Текст книги "Черные крылья, наследница пепла (СИ)"

Автор книги: Анастасия Понамарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Анастасия Понамарёва
Черные крылья, наследница пепла

ГЛАВА 1. ПРОБУЖДЕНИЕ ВО ТЬМЕ И ХОЛОДЕ

Холод.

Это первая мысль, которая пробивается сквозь туман. Не чувство – удар. Безжалостный, точный. Он вползает в каждую клетку, в кости, в зубы, в самую глубину, где прячется тепло. Я не открываю глаз – не могу, веки склеились, будто их заморозили. Но я уже знаю: я здесь. И здесь – неправильно.

Где «здесь»?

Вопрос повисает в пустоте. Я пытаюсь ухватиться за образы, которые мелькают в сознании – крики, лица, чья-то рука, тянущаяся ко мне. Но они рассыпаются, как пепел. Всё, что остаётся – холод. И странная, тягучая пустота внутри. Как будто что-то вырвали. Что-то самое важное.

– Очнись.

Голос. Чужой. Но звучит в моей собственной голове.

Я вздрагиваю – насколько позволяет окоченевшее тело.

– Кто здесь?

– Ты, дурочка. Я – это ты. Или ты – это я. Не знаю, как это работает. Но мы застряли в одной голове. И, кажется, это не сон.

Я заставляю себя открыть глаза. Веки поддаются с трудом, с хрустом, как ломающийся лёд. Вокруг – сумрак. Голубоватый, призрачный, льющийся откуда-то сверху, со стен, покрытых странным мхом. Камень. Я в пещере.

– Пещера? Серьёзно? Я никогда не была в пещерах. Ненавижу темноту.

Голос внутри звучит резче, раздражённее. Женский. Взрослый. Я чувствую, что она – та, другая – тоже напугана. Но она прячет страх за злостью.

Я пытаюсь сесть. Не получается. Тело не слушается – руки дрожат, пальцы онемели, как чужеродные придатки. Подо мной – холодный, шершавый камень. Я лежу на боку, поджав ноги, как эмбрион. Как будто меня сюда выбросили.

– Одежда. Сначала – одежда. Иначе умрёшь.

Она права. Я знаю – она права. Но слово «умрёшь» звучит странно. Как будто речь не обо мне. Как будто я уже умерла и просто забыла.

Я поворачиваю голову. Шея хрустит – позвонки, лёд, что-то ещё. В углу, в сгустке тени, лежит рюкзак. Грубый, кожаный, пропитанный запахом дыма. Я подползаю к нему – каждый сантиметр даётся с трудом, ногти скребут по камню, обдираются, но боли нет. Только онемение.

Рюкзак не мой. Я знаю это. Но пальцы расстёгивают застёжки с какой-то странной, инстинктивной уверенностью. Внутри – ткань. Мех. Тёплая, грубая одежда. Не моя. Но знакомая.

Я натягиваю на себя штаны – мехом внутрь, они царапают кожу. Куртку – тяжёлую, пахнущую зверем. Шапку, унты, варежки. Каждое движение – усилие, как будто я учусь заново владеть телом.

– Хорошо. Ты жива. Ты одета. Теперь – еда. Ты умрёшь от холода, если не подкрепишься.

Я заглядываю в рюкзак снова. Там – ломоть вяленого мяса, завернутый в расшитую ткань. Яйцо – размером с кулак, с крапчатой скорлупой, как у гигантского перепела. Котелок, кружка, ложка. Странно знакомые. Как будто я видела их в музее. Или у деда.

– Дед… – Я произношу слово вслух. Голос хриплый, чужой. – Мой дед показывал такие вещи…

– Какой дед? У тебя нет деда. У меня есть – но я его почти не помню. Мы здесь не для этого.

Я закусываю губу, чтобы не заплакать. Слёзы не приходят – глаза сухие, колючие. Я откусываю мясо – оно жёсткое, солёное, почти безвкусное. Но тепло начинает разливаться внутри, медленно, лениво.

– Кто ты? – спрашиваю я мысленно.

– Женька. Евгения. Тридцать семь лет, Москва. И я понятия не имею, почему я здесь, в твоей башке, в этой… пещере.

– Я – Оджени, – отвечаю я. И слово падает тяжело, как камень. – Мне семнадцать… кажется. Я дочь Алисии. Сестра Адиана. И я – стиф. У нас… были крылья. Должны были быть.

Внутри – вспышка. Образ: женщина с тёплыми глазами, стоящая на пороге, зовёт: «Оджени, детка, иди домой…» И парень – светловолосый, смеющийся, с ножом на поясе. Адиан. Брат.

– Они… – Я запинаюсь. – Они были здесь. Но их нет.

– Потому что ты одна. Только ты.

Я смотрю на выход из пещеры – туда, где проход перекрыт лёгкой, мерцающей дымкой. Мекриш. Слово само всплывает в памяти – чуждое и одновременно родное.

– Маскировочная сеть, – объясняю я себе, ей, обеим. – Она скрывает вход. Защищает.

– От кого?

Я не отвечаю. Потому что я не знаю.

