Текст книги "Соленый берег"

Автор книги: Анатолий Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

– Да, говорят, гриппует, может, в аптеку надо, – отозвался Власов.

– Без спирта не возвращайся, – крикнул мне в спину Носонов.

Жмакин сидел на диване с намотанным на шею толстым шарфом и листал одну из книг, рассыпанных на столе. Впервые вижу его в очках. Не знаю, может, очки, а может, болезнь подействовала на его лицо, но я его никогда не видел таким старым. Увидев меня, он сильно закашлял и стал собирать книги, складывая их в стопку. Потом вытер платком лоб и сказал сипло, тронув рукой грудь:

– Ишь, книг сколько накопил, а прочитать как-то не получилось.

– Неинтересные? – спросил я.

– Да нет, – сказал он, берясь за папиросы, – интересные… Да как-то все… – Он снова закашлял.

– Вы заболели…

– Да вот… Есть немного… Книги про войну на море, – сказал он, беря одну из них. – Нашел и про наш «Маныч», геройский старик, не лапоть какой-нибудь. Товарищ мой давний написал, служили вместе, вчера прислал. Хорошая книга… как о хорошем человеке…

Жмакин, с минуту полистав книгу, закрыл ее и вдруг сказал:

– Я тут, Славка, в пароходство звонил только что. Про «Амгуэму» спрашивал… Из диспетчерской сообщили: до весны оставили в море, в другой район промысла пошла… Такие, брат, дела.

– Это как, до весны? – спросил я растерянно.

– Да как… Наверно, план не потянули. Это бывает.

«Как же так? – пронеслось у меня в голове. – Ведь Юрка обещал, я ждал… Почему?! Так не бывает!» – хотелось крикнуть мне. Почему-то мне вдруг стало не по себе от прямого взгляда Жмакина. В голове крутились какие-то слова: хотелось возразить что-то капитану, даже сказать что-нибудь нехорошее, злое, будто не рыбный план, а Жмакин, что стоит передо мной, виноват в том, что я услышал.

– Из диспетчерской сообщили… – тупо повторил я, оглядываясь на дверь.

– Ага, оттуда, – как-то по-детски, просто ответил Жмакин.

– Может, судно перепутали?..

– Нет, Славка, такие вещи не путают. – Жмакин тяжело поднялся с дивана и стал, покашливая, расставлять книги на полке. – Ишь, сколько пыли накопилось, – пробормотал он, тронув рукой верх полки. Потом вернулся на свое место и спросил: – Ну, как на вахте, штормит?

– Что? – не понял я.

– Холодно, говорю, ветер…

– Да ничего…

– «Маныч»-то под ватерлинию льдом оброс, осел слегка. Не чуешь? – сказал он, поднимаясь и выглядывая в иллюминатор.

Я пожал плечами.

– Осел, осел… да-да. – Он расправил скатерть на столе, глянул на меня и каким-то притихшим вдруг голосом сказал: – Тут «Целиноград» на днях в море уходит, нужен матрос. Ты как думаешь?..

Предрассветная тишина, осевшая на ветвях молчаливых деревьев, скопившаяся за ночь в черных ущельях кварталов, вдруг взорвется бешеными, гулкими ударами просыпающегося города. Ворвется в его маленькие и большие улицы резкий ветер, и на выходе к морю, огибая угол последнего дома, он весело и яростно жестоко шелестнет по кирпичной стене своим морозным крылом – и в море, еще сонное и неподвижное, как городская площадь. И сразу оно зашевелится, пробуя крепость берегов первой мягкой волной, мгновенье – и уже полетели белые барашки, особенно высоко и грозно заходя в сторону горизонта, где ждет меня мой пароход, изо всех сил держась на якорях… Пришел мой час, и я услышу смех и плач тех, кто остался на берегу; и взлетит высоко над городом голос моего парохода. И какой бы тревогой ни исходило сердце на пороге неизвестною, я знаю теперь, этот голос будет чистым и радостным.

