Текст книги "Соленый берег"

Автор книги: Анатолий Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

У Пашки окончательно отлегло от сердца. Если уж Машка – первая сорока в поселке – смотрит на него по привычке, поверх бровей, – ясно, зря душу рвал. «Ну встреться мне, дружок! – зло вспомнил он Гришку. – У самого не жизнь – горький пирог, так и другим горчицы наводит. Встречается же такая сволота».

– Чего сидишь-то здесь спозаранок, – спросила она уже помягче, возвращаясь с полными ведрами. – Иль дома нет?

– Пускай поспят. Чего будить?

– Тут поспишь… с такими… Нюрка-то чуть свет на ферму убежала.

– Какую ферму? – озадачился Пашка. Раньше Нюрка работала на лесопилке.

– «Какую ферму!» – передразнила его Машка. – Муж называется, не знает, что в доме делается. Огороды пошли, как ей одной управиться с хозяйством, если на лесопилке с утра до вечера мантулишь? На ферме-то со временем посвободней.

В дверях больницы появился Савелий. Потянуло не то нашатырем, не то спиртом. Короткими сухими ручками мял растерянно дочкины резиновые сапожки.

– Вот какие дела, Пашка. «Скорая» из района едет.

Пашка встал.

– Дела-а-а. Чего признали?

– Дифтерит. Температура очень большая. Такой жар…

– Температура – это ничего… У детворы это обыкновенно, – утешил его Пашка.

Савелий закурил, беспокойно поглядывая на дверь.

– Ну, ладно, Савелий, больно-то душу не мотай. Доктора свою науку знают. Чего переживать… Дочку проводишь, подождешь меня. К своим надо сбегать.

«Конфеток бы Витьке, – подумал Пашка, потоптавшись возле магазина. – Что за батька без гостинца?» До открытия магазина было еще далеко. Тогда он спустился к ульмаге и достал из дождевика жестяную баночку, в которой когда-то держал махорку. Теперь здесь халцедоны. Мутно-желтые, как квашеная капуста, малиновые, бордовые, цвета таволожника. Шел как-то берегом реки, галечником, и вдруг в серых голышах что-то мелькнуло. Поднял, вытер, сполоснул в воде, и камешек ожил, отяжелел, стыло мерцая желтыми боками, будто проснулась в нем ледяная душа этой реки. Обдуло ветерком – и сразу сжался, помертвел, стал сух и невзрачен, как прошлогодний лист. Формой напоминал маленькую сливку-желтобрюшку, которую пытался развести лет двадцать назад отец возле дома.

Чудные сливы поднялись. Лет до пяти шли в лист, ветки росли тесно, коряво, будто друг к дружке жались. Коротенькие, не выше веника, стволики лохматились в несколько слоев жухлой корой, которая весной, с первыми дождями лезла клочьями. Потом два или три деревца выдавили желтые, как огонек, свечи, десяток сливок. За одну ночь они побурели и попадали в траву. Те, что он находил, были усеяны рыжими крошечными муравьями. И все равно они были вкусными, сладкими, а их ядрышки – горькими. Но большинство сливок так и не зажгли ни одного огонька.

Он привязался к этим местам. Что-то тянули они в душе, напоминали… Или детские годы, которые последнее время стали затухать в памяти… какие-то радости детские… Или молодость… Вроде совсем недавно стояла рядом, в ушах звенела.

Обшарив берега возле гидроточки, уходил за камешками все дальше и дальше, благо время на точке терпит, а ног не занимать. Чаще всего он находил их после ледохода или сильного наводнения, когда река делала неузнаваемыми берега, словно меняла их местами.

По вечерам, при свете керосинки, раскладывал их на столе и разглядывал, пока глаза сами собой не начинали закрываться.

