Текст книги "Соленый берег"

Автор книги: Анатолий Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

– Чего тебе?

– Краска нужна.

– Какая краска? – встрепенулся Степаныч.

– Подзор же красим…

– Тьфу, черт! Одурел с жары, – сказал Степаныч и поломал прутик. – Вы, это, едите ее, что ли? Я сколько залил?

– С ведром за борт упала краска.

– Что ж ты сам не свалился? – Степаныч выматерился. – Вот, Матвеич, – Степаныч ткнул старикана в бок, – морячки-то у нас как работают. Набрали, понимаешь, сопляков.

Старикан покачал головой и вздохнул. Потом снял с головы серую кепчонку и вытер платком лысину.

«Ну, сейчас начнется, – подумал я, – начнут с двух сторон воспитывать. Обстановка для Степаныча самая подходящая». Но, к моему удивлению, Степаныч помалкивал, его приятель вдумчиво разглядывал лежащую на коленях кепчонку.

– Ну что же мне с тобой, артист, делать? – заговорил наконец Степаныч. – К кэпу снова тащить? Что мне с ним делать? – обратился он к Матвеичу, почему-то ухмыляясь и подмигивая. – Может, простить по молодости?

– Прости, Степаныч, чего уж там. Парень молодой, глупый… Чай, не обеднеете на «Маныче», – сказал Матвеич, поднимаясь. – Ну, я пошел. Значит, подождешь меня, Степаныч?

– Ага. Заходи.

Матвеич поплелся куда-то в сторону штабелей ящиков, затянутых брезентом с дождевыми лужицами в складках, а мы пошли на «Маныч».

– И много, говоришь, краски пролил? – как бы между прочим спросил Степаныч.

– Да ведро…

– Надо же. Как раз бы хватило, – сказал он, разглядывая недокрашенный подзор. – Олифы бы подлили, и хватило.

– Куда же ее много лить. Цвет бы потерялся.

– Да что цвет. – Степаныч вздохнул.

– Я после обеда докрашу.

– Ну.

– Краски давай.

– Нету краски.

– Как?

– Так. Под обрез было.

– Что же теперь делать?

– Свести бы тебя, Савельев, к кэпу. Да тебя, дурака, жалко. Он всех сейчас к празднику накачивает, психует. А тут еще ты со своей краской.

«Верно, – подумал я. – Ему только меня недоставало».

– Ты вот что, Савельев… Раз сам напортачил, сам и выкручивайся. Деньги у тебя есть?

– Есть. А зачем?

– Возьми полбанки и дуй на «Уссури». Там в боцманах корешок мой. У них должно быть.

– А дадут?

– Ну и глупый же ты, Савельев. За полбанки-то? И смотри – тихо. А то Жмакин шум поднимет, и мне из-за тебя достанется.

После обеда, прихватив с собой ведро, я сбегал в магазин. Кореша Степаныча я прождал, маясь на жаре, часа три, но он так и не появился. Где искать его – никто не знал. А вслепую кружить по порту было бесполезно. Меня с ним Степаныч не познакомил. Тогда я решил попытать счастья на «Оле». Красились они сегодня вовсю.

На «Олу» меня не пустили. Вахтенный, парень моих лет, узнав о цели визита, хмыкнул и, иронично оглядев меня, минут через пять привел рыжебородого детину в сандалиях на босу ногу.

– Ну, – глянув на ведро, сказал враждебно бородач. Я полез за бутылкой.

– Вот. С «Маныча» я. Краски надо.

– Иди, – сказал бородач.

– Подзор докрасить…

– Топай отсюда, пока я тебе ведро на голову не надел, – сказал он и пошел прочь, шлепая по палубе сандалиями.

У меня ноги будто приклеились к палубе. Стыд перед этим бородачом я проглотил, но стыд перед вахтенным, что стоял, посмеиваясь, и пялился на меня из-под козырька новенькой мичманки, куда мне его деть? Я унес его с собой. Как, оказывается, трудно спускаться по трапу, когда в спину тебе смеются.

– Чего пустой? – спросил Степаныч, когда я вернулся на «Маныч».

– Непьющий твой кореш оказался.

– Что, и у него нет?

– Нет!

Был бы Степаныч помоложе, ох и врезал бы ему.

– Тебя ищет.

– Но-но. Ты не больно-то… – Степаныч оглянулся. – Достал чтоб краску к утру.