Придет это утро после моей последней вахты на «Маныче», когда город разогнет натруженную дневными делами спину, и сразу станут слышны голоса людей на противоположной стороне улицы, смех какой-нибудь девчушки с последнего этажа высотного дома. Шорох почерневшей, сожженной туманами и холодами листвы в городском парке, заглушит урчанье одинокой машины, карабкающейся по крутой дороге на сопку. Солнце, дотронувшись до первой, самой высокой сопки, начнет сбрасывать с крыш домов, с мачт и портальных кранов длинные шершавые тени, которые помчатся по улицам черными стрелами, распугивая голубей. И покажется – город замирает, замирает… Нет, это невозможно, чтобы тысячи людей: галдящих, ругающихся плачущих, смеющихся, в трамвае ли, на палубе судна, дома за столом, увидев, как наше солнце постепенно тонет в море, в далеких от родных и близких нашему сердцу мест, не вздрогнули бы и не притихли хотя бы на мгновенье. Вот это мгновенье – прощанье с самим собой, с тем, кем ты был сегодня.

Вольные люди
(Повесть)

Кто-то захватил с собой пару бутылок, пузатых, огромных, как футбольный мяч, их тут же пустили по рукам. Шумели, выкрикивали что-то, стараясь перекрыть гомонящую толпу у поезда. Целовались, начинали какие-то песни.

Быстро темнело. Замелькали огоньки сигарет. Засветились окна вагонов, через минуту и вокзал ощетинился огнями, и стали видны волны тумана, катившие со стороны моря.

…Огни, огни. Сначала спокойные, большие, они, как бы не желая расстаться с поездом, растягивались, заглядывая в купе, – потом побежали, замельтешили, сливаясь в одну линию, потом, будто выстрелили из ракеты, уж где-то далеко вспыхнули напоследок и пропали.

Сергей проснулся рано. Окно только-только приняло густой, дымчатый рассвет, не пропуская его, однако, в купе. В проеме свистел ветер, раскачивая отсыревшие за ночь занавески. Было прохладно. Сергей взял свое одеяло и, осторожно, чтобы не разбудить, накрыл им жену, а на себя натянул свитер. После вчерашних проводов в голове сильно шумело, однако он не мог удержаться от улыбки, припомнив подробности последнего вечера, проведенного с товарищами по техникуму, подробности проводов. Впрочем, проводы начались не вчера, а неделю назад, сразу же после защиты диплома. Сначала было распределение на Савеловскую гидроточку, потом защита дипломов и, наконец, свадьба, к которой готовились давно, исподволь, планируя ее на первые дни после защиты, и вот проводы… Все сошлось в одну промелькнувшую словно день неделю.

Сергею захотелось пить, но на столике ничего не оказалось. Стоял откуда-то взявшийся граненый стакан, и из него выглядывали две вялые ромашки, сбросившие на стол половину лепестков. Две ромашки из тех букетов, что пронеслись за эти дни. «Цветы к пробуждению… И это здорово! – подумал Сергей, нюхая ромашки из стакана. – И все здорово! И то, что конец учебе, и свадьба, и проводы… и то, что в этом купе, и едем к черту на кулички, и шум в голове».

За окном светало. Бешено мчавшийся поезд врывался в темные распадки с хмуро нависшими над магистралью дубами, вязами, осинками, летел равниной, обвевая пыльными ветрами просыпающиеся травы. На поворотах, в выемках, снова темнело, ночь не сдавалась. Но вот новая полянка, новая равнина – и от нее летят клочья тумана, быстро истаивающие на просторной луговине. И это уже был рассвет, в который ворвался поезд, радостно вспыхнув на первом солнце всеми своими окнами.

Начиналась тайга. Темная, она летела рядом, словно высокий берег реки. Потом рывком уходила в сторону, открывая какой-нибудь полустанок – кучу блеклых, до крыш закрытых огородами, сонных домишек, подвесившихся на неподвижных веревках дыма в темном, уснувшем за макушками кедрача небе; озерцо, до краев налитое талой водой, окруженное растрепанной осокой с кочерыжками кочек, кое-где тронутых палом, между которыми неторопливо, по-свойски, в странной близости от грохочущего поезда оправляли перышки грудастые кряквы. Потом снова равнина, смятые от собственной тяжести травы, островки разнолесья, окруженные жнивьем, чем дальше, тем они случайней, мимолетней.