Пашка прошел поселковую водонапорную башню, от которой на деревянных козлах тянулась к реке ржавая водонапорная труба. С нее часто капало, и поэтому трава под ней была выше, ярче, да и сами козлы стояли как живые от зеленой слизи. Напротив – Пашкин дом. За палисадником гнулись на тоненьких высоких ножках золотые шары подсолнухов, заглядываясь на покойное, без единого облачка небо. Кучка пионов, выкопанная им когда-то в лесу, грелась у завалинки, опустив до земли тяжелые красные бутоны. Поленница березовых чурок, что накидал зимой в свой рост к забору, сильно поубавилась и по краям осыпалась. Рослый тополь, заслонивший своим туловом пол-окна, поднял скворечник заметно выше. Он темным комом проглядывал в трепещущей на ветру листве. Нижняя ветвь, подрезанная карнизом цинковой крыши, высохла и почернела. С нее тянулась и не могла достать до земли растрепанным, пухлым концом веревка, которую он подвязал под Витькины качели. Дальше, за домом, клубилась на ровных грядках картошка, прыская только что завязавшимся белым цветом. Обочь, заслоняя забор, стояли зеленые палки кукурузы, выбросившие пятый лист. В завалинке, выметая опилки на грядку с луком, возилась клушка с густым выводком недельных желтков.

«Хозяйка, – подумал Пашка, – а хозяйство прибрать до конца не может!»

Пашка посмотрел на замок, закурил и пошел дальше. Садик – единственное строение в поселке из кирпича. В прошлом году приволокли из райцентра на барже целую гору силикатника – клуб строить. Но тут старый садик сгорел. Решили, клуб – побоку. Подождет. Поставили садик. Работали днем и ночью, зло. Бабы домой не пускали. Избаловались садиками. А что садик? Лучше, если пацан при матери. Хоть и строили из городского, культурного материала, но – выше себя не прыгнешь. Напоминал своими линиями длинное, унылое здание сплавной конторы. Кирпича оказалось больше чем надо. Валялся кругом кучами, пока не растащили ребятишки из садика в кубики играть.

Детей после завтрака выводили прогуливать. Пашка среди детской коловерти пытался высмотреть сына.

– Витька! – вдруг на весь двор закричал парнишка, ерзавший в песочнике. – Папка твой!

– Папка! Папка! – откуда-то выскочил Витька и повис на Пашкиной ноге, крепко ухватившись за брезентовые штаны. – Чего долго не приезжал?

– Ну-ну, ну… – Пашка положил ему на голову руку. – Ты чего? – и смущенно огляделся. Ребятишки, бросив игры, рассматривали его.

– Смотри, папка, смотри! – Витька оторвался от его штанины, оставив на ней мокрое пятно. – Смотри! Это пароход. Я к тебе буду плавать.

Возле штакетника, ограждавшего детскую площадку, располагался клин силикатника, в центре которого стоял лопушиный куст.

– А почему без трубы? – спросил Пашка, садясь на корточки и заглядывая в заблестевшие, счастливые Витькины глаза. – Как же так, пароход – и без трубы?

– Я искал – нет у нас трубы. Славка Совцов говорил, что можно на парусе ездить, а ветра нет. Ну, значит, будем трубу делать.

– А давай я тебе помогу?

– Давай! Давай!

Витька схватил его за руку и потащил к пароходу.

– Славка! Нинка! Валька! Мы с папкой пароход будем доделывать!

Витька бросился подтаскивать к пароходу кирпич.

– Не тяжело тебе, сынок?

– Нет, я уже сильный!

Их окружила детвора, с каким-то пугающим упорством разглядывая Пашку. Подошла очень худая женщина, перетянутая в талии черным лаковым ремешком. Густая татуировка вен тянулась во всю длину голых рук. С бубном. Эту воспитательницу Пашка видел впервые.

Женщина строго спросила:

– Вы Витин папа?

– Да… – Пашка смутился.

– Очень приятно познакомиться.

– Да, надо бы… – промямлил он.

– Я давно хотела с вами увидеться. Вы знаете, Витя в последнее время стал себя ужасно вести. Вы подумайте только: на днях залез на крышу и посбрасывал все ведра. Кошмар какой-то! А если бы он голову кому-нибудь разбил? Трубу ему, видите ли, надо.

– Какую трубу?

– Это вы у него спросите. Курдюмов, иди сюда.

Витька спрятался за Пашкиной спиной.

– Не надо, – сказал Пашка, накрывая Витькину голову ладонью. – А что им на крыше делать?

– Кому?

– Ведрам вашим.

– У нас же ремонт. На крыше строители работают. Как вы не понимаете?

– Чего же они ведра на крыше держат? Им в кладовке место. Их там ветер может спустить… перекалечит детишек.

Воспитательница молча посмотрела на Пашку, задержав взгляд на его штанах, и, тряхнув бубном, отошла, высоко поднимая ноги, чтобы в туфли не насыпался песок.

