел, как леса высоко взметнулась над рекой. Сергей тотчас же вскочил на ноги и бросился к воде. Это был таймень. Он выбросил крючок и теперь, утомленный борьбой, спокойно лежал на мелководье среди голышей, мягко шевеля спинным плавником, который на сантиметр выступал из воды. Он часто хлопал наджаберными крышками, в такт с которыми со дна поднималось облачко мути, – и уходил.

Первым его порывом было броситься на свою добычу, подмять ее под себя, задушить. Он метнулся к воде, но тут же упал, зацепившись ногой за ком спутавшейся лесы. Упираясь руками в холодные скользкие голыши, приподнялся. Таймень лежал рядом, спинной плавник колыхался из стороны в сторону, но уже был под водой, видно, течением его потихоньку стягивало под уклон, и казалось, таймень понимает это. Иначе отчего бы он был так спокоен, так грациозно ленив, сжимая и разжимая свои крылья-плавники и глядя ему прямо в лицо. Рыбы не могут смотреть в лицо, сказал себе Сергей. Если рыба начинает смотреть в лицо… это не рыба…

– Не взялся? – сочувственно спросил Пашка, когда Сергей пришел на гидроточку и устало присел возле печки, подставив ей спину.

– Был, да сорвался.

– Ничего, долго не погуляет. Аня вернется, втроем сходим, он от нас не уйдет. А ты разувайся, пусть ноги отдыхают, вишь, как устал, лицо обрезалось.

– Да, есть немного. Спину вот что-то ломит. К дождю, что ли?

– К дождю. Снова, гляжу, собирается. Тучки с утра верховодят на севере. Сейчас под осень – самый сезон. Река еще пару раз зальет как пить дать. Да-а-а… – Пашка подкинул в печку дров. – А спину подогрей. Небось жена вернется, спросит, отчего это без нее холодный стал?

– Да ничего, – сказал Сергей и покривился.

– И сильно болит?

– Тянет.

– Я с этой язвой тоже маюсь. Где-то прихватило. Река… Мажусь медвежьим салом с перцем. Легшает.

На следующий день прилетела Аня. Была она в новеньких джинсах, красиво обтягивающих ее длинные ноги, под штормовкой толстый свитер, лицо загорело и делало ее непохожей на ту Аню, которая улетела неделю назад.

– Ты как с Крыма, – оказал с улыбкой Сергей, принимая у нее новую хозяйственную сумку в разноцветную клетку.

– С Крыма, Сереженька, с Крыма! Ты не представляешь, что сейчас творится в городе. Кажется, солнце работает по двадцать четыре часа в сутки. Народ ночами с пляжа не уходит, все как негры… И я вкусила нашей Африки, как видишь. – Аня, счастливо улыбаясь и заглядывая Сергею в лицо, шагала с ним к избушке, опершись на его руку. – В вертолете, пока летела, все вспоминала этот рай. У вас тут, оказывается, холод собачий. Я чуть не замерзла. Мама вот свитер подарила, нравится?

– Да, уж сентябрь, прохладно, – сказал Сергей. – Ты представляешь, только тебе улететь, тут такое наводнение началось!..

– Да ты что? Какая жалость! Вот здорово, наверно, было!?

– Тут такое было!

– Ой, Сережа, чуть не забыла! Ты знаешь, я ведь у Верки на свадьбе была! Ну и Варка! Помнишь, была доска доской. Сейчас такая стала… Колька вокруг нее так и вьется…

– Чего это он?

– Что? – не поняла Аня.

– Чего же вьется? – Сергея неприятно поразила Анина интонация, с которой та говорила о своей подруге. Послышалась ему не то зависть, не то досада. Они молча шли несколько минут, потам Аня опросила:

– Сережа, а ты хоть скучал тут без меня?

– Я даже не знаю, что это такое, скука. Меня здесь не было. Неужели ты не заметила, что я был все время с тобой?

– Ох, Сережа, я просто с ума сходила. Мама меня и так и эдак успокаивала. Говорит, дурочка ты, и больше ничего. Что она понимает?

С реки поднимался Пашка с вязкой рыбы.

– Павел Архипович, здравствуйте! Будем уху варить? Вот здорово! А я вам письмо привезла от Анны Ивановны. Вы знаете, она мне так понравилась! Она в аэропорт приходила с Витей. Такой у вас сынишка озорной… Там мы с ней и познакомились, поговорили.