А потом навалилась сплошная тайга, и в купе сразу потемнело. Нет уже ни облаков, ни солнца, и небо закрылось, будто летишь уже в каком-то безмерном зеленом облаке, не отличишь дерева от дерева – все в тугом клубке. Сердце непроизвольно сжимается, рука сама собой тянется забросить эту картину занавесками, в памяти мелькают какие-то страшные воспоминания, из детства ли, из прочитанного: умирающие от голода путники, черные ямы, хрип зверя… Жутко, стыдно, смешно. Сколько вечеров провели они с Аней, прохаживаясь по аллеям городского парка, где не встретишь скамейки, которая бы уже не была занята, темного скверика, откуда бы не летел шепот. Может, тогда-то и родилась у них мечта уехать так далеко, чтобы им никто не мешал, не подглядывал. А с какой завистью они смотрели на студенческие поезда, каждый год уходившие из города на великие комсомольские стройки. В громе оркестров всякий раз им передавалась взволнованность пассажиров, добровольно покидающих привычные, насиженные места, как будто это они в поезде, в этом окне, и это им машут цветами однокурсники, так и не решившие броситься в неизвестное. А потом, когда поезд отходил, не глядя друг на друга, шли назад, испытывая в душе одну и ту же неловкость от резкой смены тех чувств, которыми минуту назад билась грудь тем, чем снова приходилось жить. Утешало только одно – рано или поздно они закончат учебу, они гидрологи, и там, куда улетел поезд, найдется река и для них, река, еще не видевшая человека.

И вот их мечта сбылась. У них есть свой поезд, пришла и тайга, не с картинки, не с книжки. Как-то встретит она?

В отличие от Ани, всю жизнь прожившей в одном городе, Сергей вырос в деревне, в озерном ханкайском краю, где редки куртинки забитого ветрами дубняка, которые в высокую траву чуть ли не с верхом закрывало, да чахлая лоза, годная разве на веники, пыльные тополя по-над улицей. Все родное, близкое, осевшее в нем, ставшее привычным, незаметным. Ему постоянно хотелось чего-то необычного, такого, чего еще не бывало, чего можно было бы испугаться и хотелось испытать – испугаюсь ли? Последний раз заезжал домой полгода назад. Порадовался, что все осталось таким, каким увез навсегда в своей памяти. Все те же колки за околицей, с самого утра взлохмаченные ветерком, налитые вечерней сыростью тополя у крыльца, чуть слышно шуршащие растворившейся во тьме листвой. Волнующая музыка деревенской глуши, понятная только тому, кто на ней воспитан: полночный брех собаки, шумные вздохи коровы из сарая, треск и шипенье поленьев в печке, и близкое этой музыке стрекотанье цикад в облитых солнцем травах, надрывный крик петуха, и каждой ночью таинственный скрип за окном, и тугой стук сердца… Как заметно медлительна стала в разговорах мама, как рассыпались и потемнели морщинки на ее лице, а глаза стали совсем серыми.

Они так торопились поскорее увидеть свою реку, окунуться в новую жизнь, что он как-то забыл про свое село. Особенно приятна для него сейчас решимость Ани, которая, несмотря на уговоры родителей подыскать место поближе к дому, не отступила ни на шаг от их общего плана. Ему пришлось пустить в ход все свое красноречие, чтобы родители поверили: с ним Аня не пропадет, даже если бы они оказались на необитаемом острове.

Выбор места работы был не случаен. Гидроточка находилась на реке Альме, на которой в прошлом году Сергей проходил недельную практику, «забросившись» на нее вертолетом. Эта практика запомнилась ему на всю жизнь. В Альме он тонул.

Только что прошли сильные дожди, река неслась почти вровень с берегами, обычно очень обрывистыми, высокими. Удивляли тропинки, выбитые в траве, что петляли вдоль берега. Некоторые из них просто обрывались у самой воды. По одной из таких тропок он шел в тот день.

И вдруг он почувствовал, как земля под ним качнулась и медленно пошла вниз, в воду. Он ничего не понял. Мимо пролетел жирный, холодный береговой срез. Он машинально ухватился за зеленую кромку, повисел какое-то мгновение, руки сорвались, и он упал в воду, которая еще бурлила и пенилась, только что приняв массив подмытого берега, на котором он стоял.