– Что ж ты, Витька, озоруешь? – спросил Пашка, садясь на корточки и прижимая к колену сына.

Витька сморщил лицо и посмотрел на пароход.

– Трубу хотелось.

– Ругаться из-за тебя приходится…

Витька молча взял Пашкину руку и уткнулся в нее.

– Ну, ладно, ладно… Мать-то хоть слушаешься?

Витька всхлипнул и заплакал:

– Слу-у-шаю… Только она все равно пла-а-а-ачет…

– Чего это она? Болит что?

– Не бо-о-о-о-лит…

– А чего ж?

– Говорит, ты к нам не приедешь.

– Не приедешь… Приехал же вот.

– Говорит, нас не любишь.

– Ну что ты, сынок. Это она пошутила, чтобы ты не баловался. Ну, успокойся, не надо… – Пашка вытер ладонью Витькины слезы. Руки у Пашки были грязные, Витькины щеки замазались. Пашка посмотрел украдкой на воспитательницу, сидевшую на лавочке, и спрятал руку в карман. Там была баночка с халцедонами. Пашка еще раз глянул на воспитательницу и достал баночку.

– Смотри, что я тебе привез.

– Сосачки!?

Так Витька называл леденцы. Пашка улыбнулся.

– Нет, это камешки такие. В реке водятся.

– На твоей работе?

– Ага.

– Ра-а-аз-ные… – сказал Витька восхищенно, тыкая в банку пальцем. – А их сосать можно?

– Сынок, я же тебе говорю. Это камешки.

Детвора сошлась теснее. Теперь их привлекла банка с камешками, в которой ковырялся Витька. Потянулись руки.

– Витька, дай мне. Витька, покажи.

– Что вы им даете!? Дети, не смейте! – подбежала воспитательница и, громыхая бубном, стала отбирать у детей камни. – Какие тут могут быть камни! – воскликнула она, поворачиваясь к Пашке. – Это не игрушка…

– Это халцедоны, – сказал, Пашка растерянно.

– Какие еще халцедоны?! А если дети подавятся?

– Что они, дурные?

– Вы детей не знаете!

– Это как же? – Пашка часто заморгал.

– Так же! – Воспитательница собрала камни в банку и сунула ее Пашке. – Дети, в группу! – Воспитательница подняла над головой бубен и сильно в него ударила. – Строиться!

– Пап, а пап, не давай их никому, – хныкая, попросил Витька.

– Никому, сынок. Я их домой снесу.

– Папа, ты за мной придешь?

– Нельзя, сынок, на работу надо ехать.

– А я?.. – Витькины щечки покраснели.

– Не реви, сынок. Я скоро приеду. Отпуск с тобой возьмем. На море полетим купаться.

– И мамку с собой возьмем?

– И мамку… Чего ж без мамки.

– Вот хорошо! – Витька прижался лицом к Пашкиной ноге.

– Дети, в класс! – В дверях садика стояла воспитательница и смотрела в их сторону. Детей на площадке уже не было. Пашка хотел было попросить ее оставить с ним Витьку, но не решился.

Когда Витька, часто оглядываясь на него, пошел к воспитательнице, у Пашки сжалось сердце. Что-то сиротское, жалкое лежало на Витькином лице. Пашка не выдержал и крикнул:

– Витька! Я камешки к мамке снесу!

Нюрка вместе с напарницей по дойке, сорокалетней Катериной Бабневой, сдавала утреннее молоко. Васька Дрок, шофер, только что выслуживший срочную, правил пятерней перед зеркалом куцый чуб, временами высовываясь из кабины.

– Ну, чего вы там? Скоро?

– Да помолчи уж! Бабы руки ломают, а он сидит да еще скорит. Помог бы! – крикнула Катерина после того, как они с Нюркой закинули очередной бидон.

– У меня дорога еще, наломаюсь, – ответил Васька, прячась в кабину.

– Такой наломается, точно. Снова половину на дорогу выльет.

– Молодой, – вздохнула Нюрка, вытирая рукавом халата вспотевшее лицо.

– Молодой, а уже с бородой. Глядит, как бы поспать… Нет, не могу больше! Давай, Нюра, передохнем. – Катерина баба еще тугая, но и бабья сила поизноситься может, особенно если смолоду то на сплаве, то на лесоповале. Тяжело дыша, она сняла с головы платок и замахала им перед собой, нагоняя в грудь побольше воздуха.

