Текст книги "Дар(СИ)"

Автор книги: Анастасия Штука

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Ее жизнь наконец-то стала по-настоящему полноценной и стоящей того, чтобы прожить ее. Она уже не просто существовала, проделывая одни и те же действия с раннего утра до глубокой ночи, она жила, с каждым мгновением все больше и больше открывая для себя все таинства этого сакрального и древнего таинства. Когда Орнт впервые поцеловал ее в храме, после завершения обряда, она не смогла сдержать счастливый и радостный смех, чем вызвала у него обиженный взгляд. Но она не могла объяснить ему, что смеялась от полноты охвативших ее чувств, от волны, захлестнувшей все существо лишь от простого, нежного и сладкого прикосновения горячих губ к ее губам. От жара, разливающегося под кожей и опаляющего не хуже пламени. Она сама стала настоящей... И поздней ночью, растворяясь без остатка в страстных и жадных ласках, она чувствовала, как опадают оковы, стягивающие ее. Его руки, скользящие по ее коже с благоговением и нежностью, словно лепили ее тело заново, а глубокие, жалящие поцелуи с легким привкусом вина и безумия кружили голову, погружая в пучину блаженства и наслаждения. Страсть и жажда сплетались в опаляющий, сжигающий своей силой и яростью, диковинный танец, скользящий по разгоряченным, обнаженным телам, оставляя на влажной коже следы свершившейся любви: темнеющие у основания шеи укусы, покрасневшие места от слишком сильных и глубоких поцелуев, длинные кровавые царапины, оставшиеся на его спине...

Печальные и грустные моменты в нашей жизни тянутся тягостно и безнадежно – долго, а минуты покоя и счастья летят, как стаи ярких птиц, слишком быстро. Как осенние красочные листья сияющим калейдоскопом кружат они вокруг людей, в чьей жизни нет места тревогам и страхам, опадают на дно памяти и остаются лишь паутинками воспоминаний, связывающими нас с прошлым. Кому-то их до боли мало, а кто-то живет лишь ради того, чтобы эта тонкая, призрачная связь, что прочнее каната, связывала его с родными и близкими людьми, со знакомыми с детских лет местами, ставшими домом. Но каждому из нас свойственно забывать о прошлом, когда вокруг нас в настоящем горит яркое пламя счастливой и беззаботной жизни. Мы смотрим только на тех, кто улыбается нам сейчас, стоя рядом, и подчас слишком часто и сильно забываем радость или боль, которую подарили нам улыбки тех, кто сейчас от нас очень далеко. Так о своем прошлом слишком торопливо и поспешно начала забывать Маара, ослепленная светом первой, счастливой и прекрасной любви, сиянием любящих ее теплых глаз, лаской и заботой тех, кто принял ее в свою семью, назвав одной из них. Стали уходить назад, в далекое прошлое вещи, которые она ценила больше всего, слова, звучавшие ранее в ее голове громко и отчетливо, теперь превратились в неясный шепоток, не тревожащий сознание. И вот однажды, любуясь из окна ярким, пламенеющим закатом, залившим дремлющие окрестности золотым и багряным светом, она вдруг с удивительной ясностью поняла, что не помнит леса, в котором прожила так много лет, и с трудом вспоминает места, где любила резвиться в детстве. Несколько раз ее тоска по ним становилась слишком сильной, мучительной и нестерпимой. Ей до боли хотелось увидеть Зиберину, просто посмотреть ей в глаза, увидеть такую знакомую ласковую, полную тепла и понимания улыбку, поблагодарить ее еще раз, ведь она так мало понимала тогда, и так много хотела сказать ей сейчас.

Но стоило Мааре упомянуть о возможности такой поездки, как Орнт сразу же вызывался сопровождать ее. Ему было интересно и любопытно взглянуть на место, где родилась и выросла такая чудесная женщина, ставшая его женой. Познакомиться наконец-то с ее матерью, женщиной, о которой он слышал очень много, но не представлял ее, ведь образ, созданный на основе рассказов Маары, всегда с едва ли не благоговением рассказывающей о той, что подарила ей жизнь, никак не вязался у него с обликом любящей и заботливой матери. Он видел, как печалят его жену воспоминания о том времени, в котором еще не было ни его, ни их семьи, и не решался задавать мучавшие его вопросы, боясь причинить ей лишнюю боль. И Маара была вынуждена отступать перед его напором, ведь она не могла привезти его к горам, провести лесной дорогой, на которой, вполне возможно, ее ждали бы разгневанные сородичи, не слишком обрадованные ее возвращением. Не решилась бы представить его Зиберине, введя своего мужа в ее дом, сокрытый надежно даже от самых любопытных глаз.