Обезумев от страха, от ощущения какой-то страшной силы, которая тянула его вниз, дико и пронзительно выл. Его несло с такой быстротой, что ничего не было видно перед собой. Все крутилось, мешалось. Иногда его прибивало к берегу, он инстинктивно хватался за что-то, но глубина была большая, земля рвалась с рук. Сердце уже обдало холодом, в голове стало тихо, свободно. Его уже накрывало водой, и он уже не сопротивлялся, так покойней, так лучше. И вдруг на какой-то миг что-то ударило в нем, какая-то предсмертная конвульсия, которой ответила его звериная душа на дикую ярость реки. Этого хватило на какой-то метр движения к берегу, ставшего, к счастью, положе. Он зацепил ногами дно. В тот день он долго лежал на берегу не двигаясь, не открывая глаз. Не было сил подняться, пока не освободило от петли, в которую его скрутила река.

Как хорошо нам будет там вдвоем! С утра сделаем все замеры, расчеты, а потом рыбалка. И потом тайга: грибы, ягоды, орехи и кругом цветы. Исследуем всю прилегающую к реке местность, на лодке обойдем все протоки, можно даже положить их на карту, почувствовать себя первооткрывателем. Нет, это замечательно, что мы едем на Альму! Как они не могли нас понять? Сергею вспомнились Анины родители. Как им не хотелось отпускать Аню. Ее отец от расстройства даже не пошел их провожать, а мать на вокзале все время плакала и, как Сергею казалось, с укоризной смотрела на него. Родители. У них ко всему слишком цепкая душа, воспитанная на привычке, на семейном эгоизме собственника. Как они не могли понять, что Аня уже выросла из их семьи, выросла из этого города, где все, как в старой семье: одни и те же правила, традиции, где вся твоя жизнь расписана от мелочей до самой смерти, начиная от правил уличного движения и кончая программой воскресного отдыха. Да и какая гидрология может быть в городе?

Странно, люди всю жизнь прожили рядом с Аней, знают, кажется, о ней все, а вот главного не увидели или не захотели… Разве они понимают, что ей нужно? Посмотрели бы они на нее хоть раз во время наших рыбалок на взморье. Когда ее глаза наливались синевой, потому что она видела настоящее небо, а волосы на голове летели, как летит под ветром трава. А как она смеялась, когда у меня со спиннинга срывалась рыба? Нет, вы не знаете, как смеется ваша дочь!

– Сережа…

Сергей вздрогнул.

Аня, натянув до подбородка одеяло, с улыбкой смотрела на него.

– Ты уже проснулась?

– Да, иди ко мне.

Она обняла его горячими после сна руками и поцеловала…

…За окном летела, рассыпаясь в стороны, тайга, в вершинах кедрача мелькало солнце, и солнечные лучи, задевая за ветви, метались по одеялу, свалившемуся на пол.

Солнце встало высоко и уже не доставало до купе, а они все не решались встать. Встать – значит что-то начать, а зачем начинать, если и так славно и никто не мешает. Но захотелось есть. Аня нашла в сумке полдесятка помятых яиц, сваренных вкрутую, и они их съели прямо в постели, без соли, выбрасывая шелуху в окно. Яйца только раздразнили, и тогда они, наскоро помывшись, отправились в ресторан.

Вагон-ресторан сильно раскачивало, было накурено и душно, хотя все окна были открыты, и ветер вовсю трепал зеленые занавески. Проходя мимо сильно запотевшего зеркала, пустившего целый поток слез, Аня поправила золотой кулон на груди, мамин свадебный подарок, и прошлась расческой по волосам. Официант, молодой парень, в крепко заезженном полотняном пиджачке принес пива. Открыли. Пиво стрельнуло.

– Который рейс гуляет? – спросил Сергей.

– Вчерашнее оно, – ответил почему-то со злостью официант, мельком взглянув на Аню, которая, прикрыв глаза, потягивала пиво, отрываясь для того только, чтобы улыбнуться Сергею.