«Пошел ты со своей краской! Что мне, больше тебя надо, – думал я, спустившись в каюту. – Ну ухлопал ведро, – ну отвечу, заплачу. Ну не дурак же – водкой хотел купить. Не краску – людей! Лучше бы мне бородач этой бутылкой по башке трахнул… Может, к Жмакину сходить, сказать ему… Ведь Степаныч пальцем не пошевелит, чтобы краски достать, а где я ее возьму? Подзор надо кончать. Пусть психует».

Несмотря на то что уже стемнело и в иллюминатор заглядывали звезды, я решил сходить к кэпу. Он холостяковал и жил, как и многие моряки, не снимая тельника, в вечном рейсе на судне.

«Из-за какой-то краски в сволочь превращаться не буду», – решил я окончательно, подходя к каюте капитана. В каюте его не оказалось.

Я вышел на палубу. Через запотевшее изнутри окно заглянул в салон. «Пассажиры» – кто втихаря в домино играет, кто журналы почитывает. Нашел я и Саню из семнадцатого. Посмеиваясь, чистит ножом ногти. В первых рядах сидели смирно. Слушали Жмакина. Наверно, лекцию о внутреннем распорядке читает.

Начал накрапывать дождь. В лучах света, бивших из бортовых иллюминаторов, «Маныч» словно галера с красными веслами. Мне стало холодно. Я спустился в каюту за штормовкой. Кольки не было. Наверно, сразу после ужина ушел на свидание с Олей. Последнее время все вечера проводит с ней. Может, любовь…

Пока был внизу, дождь прибавил, и я, чтобы не вымокнуть, устроился под брезентовым козырьком ходовой рубки. Порт, не засыпающий даже ночью, гремящий, рокочущий голосами портальных кранов, железнодорожных составов, грузовиками, замолчал, отрезанный стеной дождя. Исчез маячивший на юте и вахтенный.

Выкурив две сигареты, я решил спуститься вниз. Должно же когда-нибудь кончиться собрание? Уже на палубе меня что-то насторожило. Что за черт! Две фигуры, покружившись возле форпика, направились в мою сторону. Я присел за кнехтом. В исхлестанном дождем свете, рвущемся из окна салона, мимо меня пронеслось лицо Матвеича. Второго мне и разглядывать особенно не пришлось, по походке узнал. Степаныч. Тащили кореша бидон. Не пустой бидон тащили, потому что у Степаныча даже походка изменилась, а кореш его вообще раскорякой, будто по льду двигал. Не доходя до юта, тускло освещенного огнем гакабортного фонаря, Степаныч оторвался от бидона и сбегал посмотреть, нет ли вахтенного. Нет, вахтенный сейчас кейф ловил в красном уголке. Через минуту Степаныч вернулся, и кореша, подхватив бидон, резво потопали вниз по трапу.

«Ай да Степаныч! А я-то подумал на него сегодня – левака дал. Нет, этот дядя просто так в тенечек не сядет. Крепко с корешом дело провернули. Даже дождичек поймали. И удобно и прохладно».

Я представил себе корешей, как они на лавочке обмозговывали детали предстоящего дела. Такие уютные, спокойные старички. Посмотреть на них – слеза сладкая прошибет. До того они умилительно сидели на скамеечке, вроде за грибками настраивались. И сейчас – уморительные ребята. Разве не смешно: два обстоятельных старикана на полном серьезе тащат тяжеленный бидон, ничего не подозревая. Что же вы сперли?

Я спустился за ними на причал. Кореша, втянув головы в плечи, топали в сторону железнодорожных ворот. Сквозь их решетки можно быка протащить. Интересно, для чего их поставили? Чтобы никому не взбрело в голову вагон угнать?

Дождь наподдал еще. Крупные капли больно хлестали по лицу и прямо взрывались в лужах, вспучивая их огромными пузырями. Степаныч с Матвеичем то ли от усталости, то ли от усердия согнулись так, будто им ниже пояса врезали. Но за бидон держались крепко. Умаялись бедолаги. Самое время пожалеть.

– Степаныч, – позвал я.

Не выпуская бидона из рук, Степаныч оглянулся. Лицо мокрое, горестное, словно смятое страданием. Показалось, что он всю дорогу, пока пер бидон, плакал. Лучше бы ты не оглядывался, Степаныч!

– Ты, Славка, что ли?

– Я.

Степаныч утерся рукавом.

– Чего шляешься по ночам?

– Смотрю, куда вы с «Маныча» бидон прете.