Я встаю – медленно, опираясь на стену. Ноги дрожат. Я делаю шаг к выходу. Ещё один. Мекриш колышется от моего дыхания, пропускает меня без сопротивления – как будто я здесь своя.

И я вижу.

Небо. Кроваво-оранжевое, ядовито-фиолетовое, пронзительно-розовое. Закат. Нереальный, больной. И снег – крупные, тяжёлые хлопья, падающие медленно, как будто время застыло.

И тела. Пять метров от входа. Много тел.

Мама. Адиан. Алинер. И другие – я вижу лица, но не могу вспомнить имён.

Они лежат на снегу, их чёрные, кожистые крылья переломаны, вывернуты. Снег засыпает их медленно, укрывает, как саван.

– Нет…

Я падаю на колени. Снег хрустит, проваливается под тяжестью. Слёзы – наконец-то – вырываются, обжигают лицо, застывают на ресницах ледяными иглами.

Я хватаю маму за руку – она твёрдая, как камень. Холодная. Мёртвая.

– Мама… Не надо. Мама, проснись…

Она не отвечает.

Я смотрю на брата. Его глаза открыты – пустые, остекленевшие, уставившиеся в это больное небо. В сжатой руке – нож. До рукояти в крови.

– Адиан…

И внутри – тишина. Женька молчит. Потому что даже ей нечего сказать.

– Они мертвы, – шепчет она наконец. – Мы не можем их спасти. Мы можем только выжить.

Я понимаю – она права. Но я не могу дышать. Воздух застревает в горле, превращается в лёд.

И тогда – звук.

Слабый. Хриплый. Рядом.

Я поворачиваю голову. Алинер. Наставник. Он лежит в трёх шагах – лицо в снегу, но губы ещё шевелятся. Он дышит. Едва-едва, почти неощутимо. Но дышит.

– Мастер!

Я бросаюсь к нему, забыв про мёртвых. Тяну за капюшон, волоку к пещере. Тело его тяжёлое, безвольное – я спотыкаюсь, падаю, встаю снова. Снег забивается в унты, но я не чувствую холода.

Внутри – Женька что-то говорит. Про первую помощь. Про шок, про согревание. Я слышу, но не понимаю. Мои руки делают всё сами – сдирают с него мокрую куртку, укрывают своей, пытаются нащупать пульс.

ГЛАВА 2. ЗАКАТ КРОВИ И СНЕГА

Я волоку его внутрь. Алинера. Наставника. Единственного, кто ещё дышит.

Каждый шаг – пытка. Тело его тяжёлое, безвольное, ноги волочатся по камню, оставляя тёмные, влажные следы. Я не смотрю на них. Если я посмотрю – я упаду. И не встану.

Пещера встречает нас холодом. Тем же самым, что был внутри меня, когда я открыла глаза. Только теперь холод стал плотнее, осязаемее – он обволакивает, забирается под одежду, высасывает последнее тепло из пальцев, из ног, из самого сердца.

Я опускаю Алинера на каменный пол. Аккуратно – настолько, насколько позволяют дрожащие руки. Голова его падает набок, губы шевелятся, но звуков нет. Только сиплое, прерывистое дыхание. Как у загнанного зверя.

– Он умирает.

Голос Женьки внутри – резкий, как удар.

– Я знаю.

– Ты знаешь? И что ты делаешь? Сидишь и смотришь?

Я закусываю губу. Она права. Она всегда права, эта чужая женщина в моей голове. Но я не могу двигаться. Мои руки лежат на коленях, пальцы сжаты в кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль – тупая, далёкая – единственное, что держит меня здесь.

– Я не знаю, что делать, – шепчу я вслух. – Я не целитель. Я не воин. Я просто… я просто его ученица.

– Ты – человек. Или почти человек. Ты можешь остановить кровь. Можешь согреть его. Можешь сделать хоть что-то, кроме того, чтобы сидеть и дрожать.

Я поднимаю голову. Смотрю на Алинера. На его лицо, серое, как пепел. На кровь, проступающую сквозь разорванную ткань на боку – тёмную, густую. На руки, сведённые судорогой.

– Что делать?

Я спрашиваю у неё. У себя. У обеих.

– Сначала – кровь. Останови её. Потом – тепло. Потом – вода.

Она говорит чётко, как по инструкции. Я не знаю, откуда у неё эти знания – может быть, из той жизни, которую она помнит, а я нет. Но я слушаюсь.

Я срываю с себя куртку. Ту самую, что нашла в рюкзаке – тёплую, грубую, пахнущую зверем. Накрываю ею Алинера, подтыкаю края под его бока. Потом – кофту. Подштанники. Оставляю себя в одной рубахе и штанах. Холод впивается в кожу мгновенно, заставляя зубы стучать.

– Не останавливайся.

Я расстёгиваю его куртку. Пальцы дрожат, пуговицы не поддаются – примерзли, застыли. Я дёргаю сильнее, слышу треск ткани. Откидываю полы в стороны. Рана. Глубокая, рваная, идущая от ребер к животу. Края воспалённые, багровые. Кровь всё ещё сочится – медленно, но не останавливается.