Маара не могла отплатить такой черной неблагодарностью женщине, которой была обязана всем, что имела. И она отшучивалась от предложения мужа отправиться в дорогу без промедления, объясняя свое решение тем, что еще не пришло благоприятное время. А затем просиживала бессонные ночи на широком подоконнике распахнутого настежь окна, полными слез глаза глядя в бархатистую, густую темноту, в которой тоскливо и протяжно выл ветер, тревожно шелестели листья качающихся деревьев и неясными голосами переговаривались ночные птицы. Ее тайна, тщательно скрываемая и охраняемая ото всех, медленно разрасталась, превращаясь в слишком тяжелую для плеч одного человека ношу. Но рядом с ней не было того, кто смог бы ей помочь, принять на себя часть груза, разделить его непосильную тяжесть с ней. Иногда ей казалось, что она готова рассказать правду Орнту, ведь он так сильно и искренне любил ее. Но касаясь рукой его щеки, скользя ладонью по широкой груди, пропуская сквозь пальцы густые прямые пряди цвета спелой пшеницы, глядя с улыбкой в его смеющиеся глаза, Маара чувствовала, как угасает ее решимость, постепенно сходя на нет. Что бы сказал ее заботливый и верный муж, узнав, что его прекрасная жена вовсе не человек? А щедрая на добро душа, которую он так полюбил, когда-то принадлежала другому живому человеку, у которого ее попросту отобрали? Как бы он взглянул на нее тогда? Коснулся бы с нежной улыбкой ее лица, поцеловал теплые губы, что несколько лет назад были холоднее льда? Ответ Маара знала слишком хорошо: нет. И как ей не было больно это сознавать, но ответ был только таким, однозначно решительным, категоричным и отрицательным. Он не смог бы понять того, что она сделала, и не сумел бы принять ее другой. Но чем больше проходило времени, тем спокойнее становилась Маара: боль в ее душе и страх пред разоблачением постепенно сменялись твердой уверенностью в том, что ее тайна навсегда погребена под толстым слоем несказанных слов и не сделанных признаний. Но она забыла простую истину, иногда враг скрывается не в окружающем нас мире, не прячется под масками близких и родных, не поджидает на темных дорогах неудач, а таится глубоко в сердцах, ожидая своего часа и возможности вырваться на свободу. Подчас, враг человека оказывается в отражении, которое он привык каждый день видеть в гранях зеркал...

Маара радостно смеясь, сбежала по лестнице, бросаясь в ожидающие ее объятия мужа, который подхватил ее, закружив по просторному парадному залу, украшенному благоухающими в серебряных вазонах оранжерейными цветами и мраморными фонтанами. Ее смех отражался от арочного, покрытого лепниной потолка, колокольчиками разливаясь вокруг.

–Я скучала по тебе, – она обхватила ладонями лицо улыбающегося мужчины, прямо глядя в такие любимые глаза. Орнт лишь сильнее прижал ее к себе, наслаждаясь желанной близостью.

Грядущий отъезд семьи в столицу вынудил его совершать постоянные поездки между имением, в которое они переезжали на лето, и городским замком, служившим им домом в остальное время. И в этот раз ему пришлось уехать на несколько дней, чтобы убедиться в том, что в замке все готово для переезда их семьи. Неожиданные известия от отца заставили его остаться в столице дольше, чем он ожидал. И хотя Орнт сразу же отправил гонца семье, он знал, что они все равно будут волноваться за него, и старался как можно быстрее справиться с проблемами, чтобы поскорее вернуться домой.

–Мама, эта сладкая парочка опять милуется посреди дома, – веселый звонкий голос Сулы заставил их отпрянуть их друг от друга, виновато оглядываясь назад. Девушка, прикусив губу, пыталась сдержать смех. Не выдержав, она сбросила маску серьезности и с оглушительным визгом скатилась по лестницы, бросаясь на шею брата. Спускающейся вслед за дочерью Валерии предстала занимательная картина: Орнт, не выпустивший жену, пытался свободной рукой удержать повисшую на нем сестру, каким-то чудом обнимая их обеих.