– Васька! У тебя совесть есть?! – снова крикнула она.

На этот раз Васька вышел из кабины. С ленцой обошел грузовик, обстукал задние скаты.

– Ну, сколько у вас там еще?

– Пять бидонов осталось.

– Ну давай. – Васька залез на кузов и стал принимать молоко.

Через полчаса платформу забили бидонами. Васька закрыл борт.

– Васька, подвези к дому, – попросила Катерина.

Васька с усмешкой осмотрел ее фигуру.

– Тебе, Катерина, бегать побольше надо. Тебе полезно, а вот Нюрку могу и подальше свезти. А? Как, Нюрка, прокотимся? – Васька подмигнул ей.

– Сопли сначала вытри, – ответила Нюрка.

– Но-но. Ты не больно-то… знаем мы таких.

– Я вот те узнаю! – Нюрка замахнулась на него мокрой тряпкой.

Васька сплюнул.

– Залазь, Катерина…

Он захлопнул дверцу кабины и, прежде чем дать газ, через плечо поглядел на Нюрку и снова сплюнул.

После того как Пашка уехал на гидроточку, мужики в поселке будто ошалели. Многие еще помнили Нюрку до замужества. Безотказную, добрую. Средь бела дня становились поперек дороги, влажно дыша хмельной утробой. Никакие слова не действовали. Грозилась Пашкой. «Вот приедет мужик!..» – «Какой он тебе мужик? Ты чо, Нюрка, сдурела? Мужик он зато и мужик, что при бабе… Небось поноровистей коня нашла? А туда же, кобенишься». В последний раз уже под вечер в избу ввалился бывший Пашкин дружок – Гришка Мохнов. Все руки отбила об него. Насилу выгнала.

Бабы на селе сочувствовали. То одна забежит после работы, то другая. Поохают на пару, повздыхают – вроде отходит тьма от сердца. Да только что бабье сочувствие, когда душа сиротится без ласкового слова, а руки, ноги будто чужие – ни тепла в них, ни силы, когда лежишь одна, точно на больничной койке, прислушиваясь к тому, как плачет, как жалуется сердце твоей неудавшейся жизни, у которой всего один цветок – Витька, а все остальное в пустоцвет пошло. И не винила особенно себя, потому что – в рассужденье бабьего природного закона – любую вину кроет плод ее, ее ребенок, а ребенок в обнимку со счастьем спит. Что же ей виниться?

И Пашкину память старалась обходить черным словом, потому что понимала: такую боль, что увязла в нем, с ее легкой руки, не смоешь слезами распаивания. Мужики верят тому, что болит, и это у них никогда не проходит. А Пашка… простая душа… Такому с поддыхом жить все одно, что до конца дней своих зажмуриться.

Не было ни проблеска в днях и ночах, ни надежды. Томилась Нюркина жизнь, и конца она ей не видела.

Нюрка перемыла цедильную марлю, развесила ее на просушку и уж было собралась домой, когда увидела Пашку. Он стоял посреди двора и озирался.

– Паша…

Пашка, сутулясь, подошел к ней.

– Ты как сюда… Паша? – Сомкнув руки на груди, она стояла перед ним, пробуя улыбнуться, но губы каменели, дыхание сбивалось.

– Да вот ехал… Дай, думаю, загляну. Ты что, на ферму перебралась?

– Ага.

– То-то я смотрю, в халате, как доктор.

– Выдали, – почему-то виновато сказала Нюрка.

– По правилам… – Пашка переминался с ноги на ногу. – Далеко забралась. Домой вечером потемну ходишь, не боишься?

– Я же не одна, Паша.

– Ну, ну. – Пашка нахмурился.

– А бывает, и машиной…

– Дома, я смотрю, картошки сколько насадила…

– Насадила… В прошлом году только до весны хватило. Поросеночка думаю купить, и ему чтоб было.

– Устаешь. Вишь, глаза-то обвело.

– Нет, Паша, я не устаю. Вон старухи на огороде целый день не разгибаются, а я… нет, я не устаю.

– Ты это… за Витькой присмотри, а то больно расшалился, жалуются воспитателя на него.

– Ты в садике был?

– Заходил.