– Ты лапшу мне на уши не вешай! Корешу вот помогаю. С «Маныча»…

– Да?! Мимо проходной?

– Ну, мало ли…

– Что сперли?

– Прикуси язык, сморчок! Ты с кем так разговариваешь?

– А это что, не с «Маныча»? – Я пнул ногой бидон, на крышке которого болтался наш ярлык. Я его сразу узнал и нагнулся, чтобы поднять крышку. Матвеич, до этого стоявший с открытым ртом, двинулся ко мне.

– Осторожно, дедушка, тут скользко.

Матвеич поглядел на Степаныча. Степаныч мялся. Я сунул палец в бидон. Краска. Шаровая.

– Ну и сволочь же ты, Степаныч!

Степаныч высморкался.

– Славка, ты, это… не подумай чего. Матвеичу вот хотел помочь. Больной человек… Дачу ему надо подновить. Сам понимаешь.

– Ворюга.

– Славка, будь человеком. Ну, чо здесь такого? Попросил человек… Понимать же надо. Слышь, Славка. Ну, чо ты как пацан? А, Славка? Ну, иди на пароход. Только молчи, слышь, не вздумай там чего…

Степаныч ходил вокруг бидона, заглядывал мне в глаза и канючил, канючил… До чего же это противно, когда вот так неожиданно наступишь на такую гадину – и лезет вонь в глаза, уши, в душу просовывается, кажешься сам себе гадким. «Зачем? Зачем мне все это? Черт дернул… Сидел бы себе в каюте. Может, уйти, ну их к черту, не то сам же в этой краске вымажешься, всю жизнь потом не отмоешь», – подумал я, глядя в запавшие, темные глаза боцмана. Но тут мне вспомнился бородач с «Олы» и тот вахтенный, сам пацан, а посмеялся надо мной, как моряк над самым последним бичом… Мне вспомнился Колька, наш разговор на палубе, его слова, засевшие занозами в душе, и у меня все дернулось, повернулось решительно и остро: я увидел облупленный, незаконченный подзор «Маныча», будто заплата на моей совести из-за минутного малодушия, трусости… «Нет, Степаныч, мы с тобой не договоримся. Принимай эту ночку, этот бидон на себя. Не отдам я тебе краску!»

– Вот что, тащите бидон назад.

– Славка!

Я повернулся и пошел на «Маныч».

– Гаденыш! – услышал я сдавленный шепот Матвеича.

– Не заложит! – почему-то веско бросил мне в спину Степаныч.

Его голос почему-то мне не понравился. Откуда у него такая уверенность? «Не заложит». Ишь ты, ворюга, все-то он знает. Закладывать их я, конечно, не собирался, достаточно и того, чтобы краску вернули. Но ночь-другую вам бы поволноваться за свои делишки не мешало.

Когда я вернулся, Колька был дома и в одной майке и трусах наглаживал брюки. Назавтра у нас был выход в городской парк. Посмотрев на меня, он улыбнулся.

– Ты что, нырял за своей краской?

– Нет…

– Чего мокрый?

– Краску искал.

– Ну и как?

– Порядок.

Застудили меня кореша основательно. Лежа в постели, я долго не мог согреться. И только когда прокрутил в памяти события этого дня, остановился на его заключительной сцене, стало вроде теплее. «Может, рассказать все Кольке, – думал я. – Все же такая история… Да, неудобно. Сексотов я со школы ненавидел. Но тут не простое ЧП – воровство на «Маныче», и, судя по тому, как держался Степаныч, оно не в первый раз. Кому же об этом рассказать, как не ему. Работаем вместе, живем. До дружбы у нас с ним далеко. Не то чтобы он мне не нравился. Наоборот, побольше бы таких, как Колька. Но здесь, на «Маныче», меня что-то не очень тянуло на откровенности, даже с такими близкими ребятами, как Колька. Мне все кажется, что здесь все не настоящее, как не настоящий пароход. Люди временные, по воле случая оказались вместе, и дела также временные, случайные. Кому это все надо? Никому. Вот приедет Юрка, тогда все пойдет по-новому. А сейчас – чего душу каждому открывать? Для смеха разве.