*****

Маара приподняла расшитую занавеску, прикрывающую резное окно кареты, неспешно продвигавшейся по широкой улице. Она каждый раз не уставала любоваться роскошной красотой столицы, ЛилСуаном – городом луны и моря – как гордо называли его местные жители. И он действительно был им, широко и богато раскинувшись на самом берегу моря, словно в уютной и безопасной колыбели. К городу вели две широкие, вымощенные светлым мрамором дороги: по одной из них можно было попасть в столицу, по второй – покинуть ее гостеприимные улицы. Между ними в лазурное небо возносили изящные стрелы высокие кипарисы, пышно цвели роскошные цветники из ярко-золотистых роз, нежно-восковых лилий и шапок махровых белоснежных хризантем. Прохладные струи из замысловатых фонтанов из кремового мрамора и золота возносились ввысь, чтобы затем драгоценными хрустальными капельками упасть вниз, на вздрагивающие в танце с ветром нежные лепестки. Огромные врата, высеченные в каменном остове горы, встречали гостей величием ослепительно-белого гранита, облицованного искусной золотой росписью и серебряными пластинами, опоясывающими остовы, как символы многочисленных и славных побед. Две высокие башни по обе стороны от них возносились далеко ввысь острыми золотыми шпилями, на которых реяли на ветру золотисто-синие флаги ЛилСуана. Высокие стены обвивали огромный город со стороны суши словно длинные, причудливо изогнувшиеся в танце могучие морские змеи, чьи тела украшали сверкающие на солнце позолоченные пластины и отполированные каменные чешуйки, надежно защищая мир и покой жителей. Стража из лучших гарнизонов прославившегося во всех сторонах мира войска, безустанно несла извечный караул, застыв неподвижными изваяниями на высоких стенах, но от того не казавшиеся менее грозными и пугающими своей сдержанной силой и мощью. По обе стороны от дорог возвышались роскошные, причудливо возведенные руками талантливых зодчих дворцы из мрамора всех оттенков белого цвета, прячущиеся в глубине пышных садов за изящными позолоченными решетками оград. По широким, отделенным от заполненных караванами, каретами и паланкинами дорог, низкими изукрашенными резьбой оградками мостовым бесконечным потоком шли люди. Движение здесь не останавливалось даже ночью, когда притихали шумные торговые площади, а постоялые дворы и таверны мелодичными мелодиями зазывали уставших за день людей отдохнуть в своих роскошных стенах, дарующих негу, наслаждение и удовольствие. Между домами величественно раскинулись большие площади, украшенные огромными обелисками и статуями, пышные и ярко цветущие сады, оживленные базары и рынки, оживляющие округу тонкими, изысканными ароматами специй, трав и экзотических фруктов, сладостных женских духов и притираний. И все это великолепие устремлялось в вверх – к огромному роскошному дворцу из слепящего взор впервые увидевшего его величественные стены путника снежно-белого мрамора, украшенного высокими шпилями из литого золота, округлыми башнями из сияющего хрусталя, куполами из радужного стекла, витражными окнами в золотых рамах и резными балкончиками, увитыми золотистыми вьющимися розами и диким виноградом. А позади дворцовых стен внизу, у подножия роскошного и поражающего своим великолепием и величием города, дышало, билось о золотистый песок, вздымалось и опадало лазурное море, покачивающее на своих волнах величественные фрегаты, торговые, пассажирские и рыболовные суда. Но наступала ночь, и красота, пышная и вызывающая днем, в серебряных лучах восходящей над морем луны, превращалась в утонченный, завораживающий и пленительный мираж, отражающийся от мраморных стен, разливаясь холодным сиянием по вымощенным дорогам и струям фонтанов.