Сергею стало неловко. Так всегда с ним бывало, когда где-нибудь, в кино, на пляже, просто на улице, кто-то толкнет и не извинится. Как-то даже на концерте местной филармонии, где, кажется, публика только и приходит для того, чтобы продемонстрировать свою учтивость, он не находил себе места. Концерт был затрепанный, скучный. Особенно плох был один солист, черноволосый, губастый парень. Пел плохо, и это чувствовал, вернее, сам знал, профессионал как-никак, но старался. Казалось, губы у него вываливаются из лица от усердия. Аня слушала спокойно, как бы все понимая, все прощая, даже с улыбкой. А он не мог, переживал, мучился. И вот тогда на концерте он понял, что мучится не оттого, что ему что-то не нравится, а оттого, что он не в состоянии оградить Аню от пошлости и грубости. Какие бы она формы ни принимала: похабное словечко в толпе или фальшивая нота на эстраде. Если Аня соприкасается с этим, значит, виноват только он. Как становилось больно и обидно, когда это случалось!

Вот и сейчас официант этот… Не понравилось ему, что Аня с ним такая счастливая. А может, он просто нам завидует. Едем куда хотим, пьем что нам нравится.

– Эй, приятель, принеси-ка бутылочку шампанского! – Аня смотрела в окно, улыбка не сходила с ее губ. Ветер захватывал ее волосы, сбивал на самое лицо, но она как бы не замечала этого. Сегодня все мелкое, второстепенное ушло из ее жизни. День, который начался, был первым днем ее жизни. Он отбросил все, что было до него, далеко в прошлое.

В какую сторону летит эта дорога? Там тайга, там река. Какими бы дремучими и первобытными ни были они – это только малость по сравнению с тем, что ждет ее в новой жизни. И радостно, и в то же время тревожно. А впрочем, если задуматься, ничего особенного не произошло. Как будто сменила старое любимое платье и надела новое, в котором еще не увидела себя, а хочется, и побыстрее.

Официант, бренча мелочью, оттягивающей карман пиджачка, принес шампанское.

Они выпили по бокалу, Аня раскраснелась, но глаза почему-то стали грустными. Она придвинулась к Сергею и шепнула:

– Жалко, что с нами нет наших ребят. Как бы сейчас было здорово!

– Ну что ты, Аня?

– Не знаю.

– Давай с сегодняшнего дня привыкать к тому, как нам здорово без них.

– Сереженька, ты меня не понял. Мне все время хорошо и сейчас хорошо, я просто вспомнила их, и мне чуточку стало грустно. Сама не знаю отчего. Но это уже прошло. – Аня улыбнулась и выпила из бокала…

К вечеру они добрались до таежного поселка. Старый, избитый автобус, изо всех щелей которого валила пыль, остановился у гостиницы – серого, дощатого барака, служившего когда-то общежитием лесорубам. Свободная комната нашлась. Аня, жалуясь на головную боль и усталость, не раздеваясь упала на кровать. Сергей тоже прилег. Но то напряжение, в котором они находились все их путешествие, еще не схлынуло. В голове мелькали какие-то огни, лица, деревья… Он встал и прошелся по комнате. В тишине звонко пропели расхоженные половицы. Боясь разбудить Аню, он вышел на улицу.

Поселок постепенно успокаивался. Быстро темнели окна домов. Густой синевой наливались отцветающие кусты сирени и черемухи. Воздух был душен и тяжел от густых запахов растаявших в сумерках садов. Треск и свиристенье цикад неслось с огородов. То там, то сям вспыхивали огни в домах, во дворах тягуче запели подойники: хозяйки вышли на вечернюю дойку.

Он помнил эту улицу. По ней он впервые спустился к Альме во время памятной практики. Странное дело – чем больше темнело, гем больше он узнавал ее. Эти запахи, звуки проявили в памяти наводнение. А вот и откос, который, подмытый рекой, обрушился вместе с ним на самое дно… А вот и сама Альма. Еще не видя реки, он ощутил ее близость по чуть заметному ветерку, тянувшему с берега. Бледный месяц, открывшийся над поселком, словно легкая лодочка плыл в черном небе, и лунная дорожка как бы от напряжения дрожала на смолисто-тусклой текущей воде.