Почему-то стало стыдно от самой мысли, что кто-то узнает, какой же я, что у меня за душа, о чем я думаю. Нет, этого никто не узнает, потому что никому, кроме Юрки, это не интересно, да и не нужно. Что же касается меня самого, то я знаю себя. Я нормальный человек. Вот ворюг поймал. Хороший поступок совершил. Не дал им краски? Нет. А то обдирают «Маныч»; что только можно вытащить, то, наверно, и тащат. Что значит бросовый пароход, никому не нужен. Да и глаза, присмотра за ним настоящего нет. Жмакину все до фени. Неужели старики все такие? Раз прошла жизнь, значит, пропади все пропадом? А как же совесть, честь?.. А может, прийти утром и сказать Жмакину все в глаза про Степаныча? Ну да, скажи! Степаныч-то у него в дружках. Так он мне и поверит. Да что там! Может, они заодно с ним. Да, конечно заодно. Что он, слепой – ничего не видит? Ему ничего не стоит меня с «Маныча» турнуть. Жди тогда Юрку среди бичей, что трутся в порту в ожидании попутного ветра. Не надо никому говорить, и Кольке не надо».

Последние капли краски сорвались с валика и растаяли в стеклянной воде.

– Шабаш, – сказал я.

– Да, ничего поработали, – отозвался Колька, – можно и перекурить.

– И в душ…

– Рано.

– А что еще?

– «Манычу» буквы поправить надо.

Полуметровые буквы, из которых складывалось название парохода, раньше незаметные, сейчас на фоне свеженькой краски портили всю картину.

– Белилами нужно пройтись, – сказал Колька.

– Да ладно. Потом.

– Когда потом? – спокойно спросил Колька, разминая пальцами беломорину. – Когда беседки снимем? Все равно придется красить.

– Никто нас не просил…

– Ишь ты! Просить тебя надо. С каких это пор ты стал таким гордым?

– С каких это пор ты стал таким важным?

– С тех самых. – Колька отвернулся.

Мне стало тревожно. Неужели Колька о чем-то догадывается? Ну откуда ему знать? Просто опять, наверно, со своей Олей отношения выясняет. В такие моменты он не в духе, и от него можно всего ожидать.

– Ладно, – сказал я, – кури. Не задохнись только.

На этот раз я Степаныча нашел сразу. Он стоял со Жмакиным, который, задрав голову, разглядывал лобовую надстройку. Судя по его довольной ухмылке и по тому, как он разговаривал с боцманом, мягко шевеля тяжелыми подушками щек, работа Власова и Носонова ему нравилась. Увидев меня, Жмакин спросил:

– Ты чего, Славка?

– Я к боцману. Белил немного нужно. Название «Манычу» подновить.

– А что, Степаныч, как молодежь наша справляется? – спросил Жмакин.

Боцман беспокойно завозился и, не сводя с меня глаз, как будто на лбу что-то страшное увидел:

– Да ничего работают. Справляются.

– Ну хорошо, ты их совсем к палубе припиши. Вчера номерную оформили. Пусть теперь при тебе будут.

– Спасибо, Егор Иванович!

– Ладно. Не за что.

Я разулыбался как дурак, забыл даже, что Степаныч рядом.

– Поздравляю, – сказал сипло Степаныч, когда Жмакин отошел, – с тебя причитается.

– Да? Это с тебя причитается.

– Чего?

– Белил давай.

– Ну-ну… Дам. Ты, это, – боцман оглянулся, – ты забудь вчерашнее. Мозгами раскинь, работать вместе… Вишь, вон в карьеру пошел. Тебе сейчас не с руки шуметь. Да и лучше, когда со мной по-дружески жить. Ты меня не трогай, а я уж тебя не обсчитаю.

Я из-за этого Степаныча злостью будто пеплом обсыпаюсь. До чего ворюга занудный. Будто на базаре со мной красноперку торгует.

– Белил давай. Некогда мне тут с тобой разговорами заниматься.

– Ох, Славка, не ершись. Колючки-то посбивать можно. Повидал я таких…

Через полчаса мы с Колькой были в душе. И под горячими нитками воды, с треском бившими по телу, порадовались за подзор, за «Маныч», за наконец-то законный второй класс, за то, что мы теперь настоящие матросы.

Вечером, когда с летней площадки Дома офицеров флота ударил духовой оркестр и разом ожил и зашевелился народ в парке, мы с Колькой сошли на берег.

 
Моряк вразвалочку
Сошел на берег,
Как будто он открыл
Пятьсот Америк…
 

Примерно так мы и выглядели, хотя до наших Америк нам еще было далеко. Колька начал высматривать свою Олю, а я торчал рядом. Прошло уже больше получаса, а Оли все не было. Мне показалось, Колька выше ростом стал – шею все тянул, выглядывая свою любовь. Отведали мороженого, – выпили по стакану газировки – развлекались как могли. Она подошла стремительно, и не с той стороны, откуда ждали; и с ней подружка.