У Нюрки подтаял ком в горле, что все время мешал ей свободно слово сказать, и она подалась к Пашке. Он заметил и, переступив с ноги на ногу, чуть отодвинулся…

– Мы там с ним попарили, – сказал Пашка в землю. – Вот камешки ему понравились, ты ему отдай. – Он достал баночку с халцедонами и сунул ее Нюрке.

– А ты что ж?

– Воспитательница больно у него сердитая. Ты смотри, его не забывай. Тетка она и есть тетка, хоть и государственная.

Нюрка молча стояла, смотрела на него, и в ее глазах он прочитал все то же, что видел столько раз перед своим отправлением на гидроточку: боль, мольбу, страдание. Никогда при нем Нюрка не плакала, да и сейчас глаза ее были сухими, но видел – Нюрка плачет.

– Вот… А мне, значит, надо бежать. Ульмага идет вверх.

Нюрка все так же стояла перед ним, только голову опустила, будто гнул ее к земле белый халатик, такой непривычный, новый на ней, – лицо медленно серело.

У Пашки ворохнулось что-то в душе при виде этой живой, но уж вконец пришибленной бабы. Он дотронулся до ее руки.

– Ну, ладно… Ты смотри тут пока. Мне бежать надо.

После возвращения Пашки жизнь на гидроточке установилась и протекала как положено, по расписанию. Сергей и Аня три раза в день спускались к реке и брали замеры: расход воды, уровень реки, ее водоносность. Затем передавали на рацию Пашке, а тот отстукивал цифирь в краевой центр.

Быт обрастал чертами, свойственными обыкновенному, нормальному быту. В комнате у молодоженов появились светлые занавесочки на окошке. Как-то река вынесла на отмель большой продолговатый ящик. Пашка подлатал его, пристроил дверь, покрасил – и получился шифоньер, на котором в жестяных баночках постоянно стояли цветы. У кровати расположилась меховая полсть – старая шкура гималайского медведя, валявшаяся у Пашки в кладовой, которую Аня у него выпросила. По ночам приятно похрустывал матрас, распространяя сладкий сенной дух… На тумбочке, прикрытой белой салфеткой, мурлыкал транзистор.

Аня заставила Сергея побелить летнюю печурку. Оказалось, бесполезно. После первого же огня голыши обкладывало такой жирной копотью, что ее не могли смыть часто проносившиеся дожди. Пашка смотрел на новшества добродушно. Тем не менее, когда Аня, не найдя больше возможностей для применения своих хозяйственных талантов у себя, попыталась занавесить его окно ситчиком, Пашка запротестовал:

– Не надо. Не заслоняй.

– Красиво же будет, Павел Архипович. Уютно.

– Куда там…

После поездки домой что-то изменилось в его жизни. По вечерам, когда молодожены, наговорившись, затихали, Пашка гасил лампу и выходил на крыльцо. Шевелилась, покряхтывая, пристанывая, тайна. Макушки кедрача обсасывали низкобрюхие серые тучи, тяжело тащившиеся от сопки к сопке. Временами из-за них выползала луна и трава, деревья, сонная река сливались в одно фосфоресцирующее пятно. Откуда-то налетал ветерок, взбивая палые листья. На отмели, хрустнув песком, он тотчас же гиб, рассыпав рябью по воде свою силу. И только моторка долго не утихала, хлюпая бортом.

Этим ночь его встречала, провожала. Тот покой, та чистая тишина, что прислушивались к биению Пашкиного сердца, наполняли все его существо, и становилось покойно и хорошо. Мысленно переносился домой, к своей последней встрече с Нюркой. В голову приходили какие-то слова, которые, как ему сейчас казалось, было нужно тогда сказать Нюрке. Он досадовал на себя за то, что они опоздали, уходил в дом несколько смущенный, оттого что слова были новые, непривычные его языку, даже хмурился, стараясь забыть про них, но они все равно скакали в голове, мешая заснуть: «Нюрка моя… я не хочу, чтобы ты у меня больше плакала. Мне хочется погладить тебя по голове, как Витьку. Я хочу вернуться домой к тебе и Витьке, совсем. Чтоб ты у меня больше никогда не плакала…» Но спалось с этими словами тепло и покойно.