Не так много времени назад Саррога была маленьким княжеством на границах старинных и сложившихся веками назад крупных государств: Фивра и Эфрона, процветающих под твердым и жестоким управлением диктаторов-королей. Но маленькое и не заметное на их внушительном фоне княжество раздражало их своей свободой и независимостью. С новым правителем, сменившим на троне погибшего владыку, в Саррогу пришла новая эпоха: на огромных едва успевших отстроиться вервях начали создаваться мощные военные фрегаты и огромные торговые суда, способные выдержать практически любую бурю и атаку врага. И очень скоро страна, которую не считали нужным наносить даже на карты, обрела огромный и непобедимый флот, в чем Фивру представилась возможность убедиться в этом лично, потерпев первое и сокрушительное поражение в прибрежных водах княжества, расширившего свои земельные владения за счет земель проигравшего государства. Новый правитель с умом воспользовался щедрым даром соседа; ожила и закипела работа в заброшенных серебряных рудниках, на старых золотых приисках вырастали городки, рыболовы разводили в озерах и реках, что еще недавно зарастали тростником и илом, редкие виды рыб и ракообразных. Все новые и новые люди уходили к истокам рек, чтобы открыть промысел речного жемчуга, которому полюбились чистые воды, не замутненные рукой человека. Огромные площади земель разделились на плодородные поля, на которых уже через полгода снимали первый богатый урожай пшеницы, овощей и плодов, и пастбища, вызывающие зависть одним видом тучного скота, пасущихся табунов редких пород лошадей, что испокон веков разводили местные коноводы. Саррога стремительно богатела, приобретая все больший вес, заставляя считаться с собой всех знатных соседей, которые еще пару лет назад с пренебрежительной улыбкой наблюдали за потугами княжества справиться собственными силами с плачевным состоянием, к которому его привели предыдущие правители. Теперь же, скрепя сердце и стиснув от душившей их злобы, правящие династии в бессильной ярости наблюдали за тем, как маленькое княжество встало с колен и превратилось в процветающее государство, с которым мечтали торговать соседние земли. И правитель Эфрона совершил ошибку своего загордившегося и ослепленного властью соседа, выступив всем своим воинством на Саррогу с суши, и отправив весь флот до последнего корабля со стороны моря, чтобы раз и навсегда покончить с зарвавшимся владыкой Сарроги, поставив княжество на колени. Но новому правителю улыбалась ласковой и теплой улыбкой удача, а может и помогали сами Боги, как об этом уважительным шепотком после кровавого побоища рассказывали в прибрежных тавернах. Так или иначе, но владыка Сарроги встретил соседей таким мощным флотом и огромным войском, что правителю Эфрона не осталось ничего другого, как подписать позорную и унизительную капитуляцию, отдав более удачливому врагу большую часть своих земель. И словно в насмешку над ним, победитель забирал только те земли, в которых скрывался огромный, но не тронутый потенциал. Так и Эфрон лишился лучших пастбищ и нив, распрощавшись с большей частью богатых дичью и редкой красной древесиной лесов, гор с залежами драгоценных металлов, руды и водных владений. Нового владыку кляли на все лады, прозвав колдуном за то, что он безошибочно определял, какой лакомый кусок пирога стоит отрезать, чтобы навсегда парализовать зазнавшихся соседей, лишив их и влияния, и власти, и былого могущества...

Так, за счет пришедших к ней с мечом врагов, Саррога превратилась в огромное, процветающее, богатое до невообразимой роскоши государство, которое в свою очередь совершило еще несколько походов, укрепивших ее позиции и на земле, и на море, превратив в несокрушимого гиганта, чье влияние на остальные страны было огромным. Новый, едва взошедший на трон владыка, жесткой, но справедливой рукой навел в своей стране железный, нерушимый порядок, поднимая страну с колен и вознося на невообразимые высоты. Со всех сторон света в Саррогу стекались потоки ученых, ремесленников, торговцев, мастеровых, кузнецов, портных, пекарей, ювелиров, лекарей и зодчих – не нашедшего своего места в других странах, талантливые и умелые люди стремились найти его здесь, доказывая свою полезность развивающемуся обществу, внося посильный вклад и получая за это признательность и щедрую благодарность. И если раньше местные жители покидали свои дома в попытках найти новую, хорошую жизнь и обеспечить семьи, то теперь они готовы были любой ценой защищать то, что получили. Все новые и новые города возводились на местах запустения, поражая своей изящной архитектурой и богатством, распахивались новые пашни, расчищались реки и озера, строились дамбы, красильни и верфи. А апофеозом новой эпохи стала отстроенная заново столица – ЛилСуан, до этого момента бывшая скромным и бедным городком на берегу моря, а теперь с ним по красоте, роскоши и величию не мог сравниться ни один город мира. И хотя Саррога была относительно молодым государством, она с целеустремленной настойчивостью заново переписывала старые страницы незначительной истории, создавая новые, обширные главы о гордом величии, могуществе, силе и власти, в которых, впрочем, не было места высокомерию и самодовольству.