– Привет!

– Привет!

– Давно стоите?

– Да, – сказал Колька, – как на вахте.

– Ну молодец. – Оля от удовольствия покраснела и искоса взглянула на подружку. Мол, знай наших.

– Ты друга-то моего познакомь с девушкой.

– Клава.

– Слава.

Знакомство у нас получилось лягушачьим, точно проквакали друг другу. Но Клава, видимо, не обратила на это внимания, рылась в сумочке, зыркала по сторонам. Наверняка не заметила, что ее с кем-то познакомили. Ей было не до меня.

У входа на танцплощадку – изломанная нетерпеливая очередь. Теснота такая, что, кажется, народ не танцует, а переминается с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. Наши девушки раскраснелись и как зачарованные уставились на эту картину. Клава наконец нашла в сумочке то, что искала – расческу, и стала нервно прихорашиваться. Волосы у нее длинные, ленивой, плавной волной падают на плечи.

Скучно стоять в очереди. Рядом крутилось колесо обозрения.

– Может, покатаемся, – предложил я Клаве.

– Ну, ты как ребенок.

– Почему?

Не отвечая, она припала к решетке, ограждающей танцплощадку, и крикнула:

– Саня!

Из толпы танцующих выдернулся какой-то тип в курточке и помахал ей рукой. Я узнал его. Это был Саня из семнадцатой.

– Привет, Клавчик! Кого это ты подцепила?

Клава засмеялась, будто, ее пощекотали, развела руками: мол, откуда мне знать, Саня.

Он шел к нам, будто шел по колено в воде, тяжело, лениво.

– А, так это наш мальчик! – сказал он, улыбаясь. – На танцы потянуло, на девочек. Каков моряк, – добавил он с издевкой и подмигнул Клаве. Та хихикнула, не сводя с Сани счастливых глаз.

– Ты знаешь, Клавка, твой моряк плавает по каютам турбоэлектрохода «Маныч» – это где бичи наши отираются.

Клава захохотала, вольно открыв большой рот, не отрывая глаз от Сани, будто меня не было. Саня с ней шутил – она ему смеялась.

– Последний раз, если не ошибаюсь, этот парень мерил носом глубину в моей каюте. За окурками нырял, вроде того… А может, наш мальчик за заграничными шмутками плавал?

У Клавы от смеха начало что-то взрываться в груди. Проходящие парочки смотрели на нее с испугом.

– Что тебе нужно? – сказал я Сане. – Скажи, что тебе нужно?

– Мне что-то нужно? – удивился Саня. – Клавка, что мне от него нужно?

Клавка, уткнувшись лицом в сумочку, тряслась.

Саня вдруг сделал скучающее лицо, положил Клаве на плечо руку и сказал:

– А вообще-то, мне от тебя кое-что нужно.

– Ну?

– Мальчик, тебя действительно еще учить да учить… Разве серьезные дела при народе проворачивают? Удалиться необходимо.

Я оглянулся. Колька с Олей сидели в стороне на скамеечке и, не поднимая головы, о чем-то шушукались.

– Кореша своего не буди. Без него управимся.

Я вдруг заметил у него на правой руке перстень с крупным красным камнем, в котором вспыхивали и тотчас гасли мгновенные огоньки, от которых вдруг стало больно глазам, и я их на мгновение прикрыл. Весь жар и бешенство, что собралось в голове за эти несколько минут, как появился Саня, провалились вниз, растаяли, язык стал сух и горяч. Мне стало страшно. Я почувствовал, как непроизвольно меняется выражение моего лица. Что-то жалкое и беспомощное выдавило на нем лихорадочно застучавшее сердце, в памяти осколком мелькнуло событие детства, когда я звал на помощь Юрку. Я понял, что и сейчас мысленно шепчу его имя. И больно и стыдно. Я знаю, он уже не прибежит, как тогда, и страх мой хватается за самое последнее, что осталось, – за память.

– Клавка, чем это ты морячка нашего приворожила? Никак боится расстаться с тобой?

– Пойдем, – сказал я и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке.