Последние августовские дни провожали по-осеннему темные, холодные дожди-сеянцы. Притащились с севера, оторвавшись от какой-нибудь снежной тучи, не сумевшей полностью перевалить через горный кряж. Хмурые, тоскливые долгой памятью о родине своей, обрушили стылые струи на деревья, на травы, сладко посасывающие земные соки. И природа потемнела, притаилась. С реки, шумно хлопая крыльями, каждое утро снимались птичьи косяки. Сбившись в плотные клинья, тяжело набирая высоту, они уходили к перевалу на юг. Только кулики теперь бегали по берегу, беспокойно вертя нахохлившимися головками. Под дождем ноги у них блестели, как велосипедные спицы. Над рекой поднималась водяная пыль. Дождь заколачивал миллионы своих гвоздиков деловито, споро.

И в избушке стало темнее. Керосиновую лампу гасили только на ночь. Она сильно чадила, и за день на потолке нарастало пятно копоти. Печку приходилось топить каждый день, так как за ночь все, начиная от соли и сахара и кончая постельным бельем, наливалось сыростью. Медвежью шкуру пришлось выбросить в кладовку. Завоняла. Трудно стало с дровами. Хворост наливался водой, в печке долго пыхтел, давал много дыма, потом начинал оглушительно трещать и этим окончательно сбивал язычок пламени, который удавалось извлечь из него, спалив на растопку старый журнал. Пашка пробовал подсушивать его прямо на плите, тогда казалось, что живут на болоте. Пришлось спилить молодую лиственницу, что росла возле метеоплощадки. «Своими космами погоду нарушает», – сказал Пашка, когда она, далеко сыпанув иголки, грохнулась им в ноги. Лиственница горела лучше, так как не пускала в себя воду. Стреляла же она звонче, распахивая иногда чугунную дверцу.

Аня простудилась. Накрутив на шею шарф, забравшись в постель, она подолгу переворачивала старые журналы. Сергей регулярно ходил на замеры, попутно вычерпывая воду из моторки, которую после каждого раза снова наливало до краев. Пашка спал и рубил дрова.

Как-то прилетел вертолет. Прибыло питание для рации, ящик тушенки, хлеб, почему-то вместо обычного сгущенного молока – кофе со сливками и мешок гороха.

– Слушай, там у вас на базе под дождичек ребята, наверно, не просыхают? – говорил Пашка молодому пилоту с модными усами в виде половинки бублика. – Куда мне его, сеять? – Пашка пнул мешок с горохом. – Или заместо картечи попробовать? Вы бы картошки подбросили, зверье! Или лимонов каких…

– Эх, батя… Жаль, командировки в Сингапур не ты выписываешь. Что там лимоном. Бананом бы житуху твою украсил.

Парень полез в кабину, с улыбкой оглядываясь на нескладную Пашкину фигуру.

– Да, чуть почту не забыл! – и выбросил пакет, туго перетянутый бечевкой.

Сергей помог Пашке перетащить продовольствие и питание для раций в избушку, и пока тот возился с ними, разобрал почту. Среди газет были письма от Аниных родителей. Они беспокоились о ее здоровье, скучали, звали домой. Одно письмо оказалось от Аниной подружки по техникуму – Веры Степанчиковой.

«Здравствуй, дорогая Анечка!

Ну, как вы там? Что вы там? Как течет ваша река – кисельные берега? Как ведут себя кровопийцы тайги – комары? Если не жалко, пришлите парочку на память. Ну, это я шучу!

Аня, а ты знаешь, я выхожу замуж. За кого? Ни за что не угадаешь! За Кольку Куликова. Он в последнее время совсем прохода не стал давать. Пришлось уступить. Он стал таким важным – не узнать. Устроился в гидрометеоинститут, в отдел долгосрочного прогнозирования, обещал в скором времени и меня к себе перетащить. Парень оказался с головой. Не то что твой романтик… Родители его сватают нам кооперативную квартиру.

А как у вас? Как погода? Наверно, живете как на курорте: тут тебе и река, купайся – не хочу. Тайга под боком, дыши озоном сколько влезет. Нет, что бы там ни говорили, а природа есть природа… А у нас в городе продохнуть нельзя. Сколько машин развелось, и все смердят. Надо почаще за город выезжать. Мой Колька сказал, что проблему эту он скоро решит: встал на очередь на «Жигули». Старики его обещали помочь.

Ну, вот, кажется, и все. Приезжайте в гости. Передай от меня Сережке привет. Тебя целую. Вера».