И это больше всего поразило Маару, впервые представленную ко двору несколько лет назад. Придворные, о которых она много читала в книгах Зиберины, поражали своим достоинством, сдержанностью и взаимным уважением. И, хотя среди них попадалось немало фальшивых и лживых сплетников и интриганов, в большинстве своем верхушка общества Сарроги представляла собой сплоченную, высокообразованную, обличенную властью и умеющую ею распоряжаться с мудростью группу аристократов. Все они были умны, смелы, сильны и самоотверженны, намертво стоя за своего повелителя, подчиняясь ему во всем и поддерживая все его решения. Владыке Сарроги удалось сделать то, что не вышло у других правителей. Едва взойдя на трон, он сразу казнил казнокрадов, мздоимцев, преступников, совершивших немало грехов против своего народа, отступников и зарвавшихся аристократов, слишком заигравшихся своим всемогуществом и абсолютной властью. Прилюдная суровая кара заставила сбежать остатки трясущихся за свои жалкие жизни трусов, оставив у трона лишь тех, кто действительно ратовал за свою страну и готов был идти за новым правителем и в огонь, и в воду, пережить с ним и победу, и горькое поражение. Признав его силу и могущество, они тем самым подтвердили свою верность, войдя в Совет страны, возглавив развивающиеся провинции, став в них наместниками. Они ничуть не проиграли, склонив головы перед новой властью, объединившей все старые роды и способствующей появлению новых. Род Ронтов своими корнями уходил глубоко к истокам, к моменту зарождения княжества, и испокон веков был приближен к трону, обладая властью и богатствами, полученными в благодарность за верность и мужество. Одними из первых они принесли присягу верности новому правителю, став надежными продолжателями введенных им традиций и принятых законов. Отец Орнта входил в Совет Старейших, занимая в нем одно из первых мест. К его словам прислушивались, его решениями восхищались, а советы всегда принимали ко вниманию. Лашер обладал особым доверием правителя, и даже более того, являлся его единственным действительно близким другом, входящим не только в круг доверенных управленцев, но и в круг семьи владыки.

Маара страшно переживала, когда свекор сообщил ей о предстоящем ужине в узком кругу самых близких правителю людей, на который их семья получила приглашение. Валерия должна была по древнему обычаю представить нового члена рода сначала королеве, а затем – повелителю. Удивлению Маары не было предела, когда уже не молодая, но ослепительно прекрасная яркой, южной, душной и смуглой красотой женщина ласково улыбаясь, после непродолжительного внимательного и практически незаметного изучения, изящным жестом пальцев, увенчанных роскошными перстнями, подозвала ее к себе. И вместо того, чтобы позволить склониться в почтительном поклоне и коснуться губами ее руки в знак уважения, приподняла ее лицо за подбородок, по-матерински целуя в лоб. Опешившие придворные недоуменно переглядывались и осторожно шептались, не понимая, чем эта девушка, впервые представленная ко двору, абсолютно не известная никому из приглашенных на торжественный ужин, заслужила подобное обращение королевы, мало кого баловавшей своим высочайшим вниманием. И еще больше смутила покрасневшую девушку, усадив ее на атласные, расшитые золотой нитью подушки с тяжелыми кистями за низкий, круглый столик, уставленный изысканными яствами в литых из красного золота приборах, украшенных узорами из драгоценных камней. Королева так непринужденно вела себя с ней, расспрашивая обо всем, и в тоже время, не вникая в подробности, что сразу получила любовь и искреннюю преданность Маары, ожидавшей совсем другого приема.

Но больше всего ее поразил повелитель Сарроги, оказавшийся молодым мужчиной, еще не достигшим тридцатилетия, унаследовавшим от матери совершенную красоту лица, уже утратившую детскую невинность, непосредственность и живость, ставшую мужественной, благородной и немного угрожающей. Несмотря на приветливую улыбку, застывшую в уголках чувственных, четко очерченных губ, Маара почему-то опасалась поднимать на него глаза. А когда решилась поднять взгляд, то сразу натолкнулась на пронзительный, острый взгляд больших черных, как сама южная ночь глаз, в сени длинных черных ресниц, казавшихся бездонными пропастями, притягивающими и губительными. Черты его лица были плавными и правильными, словно какой-то талантливый скульптор древности нашел идеал красоты, к которому все так стремились, и вылепил его из темного мрамора, превратив в лицо юноши, смотрящего на нее с легкой насмешкой, скорее удивленной, чем презрительной. Высокая, очень высокая сильная фигура и длинные, прямые темные, как смоль волосы придавали ему поистине царский и грозный вид, делая его значительно старше. А золотой простой обруч на его голове смотрелся всего лишь не нужным, но обязательным атрибутом власти. И без него даже в огромной толпе этого мужчину, так рано ставшего владыкой, и сумевшего сделать свою страну непобедимой и процветающей империей могущества, нельзя было не заметить или спутать с кем-то другим. Маара теперь понимала свекра, говорившего всегда, что правитель из рода Остролиста, получивший трон в очень юном возрасте, был рожден для того, чтобы править миром.