Сергей опустил руки в воду и долго сидел на корточках, вспоминая тот день, тот ужас, который он испытал. «Если бы не тот случай, неизвестно, встретились бы мы с тобой когда-нибудь, Альма, – думал он. – Неизвестно, как вообще бы пошла моя жизнь. Где бы я сейчас был, с кем? Может быть, и Ани не было со мной. Да, ты река… Один раз только захватила, и вроде выбрался на берег, а не отпускаешь. Мы снова плывем с тобой одной дорогой, черной, как ночь, сверкающей, как солнце. Я хочу, чтобы твоя вода была всегда светла, как дождь, что кормит тебя, как лед, за которым ты спишь. Но ты – река… Я об этом не забываю и не забуду никогда, потому что во мне течет твоя черная вода, которой ты меня напоила в тот день. А я хочу, чтобы твоя вода была светлой… Я приехал за этим, и не один. Теперь нас двое…»

Он почувствовал холодок в груди, озноб пробежал по всему телу. Сергей вскочил на ноги и непроизвольно попятился от воды. Ему вдруг стало страшно, он даже оглянулся, чтобы понять, увидеть то, что могло испугать его. Ночь, черная ночь шевелила звездами, горевшими прямо над головой и в реке. Он испугался еще больше. Где поселок? Где Аня? Близкий брех собаки вывел его из оцепенения. Он повернулся и торопливо пошел в поселок. Увидев огни гостиницы, он успокоился. «Какой к черту страх! – подумал он с раздражением. – Просто руки свело от холода в воде. Ты бы еще носом в нее сунулся… Расчувствовался… Работать надо, и быстрее».

–. Где ты был? Я уж хотела тебя искать. – Аня стояла у зеркала и причесывалась.

– На Альме.

– Ну как она там, не пересохла?

– Течет.

– Ну тогда давай спать, – сказала Аня сонно. Села на кровать, откинув волосы назад.

«Она у меня потечет», – подумал вдруг Сергей, укладываясь на узкой гостиничной койке…

Проснулись поздно. В палисаднике, на высохшей клумбе, меж прошлогодними, почерневшими кустами герани весело возились воробьи, на крыше соседнего дома ползал мужик в валенках и остервенело отдирал позеленевшие от гнили доски. Тут же стоял с заведенным двигателем «Беларусь». Молодой парень в распахнутой телогрейке, блестящей от мазута, высоко поднимал над головой гофрированные листы цинка и с грохотом бросал их через забор.

Они засуетились, боясь опоздать на вертолет. Аэродром – большой зеленый пустырь, отгороженный от поселка рядком щуплых, только что отпочковавшихся топольков. По полю бродили коровы с залежанными в навозе боками и срезали до корня редкие кустики тимофеевки.

Сергей и Аня подошли к неказистому домику, грубо сложенному из толстенных бревен, рассеченных по-вдоль черными трещинами.

Возле высокой штанги с полосатой колбасой, вяло забиравшей ветер, сидели пассажиры. Какие-то крепкие, загорелые мужики, устроившись кружком на лужайке, резались в карты, бабы, по-деревенски в глухих платках, все как одна в розовых из болоньи плащах, сидели на завалинке, щелкали семечками, глядели то на коров, то на игроков. Из кучи ящиков, мешков, узлов, прикрытых сверху новеньким детским велосипедом, доносилось повизгивание поросенка.

Женщины стройно ответили на их приветствие, причем одна из них даже пнула ногой поросенка, чтобы замолчал.

– Что, вертолет скоро будет? – спросил Сергей.

– А кто его знает, – равнодушно ответил один из игроков. Новая авиационная фуражка, на козырьке которой плавал солнечный блик, показывала в нем аэродромное начальство.

– Ну вот, а мы бежали… – Аня вздохнула, оглядываясь, куда бы присесть.

– А вот мешочек, – сказала одна из женщин. Возле нее трава пряталась под серым слоем подсолнечниковой лузги. – Садись, дочка, садись, – добавила она, заметив какую-то скованность у Ани. – С половой мешочек, мягкий. С базара мы, с райцентра. Который день тут живем, а вертолета нет. Скотину жалко. Поросеночек, бедный, вишь извелся весь.

– Спасибо.

– Далеко летите?

– На Савеловскую гидроточку, – сказал Сергей.

– Мы гидрологи, работать там будем, – прибавила Аня.

– Куда? – громко спросил один из мужиков с маленькими черными, как дырки, глазами. Был он в кожаной вытертой шапке. До этого сонно наблюдал за игроками, спрятав маленькое, давно небритое лицо в ладонях.

Сергей повторил.