– Вот это разговор. – Саня медленно закурил и, роняя искры с сигареты, двинулся к выходу из парка. Миновав ворота, он нырнул в скверик, вычернивший подступы к ярко освещенной границе танцплощадки, и остановился под тяжелым развесистым вязом, макушка которого незаметно сливалась с черным, клокочущим на ветру небом из черных туч и черных листьев. Неподалеку, на тускло отсвечивающей скамеечке, звеня стаканами и матерясь, двое кончали бутылку.

– Что ж ты, парень, боцмана своего обижаешь?

– Ты у него за адвоката?

– Считай, что так.

– Твоего Степаныча в шею нужно гнать с «Маныча».

– Да что вы говорите?

– А еще лучше, если бы он сам ушел. Таким, как он, только в тюряге жить.

– Так-так, и с кем ты поделился своими драгоценными мыслями?

– Ни с кем я не делился. А вот если он завтра не уйдет, то пожалеет.

Блеснул перстень. Мне показалось – искорка с сигареты слетела. И тут же моя голова будто оторвалась от тела и я оказался на земле. Не поднимаясь; в таких делах это дохлый номер, я лягнул его, целя в лодыжку. Было темно, и я не попал, так, задел слегка. Но мой выпад заставил Саню, который уже было занес ногу надо мной, отпрыгнуть. Я вскочил и кинулся на него. Саня отступил, и я на какое-то мгновение упустил его из виду, а когда заметил его лицо – не лицо, а вроде носовым платком махнули, – в это время будто кипятку мне на живот плеснули. Я снова брыкнулся на землю и уже ничего не соображал от боли. Через минуту-две, когда в глазах пропали разноцветные огоньки, я снова увидел Саню. Он стоял спокойно – хотя бы дыханье сбилось – и прикуривал новую сигарету.

– Ну, как? – спросил он, затягиваясь.

Я не мог говорить.

– Если вякнешь кому-нибудь про Степаныча, всю жизнь у меня будешь на аптеку лаять.

– Пошел ты…

Саня отбросил сигарету и шагнул ко мне. Но тут алкаши, которые все это время не обращали на нас никакого внимания, вдруг начали материться громче, схватили друг друга за грудки, по асфальту зазвенел стакан, и Саня остановился. А когда я поднялся и сел, прислонившись спиной к вязу, его уже не было.

Из парка глухо бил барабан, звякали и скрежетали тарелки. В темноте какая-то девчушка смеялась; так открыто и чисто, что ей не хватало воздуха. Одного алкаша на скамейке уже не было, а тот, что остался, осторожно держал голову руками и тихо плакал. И я тоже чуть не заплакал. Нет, не от боли, не от унижения, которое, наверно, испытывает битый. В меня вдруг ворвалась мысль, что я, Славка Савельев, ничего не значу на этой земле. Я, которого так любит Юрка, для которого я самая большая радость и гордость, – здесь. Я часто видел драки, взрослые валялись в грязи, кто и в крови, и я помню, как на них смотрели прохожие. Я понял тогда, что в представлении большинства хороший человек не может валяться в грязи, и если он оказался в канаве – он нехороший человек. Может, они в чем-то правы: действительно, настоящему человеку место не в канаве, а на самом видном и красивом месте земли. Иначе и быть не может. Все мы, начиная от самого последнего и разнесчастного подонка и кончая самым счастливым, у которого для полноты счастья не хватает разве что нимба над головой. – все мы были рождены от одной доброй матери, вымывшей нас в одной чистой воде. Благодарю тебя, ночь, вяз мой, за то, что листья твои чернее ночи, чернее злобы и моего унижения. Благодарю за то, что никому меня не видно… Я, маленький и большой, пробегающий жизнь и ползущий по ней, заплаканный и веселый, пришедший жить на эту землю, открыть ее своими глазами и спрятать самое дорогое в сердце, и вдруг – я под этим деревом. И ничего не изменилось на земле, и – никто ничего не понял, и даже у самого чуткого гитариста из оркестра не дрогнула струна. Почему? Что случилось? Что-то страшное ворвалось в меня. Степаныч? Саня?. Да-да! Там, в сердце, где я привычно и радостно встречал Юрку, я вот сейчас увидел их. Они вошли в меня как глоток горькой морской воды. И хочешь, но как выплюнешь? Они встали рядом с Юркой со своими тайнами, законами, ворвались с серыми, тяжелыми глазами и остановились. И это дерево, под которым я сегодня… Неужели завтра я его увижу их глазами и в мой голос ворвутся их имена? Да, так будет! Я промолчал, струсил… Впрочем, это одно и то же, тишина всегда труслива. Я стану таким же, как Саня, Степаныч. И Колька и Власов уйдут от меня, как только увидят это во мне. Нет. Я не хочу! У меня все болит внутри и, наверно, еще долго будет болеть, но я не хочу! Трус! Дрянь такая!