И если эта встреча взбудоражила ее разум, то другая – случайная и минутная – заставила ее сердце забиться быстро и яростно, как сумасшедшую птицу, что долго была заперта в клетке и мечтала вырваться на свободу из тесного и пытающего плена. Латифа, королева Сарроги, часто приглашала ее к себе: ей нравилась юная, неиспорченная, полная восторженного восхищения всем окружающим, наивная и чистая девушка, с которой можно было часами говорить обо всем на свете, обсуждать любую тему, вспоминать прошлое. Ни разу Маара не воспользовалась своим особым положением, чем не уставала поражать королеву. Она словно не замечала этого; вернее, увидела однажды и забыла об этом, как абсолютно не значительном и не важном для нее факте. И Латифа была уверена, что так оно и было.

В один из таких дней, когда королева собирала своих придворных дам и отправлялась на долгую прогулку в великолепном саду, где цвели ее любимые, завезенные со всех сторон света, цветы, Маара встретила еще одну любимицу ее величества. Подвижную, живую и смешливую южанку Нилак, такую же нежную и утонченную, как и ее имя. Она была скорее мила, чем красива, но приковывала взгляды своей очаровательной, не пропадающей ни на мгновение улыбкой и острыми, язвительными шутками. Живая, дерзкая и чувственная, она завораживала окружающих, пленяя мужчин. Маара любовалась кремовыми, нежными цветами камелий, когда громкие голоса привлекли ее внимание. Не много в отдалении Нилак о чем-то спорила с высоким, гибким мужчиной в расшитом серебром длинном парадном кафтане. Когда он слегка обернулся в ее сторону, сердце Маары пропустило удар. Казалось бы, он был просто привлекательным, внушающим уважение, полным достоинства мужчиной, но в ее память он врезался острым клинком, отпечатавшись ярким обликом. Она, не моргая, смотрела на него, не в силах отвести взгляд от его лица, слишком бледного для южан. Длинные волосы, собранные в низкий хвост, выгорели под жарким солнцем, приобретя оттенок спелой пшеницы, а голубые, яркие глаза задорно сверкали на приятном, обаятельном лице. Его губы улыбались смеющейся Нилак, которая за минуту до этого что-то сердито говорила ему, а глаза светились неподдельным восхищением и любовью.

–Нилак так давно мучает Бьорна, что я не удивлюсь, если в скором времени он устанет ждать ответа от этой смешливой красавицы и попросту украдет ее из дворца.

Маара не заметила, как королева подошла к ней, остановившись рядом и тоже разглядывая странную пару. Вот только ее взгляд был скорее смешливым. – И я сделаю вид, что не заметила этого. Возможно, это единственный способ укротить эту дерзкую девчонку, все никак не желающую вырастать.

Слова женщины горькой отравой пролились в душу Маары, заморозив ее изнутри опаляющим холодом. Она сама недоумевала, что с ней происходит. И почему ей стало так больно дышать... Сославшись на плохое самочувствие, она поспешно попрощалась с королевой и торопливо сбежала домой, где заперлась в своих покоях, боясь покинуть успокаивающие тревогу стены. Там, лихорадочно метясь из угла в угол большой и просторной комнаты, она пыталась успокоиться и избавиться от наваждения, поглотившего ее разум и душу. Боги, что же творилось внутри нее, почему она чувствовала дикую боль и пьянящую радость лишь при одном воспоминании об этом мужчине? От чего так лихорадочно колотилось сердце, едва взгляд ярких глаз вставал в ее памяти? Ведь этот огонь, пылающий глубоко в его сердце, горел не для нее, так почему же ее душа отказывалась признать истину и смириться с ней?