– Вот это да! И этот бродяга женится. Кто бы мог подумать? Я раньше и не замечал за ними ничего такого, – сказал Сергей, пряча письмо в конверт.

– Что ты?! Это у них давно. Только они виду не показывали.

Аня села, подоткнув под бока подушки.

– Ты знаешь, я рада за Верку.

– А я за Кольку. Верка красивая… Но как-то странно все получается: институт, квартира, машина…

– Чего тут странного?

– Ну как же? Были как все. И вдруг… Точно в кино. Что-то мне не понятно…

– Ах, что тут понимать!  – Аня зябко поежилась. – Рано или поздно – ко всем это приходит. Нормальная жизнь. Что тут такого?

– Нет, нет. Письмо странное, – продолжал Сергей… – Будто ей писать больше не о чем. Я понимаю ее чувства – она сейчас на седьмом небе. Судя по всему, ей больше в жизни ничего не надо. Можно подумать, что она и родилась для того, чтобы выйти замуж и устроиться с квартиромашиной. А тон-то какой! Ты обратила внимание? Мол, вот как у нас! Не как у вас… Еще эти комары…

– Ну, Сережа! Ты просто завидуешь.

– Я? Чему?

Аня не ответила. Откинулась на подушки и стала задумчиво рассматривать щель в потолке.

– У них одно, у нас другое. Каждый счастлив по-своему. Все зависит от того, что кому надо. Им нужен был город, и они получили его со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мы же…

– Что мы!? Что мы!? Наше последствие через крышу течет! – вдруг выкрикнула Аня и ткнула пальцем в потолок.

Сергей только сейчас заметил, что с потолка, рядом с комодом, капало в алюминиевую миску.

– Извини, Аня. Как это я не обратил внимание? Сейчас слажу на крышу и починю. Что-то там прохудилось… А ты лежи. – Он поправил одеяло у нее в ногах. – Не волнуйся. Ну его, это письмо! Треп один…

Через несколько дней погода наладилась. Темные лохматые тучи еще клубились на севере, а над гидроточкой уже вовсю светило солнце, растекаясь блестящими блестками по листьям деревьев, прыгало бликами по реке, мелькало в лужах, от которых валил пар.

Пашка впервые после ненастных дней растопил летнюю печку, и сразу запахло костром, привольем; тайга, умытая и посвежевшая, маня, заглянула в глаза.

Аня поправилась. Сергей, насидевшись и належавшись за все это время так, что бока ломило, с удовольствием обкосил траву на метеоплощадке, которая под дождем поднялась до пояса.

А потом они предприняли поход к горной вершине, что сияла над головой снегами. За все лето ее не взяли ни солнце, ни дожди. Мысль была проста и увлекательна – набить полные рюкзаки снега и принести его на метеоплощадку. Они не отдавали себе отчета в том, для чего им снег. Просто казалось, что снег в августе сам по себе – вещь замечательная. Уже в пути Аня, со свойственной ей практичностью, предложила будущий снег использовать для маленького холодильника. «У нас будут настоящие коктейли!»

Они вышли утром и надеялись к вечеру вернуться. Но, как только они вошли в пояс разнолесья, обложившего подножье горы, поняли, что за один день у них ничего не получится. Кругом располагались мощные завалы бурелома, который, чем они поднимались выше, становился гуще, темнее. Пробовали пойти в обход, но это отнимало много времени и сил. Тогда они достали еду, пообедали и отправились назад. Не обошлось без происшествий. Аня в зарослях чертова дерева расцарапала ноги, а Сергей, перебираясь через обомшелый ствол, провалился в него по пояс, и Ане стоило больших усилий извлечь его оттуда. Случай пустяковый. В другое время они бы посмеялись над ним. Но в этот раз смеяться не хотелось, более того – не хотелось даже смотреть друг на друга. Отчего-то им обоим сделалось стыдно.

Возле избушки они оглянулись на гору. Два каменных пальца, освещенных заходящим солнцем, мрачно горели, рассыпая на снегу красные отсветы, и тени их медленно спускались к обширному поясу гольцов.