– Ну? – только и прохрипел Пашка, перекладывая вязку из одной руки в другую.

– А Витя просил каких-то камешков…

Они вошли в избу.

– Чем я вас сегодня буду угоща-а-а-ать! – возвестила она, выбирая какие-то свертки из сумки.

Сначала появилась бутылка коньяка, кусок копченой лососины в целлофане, апельсины, сразу наполнившие избу ароматом, на стол посыпались конфеты…

– А вот и торт… Как он измялся… – сказала Аня, с сожалением разглядывая нарушенный кремовый рисунок, – ни одного цветочка не осталось.

– Ничего, мы тебе настоящих нарвем. Сейчас у них самое время, – сказал улыбаясь Пашка. Он только что прочитал письмо и, разглаживая его на колене, повеселевшими глазами наблюдал за Аней.

– Что жена пишет? – опросил Сергей.

– Ничего, все нормально. Вот, тоже в отпуск собирается.

Аня бросила быстрый взгляд на Пашку и снова уткнулась в сумку, Пашка затопил печь, поставил уху, и, когда чайник вознес к потолку струйку пара, сели за стол.

– Как насчет этого? – спросил Сергей у Пашки, бултыхнув коньяком.

– Давай. Сегодня день веселый.

Судя по выражению его лица, день сегодня у него действительно был не из последних. Нюрка, обрадованная совершенно неожиданным для нее приглашением на отпуск, писала, что хотя сейчас на ферме и очень тяжело, но она все равно добьется у начальства, чтобы ее отпустили. А не пустят, так уволится. Спрашивала, что прикупить ему, – Пашкин гардероб весь при нем. Несколько раз спрашивала о его здоровье. Это особенно разволновало его и растрогало. Он благодарно посматривал на Аню, за столом вел себя по-джентльменски. То кусок хлеба подаст ей, то соли подвинет поближе, и все это с озорным подмигиванием Сергею. Мол, гляди, парень, отобью.

Аня как всегда была весела и разговорчива, городские новости сыпались потоком, который останавливал только глоток коньяка. Временами она теряла нить разговора, глаза потухали, и она рассеянно смотрела за окно, где, раскачиваемая ветром, терлась о стекло золотистая ветка клена.

Пришел черед торту. Аня, еще поохав и повздыхав над ним, как бы выговаривая у общества если не прощения, то хотя бы понимания, начала его резать, после каждого куска обтирая нож салфеткой. Пашка разлил чай.

– Вкусный, но что-то горчит, – сказал Сергей, откусывая от своей порции.

– Что горчит? – спросила Аня.

– Да вроде торт, – неуверенно ответил Сергей. Аня, понюхав и откусив крошку со своего куска, всплеснула руками:

– Ну вот! Я так и думала, что пропадет. Говорила мне мама, не бери! Не послушалась! И вот… – На Анины глаза набежали слезы. – А все из-за этой дороги! В аэропорту, в Соколовке целый день проторчала.

– Ты же говорила – холодно… – сказал Сергей, растерянно глядя на жену.

– Да, холодно! А в поезде какая духота?! Сам, что ли, не знаешь?!

– Ну что ты, Аня, шумишь так? – сказал Пашка. – Может, он просто с апельсинами належался. А у них корки горькие. – И в доказательство того, что к делу примешаны только апельсины, он отхватил от торга большой кусок, вымазав усы кремом, и спокойно запил его чаем.

– Что вы делаете?! Отравиться хотите!? Возись потом тут!!!

– Аня, что с тобой? – Сергей оторопел. Он никогда не слышал, чтобы голос Ани так неприятно срывался, переходя в визг.

– Ничего! – Аня встала из-за стола и молча прошла в свою комнату.

Пашка, уставясь на середину стола, где располагался торт, большими глотками пил из кружки.

– Пашка, это у нее с дороги. Измучилась… – сдавленно произнес Сергей, стараясь не смотреть на Пашку.

– Да, это с дороги. Откуда ж еще, – сказал Пашка. Он встал, смахнув с бороды крошки. – Пойду-ка я на речку, воду посмотрю.

Дождавшись, когда Пашка выйдет, Сергей бросился за перегородку. Подошел к Ане и обнял ее за плечи. Она молча ткнулась лицом ему в грудь.