Болезнь, внезапно поразившая ее душу, не желала отступать, разрастаясь и укрепляясь в ее измученном, изнуренном страданием и угрызениями совести теле. А судьба-злодейка, словно в злую насмешку, подливала масло в пылающее пламя, день за днем подбрасывая ей жестокие испытания, сталкивая их во дворце лицом к лицу. В такие минуты, казавшиеся Мааре длинными, томительными и страшными часами, Бьорн вежливо и почтительно приветствовал ее и Орнта, обменивался парой вежливых, ничего не значащих фраз, и покидал их. А Маара, едва дышащая, поспешно покидала мужа, чтобы немного прийти в себя, унять сумасшедшее биение сердца, свести лихорадочный румянец с щек и унять нездоровый блеск глаз. Ее душа оказалась отравлена, ведь чувства к этому, даже не подозревающему о них, мужчине были настоящим и смертельно опасным ядом. Он с каждым днем проникал все глубже: парализуя волю, отнимая силу духа, сжигая стыд и совесть, заглушая голос рассудка, оставляя только безумное и опасное в своем безрассудстве увлечение, которое у нее не было сил унять. Маара отдалилась от мужа, боясь смотреть ему в глаза. Стоило ему ласково обнять ее, прижав к себе, как перед ее мысленным взором тут же вставал образ мужчины, укравшего ее сердце. И это был не бледный призрак, не тень, не туманное воспоминание, а яркий, опаляющий сердце и душу мираж, плотным туманом окутывающий ее воспаленное сознание. На месте мужа перед ней в такие минуты возникал из ниоткуда Бьорн, заставляя ее в панике бежать прочь, не давая никаких разъяснений взволнованному ее поведением Орнту. Да и что могла она ему сказать? Как объяснить, что в сердце своем она уже предала и его, и их любовь? Как могла умереть любовь, которая так ярко горела в ее сердце и душе священным, живым и трепетным огнем страсти, нежности, чувственной радости, пленительного счастья и обжигающего наслаждения? И была ли она, или сама Маара так спешила жить, что приняла чистую и светлую симпатию за возвышенное и огромной силы чувство, которое так стремилась найти на своем жизненном пути? Нет, нет, нет... Отчаяние захлестывало ее огромными волнами темной и горькой от соли воды, грозя погрести под тяжестью боли, обрушившейся на нее в одночасье. Она любила, на самом деле любила своего мужа, и продолжала любить, это чувство никуда не делось, не исчезло, не растаяло как легкий туман поутру, не обернулось прахом. Просто новое, обжигающее и отнимающее рассудок, безумие поселилось в ней, захватив в плен и разум, и сердце, и душу, мешая дышать и жить свободно, стягивая железными оковами бессилия. Маара не знала, как бороться с внезапно затопившей ее лавиной чувств, она беспомощно барахталась в мутных водах, медленно, но верно уходя ко дну отчаяния, не в силах вырваться из ядовитых объятий убивающего ее чувства на светлую поверхность. Так погибают даже лучшие и сильнейшие пловцы, заплывшие во взбунтовавшуюся бездну и сгинувшие в пучине, в одно мгновение просто перестав появляться над беснующимися волнами.

Из зеркальной глади на нее смотрело чужое и незнакомое лицо. Слишком бледное, мертвое, скованное маской холода и безразличия. Только нежные губы ярко-алым цветком пламенели на подобной мрамору коже, да сумасшедшей жаждой горели усталые, воспаленные глаза, не смыкающиеся ни на минуту, позабывшие про сон и покой. И если бы ее тайное безумие так и осталось погребенным под слоем сгоревших эмоций и чувств, Маара бы нашла в себе силы смириться со случившимся, примирилась бы с собой и своей семьей, но судьба распорядилась иначе, подготовив для нее другое испытание.

Она не знала, как обо всем стало известно Нилак: дошли до нее какие-то отдаленные слухи, сопоставила ли она ее внезапное отдаление со знакомством с Бьорном, или же просто обладала пронзительной проницательностью влюбленной и сжигаемой ревностью женщины, Маара не знала. Но однажды она просто остановила ее в одном из замысловатых, запутанных лабиринтов дворца, с силой схватив за руку, не позволяя ей пройти. Было сказано много злых и ядовитых слов, брошено огромное количество угроз и яростных проклятий, в сердцах она произнесла слишком обидные и обжигающие слова, которые уничтожили Маару, задушив своей несправедливостью и беспощадностью.

Высказав все, что накопилось на душе, разъяренная Нилак ушла, оставив ее опустошенной, обессилевшей, разрываемой на части терзающими ее душу черными демонами, опозоренной и раздавленной.