Во рту – будто соленый огурец проглотил. Кровь. Только сейчас я ее почувствовал. Все время, пока сидел, она текла из разбитых десен и капала на рубашку. Я достал носовой платок и приложил его ко рту. Платок почернел. Кровь. Я отсосал ее и сплюнул. Ладно. Посмотрим. Сейчас я поднимусь, я найду тебя, Саня, и набью тебе морду. И ты первый узнаешь, трус я или нет, и ты первый узнаешь, какая она, война с такой сволочью, как ты. Я тебя буду бить не от унижения и не от боли, а потому, что ты гад.

Их невозможно не замечать. Невозможно обойти стороной. Все равно кто-нибудь встанет на пути твоем. А если ты и дальше будешь жить словно с замороженными глазами, то вся грязь, которую ты старался не замечать, врастет в тебя, как раковая опухоль, и будет жить в тебе тобой, а ты будешь жить ею.

Из ворот парка выплывали последние парочки и пропадали во тьме. Сторож, молодой парень, видно из студентов, нетерпеливо посматривал на часы, двигал створками ворот, разносившими по скверу звуки ржавых петель – заключительную мелодию этого вечера. Когда последняя парочка покинула танцплощадку, он повесил на ворота замок и ушел. Я, пошатываясь, двинулся вниз, к «Манычу». Поворачивая за угол старой каменной кладки, которая ограждала парк со стороны моря, я нос к носу столкнулся с Колькой.

– А я тебя ищу, – сказал он, растерянно оглядывая меня. – Сейчас встретил ребят с «Амгуэмы», сказали, что тебя какой-то парень увел… Как он уделал тебя! За что?

– Потом, Колька…

Когда мы добрались до «Маныча», я сказал:

– Пойду помоюсь.

– Может, тебе помочь?

– Что ты, Колька. Ложись спать.

В коридоре было темно и пусто. Хорошо. Не очень приятно на глазах у людей разгуливать с побитой мордой. В туалете я смыл с лица и шеи кровь, отстирал воротник рубахи, причесался и пошел в семнадцатую. Постучался. Мне не открывали, хотя я слышал за дверью возню и голоса. Саню слышал! Тогда я толкнул дверь. Она открылась сама – даже не запер. За столиком, на раскиданной кровати, в красном свете ночника сидели Саня и Клава. Когда я вошел, они только опрокинули по рюмочке. Клава, увидев меня, прыснула, стыдливо уткнувшись в Санино плечо. Саня, я заметил, растерялся. Потом криво улыбнулся и протянул:

– Никак опохмелиться захотелось?

Не ожидал Саня, что я его ударю. Он повалился на кровать, цепляясь рукой за шнур проводки. Свет погас, зазвенело стекло плафона. Дико вскрикнула Клава. И я испугался. В темноте, матерясь, возился Саня, билась о перегородку в поисках выхода Клава, а я стоял как в воду опущенный и не знал, что делать. Потом, решив, что с меня довольно этого концерта, я ощупью направился к двери. И тут меня схватил Саня. Я наступил на свалившуюся со столика бутылку, нога у меня поехала. Мы грохнулись на пол.

Здоровый все-таки Саня. В темной, узкой, как щелка, каюте, где двоим разойтись трудно, не то чтоб валяться, он ухитрился все же взгромоздиться на меня и вслепую гвоздил кулаками, так что переборки трещали, когда он мазал. Но все равно, раза два он все-таки подцепил меня и с треском, царапая живот ногтями, порвал рубашку. А потом я услышал крики в коридоре, и в каюту ворвался свет. И словно тени, сначала зыбкие и невесомые, появились Колька, Власов и почему-то Степаныч, хотя он обычно уходил на ночь домой.

– Вот, – испуганно поворачиваясь и показывая на меня, сказал Степаныч, – опять расхулиганился.

– Что – опять! – заорал Жмакин. – Что тут у вас за кошачий праздник!? Славка, что ты здесь делаешь!?

– Тогда обругал ребят по-всякому, теперь драку затеял, – всунулся Степаныч.

– Ну!? – Жмакин прислонился к переборке. Насупившийся Власов поддержал его. – Славка, я тебя спишу!!