– Ты устала. Может, приляжешь?

– Сережа, я, наверно, дура. Правда? – быстро заговорила она, схватив его за руки и крепко прижимая к своим щекам. Сергей почувствовал, как они горят. – Но ты не обращай на это внимание. Это пройдет… Уже прошло. Я так думала о нашей встрече. Столько было всяких задержек в дороге. Я ведь трое суток к тебе добиралась… На, день раньше выехала, хотела как быстрее… Хотела, чтобы чего вкусненького поел… ты про все здесь уже забыл, чтоб вспомнил… Ой, что я говорю? Я, наверно, пьяная, да?

– Ты устала, и тебе надо лечь, – сказал он. – Тебе надо лечь, – переведя дыхание, повторил он.

– Я не хочу спать. Я хочу гулять. Такой день. – Она рассмеялась и, озорно подмигнув ему, постучала по сверкающему окну.

– Окошко, окошко, какой у нас сегодня день? – Она вплотную придвинулась к окну и, приложив руку к маленькому уху, которое, попав под солнце, сразу стало прозрачно, как осенний березовый лист, с таинственным видом прислушалась, улыбаясь Сергею. Его поразила почему-то не игра ее, а это ухо с рассыпавшимися ниточками вен, и его душа сама собой шепнула: «Господи, как я тебя люблю! Я тебя никогда так не любил!»

– Замечательный, – звонко закричала Аня и бросилась ему на шею. – Оно сказало, замечательный день! И вам нужно идти на озеро.

Тропинка была усеяна мелкими, разноцветными листьями: красными, желтыми, палевыми, салатными… апельсиновыми, сказал себе Сергей. И все они, наверно, горькие, как апельсиновые корки. Они падают от тяжелой горечи, накопившейся за долгое лето. Это неправда, что они желтеют от солнца, от него они зеленеют и радостно шелестят на ветру. Столько в них горечи по уходящему лету… И деревья постарались избавиться от них поскорее. Им не терпится новых листьев, зеленых, сочных, которые им принесет только солнце.

Листья не успели подсохнуть и под ногой молчали. Видно, ночью был ветер, холодный ветер с далеких холодных гор. Трава пожухла и стала жесткой, и гребни ее волн, перекатывающихся через тропинку, заметно потемнели и тихонько позванивали.

Аня шла впереди, иногда откидывая руками траву и часто оглядываясь на него. И чем дальше они отходили от избушки, а ели и сосны выше и разлапистее чертили небо над головой, тем лицо ее все больше темнело, сливаясь с цветом волос.

Тропинка свернула влево и пошла на подъем по косогору, усыпанному цветами. Аня остановилась и сорвала белую ромашку, с которой от ее прикосновения слетело несколько лепестков. Она понюхала ее и с какой-то усталостью в голосе, глядя прямо Сереже в глаза, сказала:

– Сережа, ты не думал? Может, нам все же лучше вернуться домой?

– Ты же хотела на озеро?

Аня опустилась на траву, положила цветок на колени и, помедлив, сказала:

– Не пора ли нам возвращаться домой, в город, совсем?

Мимо, с шуршаньем, пролетел дикий голубь, за которым с криком гнались какие-то пичужки. Голубь сделал крутую горку и, едва не задевая траву, помчался к реке.

– Это невозможно, – сказал Сергей. На мгновение ему показалось, что Аня улыбается, и он зло повторил. – Это невозможно. – Еще там в избушке, когда они сидели за столом, ему показалось, что Аня порывается что-то сказать ему, что-то у нее просилось с языка. «Вот это и просилось, – подумал он, – об этом можно было бы догадаться сразу же, когда она раскрыла сумку. Никаких теплых вещей, за которыми она ездила в город, там не было. И не могло быть. Ничего там не могло быть, кроме горького торта. И сам торт иным не мог быть».

Аня тронула его за руку:

– Сережа, когда я уезжала, у меня этого и в голове не было. Но потом… потом… Сережа, если бы тебя здесь не было, я ни за что бы не вернулась. Ну сколько мы будем еще здесь торчать? Ведь все лето прошло в этой тайге. Пусть другие посидят. И река эта еще… – добавила она. Аня закрыла лицо руками и с минуту сидела молча. – Сережа, ну как ты не видишь, что не могу я здесь, не могу! Я так устала…