– А, к Пашке, значит. Привет ему передай. Скажи, Гришку видел, он знает. Мол, на Мыю подался, на лесоразработки. И про Нюрку передай, о бабе его: путается, стерва, с инженером. Он знает…

Мужик грубо выругался и уставился снова на игроков.

– А мне показалось – туристы вы. Ишь какие мешки набили, – кивнула женщина на их рюкзаки.

– Что вы! – сказала Аня. – Мы не туристы. А в мешках одежда, приборы, книги. Там же ничего нет.

– Тяжеленько вам будет. Такие молодые… И зачем таких молодых посылают? – сказала женщина, обращаясь к соседкам по завалинке.

– Нас никто не посылал. Это мы сами попросились туда. Пока молодые – хоть мир посмотреть. А трудностей мы не боимся, – сказала Аня.

– Да какой там мир. Тайга да снег.

– Ничего, нас этим не испугаешь. Работа у нас такая, специальность, четыре года учились. Главное, чтобы желание было. Гидрологи – почти все молодые, правда, Сережа?

Сергей молча кивнул.

– Это хорошо, что вы на работу настроились. А то к нам редко едут. Все больше в город рвутся… А вот туристов по лету целые отряды по тайге рыщут. Чего ходют, чего ходют?

– Так интересно же, – сказал Сергей. – Природа в этих местах замечательная.

– Вот и я говорю. Когда они там в городе работают?

– А на позапрошлой неделе какой пал на Верблюжьей сопке зажгли, – бросил кто-то.

– Так говорили, это Витька Сафонов свою косовицу обжаривал.

– Туристы. Это они, вша вонючая! В городах им места мало! – опять выкрикнул мужик в кепке и опять смачно выругался.

– Послушайте! – весь зажигаясь, сказал вдруг Сергей. – Как вам не стыдно! Вы хоть бы женщин постеснялись!

– Чего это ты? – удивился мужик. Он уставился на Сергея, соображая, всерьез парень или форсит.

Но мгновенную ярость, опалившую Серегино лицо, уже сдуло ветерком, и он, в душе стыдясь крика своего, отвернулся и смотрел в сторону шелестящих молодой листвой топольков, пудрившихся золотой, весенней пылью, которую поднимали, спускаясь к реке, лесовозы.

– Трещит, – не отрываясь от карт, вдруг произнес мужчина в авиационной фуражке.

– Трещит? Где трещит, что!? – всполошились женщины, разом снимаясь с завалинки.

– Вертолет. Что же еще, – отвечал мужчина важно.

Аэродромное начальство явно входило в приятную для себя роль, когда пассажиры начинают бестолково суетиться, хвататься за вещи, сбиваясь к нему поближе, всем своим видом отдавая себя в полное его начальствование. А он, как бы не замечая всего этого, сидел на траве и строго глядел в карты.

– Так не слыхать! – хриплым от отчаяния голосом выкрикнула женщина. В одной руке мешок с половой, в другой мешок с визжащим поросенком. С мешка капало.

– Это тебе не слыхать, – отвечало аэродромное начальство, неторопливо собирая карты.

И только когда над захлестнувшим полнеба кедрачом возникла черная точка, как-то вдруг наполнившая долину тарахтеньем, он кряхтя поднялся с земли, поправил фуражку и направился к избушке, бросив на ходу:

– Давай за билетами.

Тайга. Холодом и одиночеством веет от этих распадков, забитых густым туманом, который едва струится, оплывая седые кекуры, лениво облизывая останцы.

Зеленые сопки, беспорядочно разбросанные, словно стога на колхозном поле, укрытые от белого света хвойной броней, вдруг исчезнут, будто их сдуло, и на дороге; закрывая горизонт, поднимается горный кряж, голый, блестящий от вечной здесь сырости, с редкими кустиками, съежившимися от холода.

Аня испуганно жмется к Сережиному плечу, стискивая в руке наполовину обгрызенное яблоко. Он мужественно хмурится, со стыдом чувствуя, как у него деревенеет лицо, и не может отвести глаз от стекла иллюминатора, в которое, кажется, вот-вот трахнет лохматой лапой какая-нибудь перекрученная всеми ветрами елочка.

Гришка, вытянув ноги в кирзовых сапогах, голяшки которых завернуты чуть ли не до щиколоток, равнодушен. Поросенок, укачавшись, молчит. Женщины спят.