– Не орите на меня, Егор Иванович. Я и сам уйду. Подраться мне захотелось? Нет. Морду вот этому гаду мне захотелось набить, чтоб в зеркале себя не узнал… А вот этому – дружку вашему, тоже надо морду набить, жалко – старый…

Степаныч шарахнулся от меня. Но куда здесь. Не удержавшись на ногах, он плюхнулся на кровать, зацепив Саню, и тот угрюмо, не поднимая головы, ткнул его локтем в бок. Степаныч шумно задышал.

– Та-а-а-к, – протянул, прищурившись, Жмакин. – А ну-ка, марш ко мне в каюту. Оба. Ты, ты и – Степаныч, – добавил он, заметив, что боцман засуетился, намереваясь помочь подняться Сане. – Ты лежи, – сказал Жмакин Сане, – завтра с тобой поговорю. Барышню на берег.

У капитанской каюты меня догнал Степаныч.

– Ну смотри, Савельев. Уговор наш не забывай, – прошипел он мне в спину.

Ой Степаныч! Ну почему в моей жизни такая историческая несправедливость? Ну почему тебе, гаду, пятьдесят, а не двадцать?

Степаныч первый, деликатно постучав и выждав ответное «Да!», открыл дверь.

– Меня-то что вызвал, Егор? – спросил с каким-то вызовом Степаныч, свободно усаживаясь на стул.

– Ну, рассказывай, Савельев, что там у тебя произошло, – сказал Жмакин, гася папиросу, и как-то по-особенному посмотрел на Степаныча. Степаныч, криво улыбнувшись, потянулся через стол за жмакинским «Беломором». Жмакин пододвинул к нему пачку. У меня все оборвалось внутри. «Да он же все знает! Да они уже обо всем договорились! Вон почему нам с Колькой классность дали. Чтоб помалкивали. Плох тот кэп, у которого боцман ворует. А сейчас завел сюда комедию ломать. Эх, Егор Иванович!» Мне захотелось встать и уйти, таким большим дураком я себе показался, смешным дураком.

– Не буду я вам ничего рассказывать.

– Это почему же, – как будто удивился Жмакин и вопросительно взглянул на Степаныча. Тот развел руками.

Я вдруг увидел одинокий в пустом океане Юркин пароход. Страшное, огромное, в полнеба солнце, сжигая белые облака, летело ему навстречу. И вот уже мачты словно облились кровью, задымились… а Юрка ничего не подозревает, сидит в наушниках, пытаясь услышать меня, что я ему кричу, что я ему кричу!

– Чего же ты молчишь? – донеслось до меня.

– Чего говорить? – пробормотал я бессознательно, еще находясь во власти увиденной картины, прислушиваясь, как затихает, улетая, мой голос. Мне стало тяжело стоять, и я плюхнулся на стул. – Чего же вам сказать, – повторил я, уже глядя на Жмакина, – нечего мне говорить.

Тут в дверь постучали, и в каюту вошел Колька.

– Извините, Егор Иванович, я тут за дверью… – Колька вздохнул. – Я за дверью ждал, слышал, как этот… изворачивается. – Он с неприязнью посмотрел на меня. – Противно стало, Егор Иванович… В одной каюте спим… трус последний.

– Что, что такое? – спросил Жмакин.

– Да из-за краски все началось. Я тогда все понял. Думал, он мне, как другу, все расскажет. Думал, он друг мне, сам все поймет. А Славка струсил.

– Ну-ка, давай по порядку.

Что же такое произошло? Что это за история, которую рассказывает Колька? Не могло так быть. Не могло этого случиться со мной! Нет, все правда. Степаныч скрипел стулом, насупившись; молча сопел Жмакин. Все глядели на меня, и было так больно, будто они лупили меня по чем попало, а у меня и руки не поднимались, чтобы закрыться.

– Так, – услышал я. Это Колька наконец замолчал и вступил Жмакин. – Иди, Еременко, отдыхай. Ты тоже иди, – сказал он Степанычу, – через полчаса зайдешь.

Мы остались вдвоем. Минут десять Жмакин расхаживал по каюте, приминая ворс красной дорожки, так что на ней скоро образовалась тропинка. Папироса временами у него гасла, и он подходил к столу, сбрасывая пепел в широкую пластину гребешка, прикуривал и направлялся в дальний угол, где от его приближения начинала шевелиться зеленая занавеска на иллюминаторе.