На следующий день они решили сходить за грибами. Тайга встретила сыростью. Аня сразу же наткнулась на семейство подосиновиков, едва заметных из-за высокой подстилки, в которой нога проваливалась по щиколотку. А Сергей взял пару великолепных, налитых обабок. Их толстые прохладные ножки были иссечены синими стрелками – росписью палой хвои, через которую продирался гриб. Потом мелькнула цепочка больших и малых груздей с нежной, словно из ваты, опушкой по краям. Шляпки рыжиков были до краев налиты рыжей же водой, и Сергей, шутки ради, осторожно, чтобы не разлить, срезал парочку и предложил Ане выпить за удачный промысел. Аня, пригубив, в свою очередь предложила закусить ее подосиновиком.

День начинался весело, ведра быстро наполнялись, и они уже подумывали возвращаться, когда впереди, за осинником что-то мелькнуло. Они прошли по высокой густой осоке и увидели озеро. После дождей оно, видимо, поднялось. В воде колыхалась луговая трава. Казалось, только тронь, и его отсвечивающая лесной зеленью вода прольется и сомкнется с зеленью берегов. Они прошли еще немного и наткнулись на маленькую нырялку. Дальний конец ее был притоплен и почернел. С берега доски были белы, меж ними рос высокий, сильный подорожник. Слева от озера, за кучкой осинок и тополей, открылась заброшенная деревенька с заваленными крышами домов, черными, выбитыми окнами. Повсюду бурьян. Особенно его было много там, где проходила улица. Бурьян рос и на самих домах: на крышах, стенах, подоконниках. Сергея особенно поразил один куст. Махровый, серебристый от пыльцы, он расположился на козырьке колодезного сруба. К нему тянулись клочковатые листья резухи.

– Мне про эту деревню Пашка рассказывал. Бросили ее в прошлом году. Заливало, – сказал Сергей.

– Какая жалость. – Аня сняла с головы платок и накрыла им грибы.

– А ведь когда-то здесь жили. Ты представь – любили здесь… Возле этого колодца собирались. Пацаны бегали. Они… Это они, наверно, устроили нырялку. Страшен пустой дом, а такая деревня… Как будто война прошла, и все из-за реки…

– Сережа, если есть нырялка, значит, в озере купались! – воскликнула Аня.

Аня, на ходу сбрасывая с себя платье, побежала к озеру. Споткнулась, упала со смехом. Вскочила, проверила воду босой ногой.

– Сережа! А водичка – первый сорт! – крикнула она и побежала к нырялке. И вдруг он увидел, как она, выбежав в самый ее конец, с улыбкой глядя на него стала раздеваться совсем. Кипящий в листве полдень, блеск озера, посреди которого стоит она, такая, какой он ее ни разу не видел, ошеломляющая своей незащищенностью. Он, словно в лихорадке, далеко от себя бросая одежду, думал о том, чтобы успеть добежать до нее прежде, чем она бросится в воду. Побежал, не чувствуя, как полосует бедра и живот осока, и тут увидел, как она, гибко согнувшись бросилась в воду, легко и свободно скользнув в нее. Ещё мгновение – и вода взорвалась миллионами брызг. Он поймал Аню уже в воде и, с трудом удерживая скользкую как как рыба, понес на руках назад к берегу, целуя ее то в плечо, то в голову, то в грудь, не слыша ее смеха, звучащего чисто и счастливо.

Они уснули почти одновременно и проснулись от того, что сомкнувшаяся над ними трава стала медленно колыхаться, разгоняемая ветром. Тогда они снова пошли к озеру и не торопясь, бок о бок, поплыли вдоль берега. Они вышли, когда в голове стало позванивать. Вода действительно была очень теплой. Озеро только местами было Сергею с головой и его хорошо прогревало. Как-то не верилось, что здесь, рядом с рекой, от одного взгляда на которую по коже пробегал холодок, может быть такая вода.

– Как здорово! – ложась на теплые доски нырялки, сказала Аня. – Кто бы мог подумать… Ты знаешь, мне даже показалось – мы с тобой никуда не уезжали. Мы в море купаемся… дома… Прелесть, а не озеро. Как жалко, что раньше мы про него ничего не знали.

– Еще бы не жалко!

– Было бы оно немного поближе.

– Да ничего. Километров пять-шесть не больше.

– Лучше, если бы оно было поближе.

– Лучшая купальня – это ванная.

– Ну, ты скажешь тоже.

– Как хорошо, что мы нашли такое место, теперь будет повеселее. Стоило отойти от точки подальше – и находка, и какая удачная… Мы с тобой, Аня, мало ходим. Помнишь вчерашнюю вершину? Мало ходим…