– Страшно как… – шепчет Аня. Прическа у нее сбилась, губы страдальчески морщатся, на лбу выступила испарина.

Сергей прижимает ее голову к своей груди.

– Попробуй уснуть. Это от качки… Не бойся… В это время он чувствует, как из живота быстро поднимается тошнотворная, теплая волна. Вертолет, перевалив горный кряж, стремительно падает вниз. Это еще больше пугает Аню. Она закрывает глаза и утыкается в его колени. Яблоко падает на дребезжащий пол.

Вертолет несколько раз садился у небольших поселков, совершенно незаметных сверху. К вечеру в вертолете остались только Аня и Сергей. Альма скрылась, затерявшись в глухомани. Редко-редко блеснет что-то внизу. Здесь уже было ее верховье. Здесь она зарождалась, всасывая в себя десятки мелких речушек, талые воды старых, седых ледников, почти все лето не сходивших с гор. Здесь проходили частые ливневые дожди, которые, не умещаясь в ее ложе, топили на многие километры округу. Берег встретил мелким, моросящим дождем. Он чуть слышно шуршал в листве густо подходивших к реке вязов, опустивших до самой земли тяжелые, намокшие ветви. Высокие осины блестели зелеными тугими стволами. Река под дождем словно покрылась гусиной кожей.

На грохот вертолета из небольшого бревенчатого домика с односкатной крышей вышел мужчина в накинутом на плечи брезентовом дождевике.

– Принимай, Пашка, начальство на службу! – весело крикнул пилот, затянутый в кожанку.

– Курева-то хоть привез? – сказал Пашка, мельком глянув на начальство.

– Лови, – парень бросил из кабины блок «Севера». – Как жизнь?

– Ничего – живем…

– Ну будь здоров!

– Обязательно буду!

Пилот выбросил окурок и со шлепом задвинул окошко. Вертолет зашевелил своими похожими на ребра какого-то чудища лопастями, через минуту над ним вспыхнуло визжащее кольцо. Ветки деревьев закрутились, наземь грянули мертвые сучки, вода на озере затрепетала. Машина поднялась и боком пошла над рекой, напоминая колесами две большие ноги в сапогах.

Мужчина, задрав голову, долго следил за вертолетом. Был он высок, сух, судя по тому, как ломался на нем дождевик. На вид лет тридцать. Черная, густая шевелюра, несмотря на дождь, воздымала твидовый кепсон, налитый водой до такой степени, что дождь на нем уже не задерживался, а плыл в бороду, конец которой пропадал в расстегнутой на груди рубахе. Мужчина расстегнул пуговицу на животе и там спрятал «Север».

– Ну что, ребята, пошли знакомиться.

Он взял у Ани рюкзак за лямки и пошел к избушке. Сбитые кирзачи уходили по осклизи тропинки, наклонившейся влево, в сторону реки, тогда он взял рюкзак в правую руку.

Что-то интересное, близкое показалось Сергею в его шаге.

– Во мужик! – шепнула Аня, не сводя с Пашкиной фигуры глаз. Мокрая болонья облепила ее тело, и от этого она показалась Сергею такой маленькой и слабой, что он тут же прекратил вспоминать о том, где он видел того, кто шел впереди.

– Да ничего, мужик как мужик. – А потом шепнул: – Ломовой дядя.

Дождь усилился. По тропинке бежали мутные ручьи, из которых выглядывали белые корешки подорожника и вереска. Вот она, их дорога, их тропинка, о которой они говорили и мечтали в городе.

Чувство своей земли… Они пробежали по ней не одну тысячу километров, сбили не одну пару башмаков, вытоптали не одну лужайку в студенческие гулянки за городом… И вот теперь они на этой земле, тоже родной, русской, но что они знают о ней? Чужая, тревожная земля, где даже листок лозняка, сбитый дождем и промелькнувший в глазах, заставляет вздрогнуть, – память рвется назад, туда, где все было привычным, домашним. Но поздно, поздно! Теперь они здесь, на этой земле, пробитой этой травой, захлебнувшейся под этим дождем, остро бьющим по черной тропе и выбивающим из нее черные брызги. Река, дымящаяся под дождем, тело ее бегучее, покрывшееся мурашками дождя-сеянца…