– Бинт. Нужен бинт.

Я оглядываюсь. Пусто. Ничего. Только рюкзак, только одежда, только камень.

Я срываю с себя рубашку – последнее, что осталось. Рву её на полосы, зубами, ногтями, сдирая кожу на пальцах. Ткань поддаётся с трудом, но я не останавливаюсь.

– Зажми. Прямо на рану. Сильно.

Я прижимаю самодельный бинт к его боку. Алинер вздрагивает, стонет – глухо, надрывно. Его глаза на мгновение открываются – мутные, невидящие – и снова закрываются. Но он дышит. Всё ещё дышит.

Я держу бинт, прижимаю его всем телом, чувствуя, как ткань пропитывается кровью, становится тёплой, липкой. Потом – ещё слой. Ещё. Пока не перестаёт проступать.

– Хорошо. Теперь – тепло.

Я прижимаюсь к нему. Ложусь рядом, обнимаю, как ребёнка, вжимаюсь грудью в его спину, ногами – в его ноги. Трясусь. Всё тело дрожит – от холода, от страха, от того, что я не знаю, получится ли.

– Что… что мы делаем?

– Выживаем.

Я закрываю глаза. Дышу в такт его дыханию – поверхностному, рваному, но живому. Мысли путаются. Образы мелькают – мама, Адиан, снег, закат, кровь.

– Адиан… – шепчу я, не понимая, зачем. – Ему было шестнадцать. Всего шестнадцать. Он хотел получить крылья. Самые красивые крылья…

– Не сейчас. Не думай об этом сейчас.

Но я думаю. Я не могу не думать. Воспоминания приходят без спроса, без предупреждения, как волны, как прилив, который нельзя остановить.

Он стоял на пороге – молодой, сильный, улыбающийся. Мама поправляла ворот его рубахи, гладила по плечу, целовала в макушку. Адиан отмахивался, смеялся: «Мама, я не маленький, я воин!»

А я смотрела из-за косяка, завидовала. Ему – уходящему к Руим, на посвящение. Себе – оставшейся. Думала: «Я тоже хочу. Хочу быть сильной».

Теперь я сильная. Теперь я тащу мёртвые тела и умирающих наставников по снегу и камню.

– Зачем? – спрашиваю я вслух, в пустоту, в холод. – Зачем это всё?

Женька молчит. Я чувствую, как она перебирает свои воспоминания – там, где тепло, где свет, где люди, которые не умерли. Где есть выход.

– Не знаю, – отвечает она наконец. – Но если мы не попытаемся – мы никогда не узнаем.

Тишина. Только дыхание. Только дрожь.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я тихо. – На самом деле?

– Женя. Евгения. Но ты можешь звать меня Женькой. Все так звали.

– Женька… – Я пробую имя на вкус, как незнакомый язык. Оно чужое, но тёплое. – Хорошо. Тогда я – Оджени. И… я рада, что ты здесь.

Пауза. Долгая.

– Я тоже, – отвечает она. – Даже если мы не знаем, что это такое.

–

Я не помню, как мы уснули. Просто – темнота. Тягучая, тёплая, без снов. Или со снами – я не помню.

Я просыпаюсь от холода – такого сильного, что кажется, мои кости превратились в лёд. Открываю глаза. Пещера та же – голубоватый сумрак, каменные стены, мекриш у входа.

Алинер рядом. Он дышит. Ровнее, чем вчера. Глубже.

Я касаюсь его лба – холодный. Но не мёртвый.

– Нужно больше воды, – говорит Женька. – И еды. Ты должна поесть.

Я поднимаюсь – тело ноет, руки трясутся. Но я иду. Вдоль стен, ощупывая камень, ища щели, трещины, что-то, что могло бы дать воду. За каменным постаментом – там, где сидела Руим – я нахожу пролом. Узкий, почти незаметный.

Я просовываю голову – и вижу. Маленькая смежная пещера. Стены светятся ярче, насыщеннее. Из камня бьёт тонкий ручеёк – чистый, прозрачный. Он стекает в небольшое озерцо, от которого поднимается пар.

– Вода!

Я падаю на колени, зачерпываю ладонями. Пью. Тёплая, слегка солёная, с привкусом металла. Но живая. Настоящая.

ГЛАВА 3. ЛИК БОГИНИ И АД ЖАРА

Она исчезла. Просто – растворилась в воздухе, как пар над горячей водой. Остался только запах – странный, незнакомый. Пахло сухим снегом и старым металлом. И холодом. Тем самым, что был внутри меня с самого начала.

Я сижу на полу, прижимая к себе котелок с водой, и не дышу.

– Она была настоящей? – голос Женьки звучит приглушённо, растерянно. – Или мне просто показалось?

– Настоящей, – отвечаю я шёпотом. – Это Руим. Богиня. Прародительница. Она… всегда появляется неожиданно.

– Очень мило. У нас есть персональная богиня с мёртвым глазом и комплексом величия.

Я чувствую, как Женька пытается пошутить, но шутка не выходит – слишком много страха, слишком много боли. Слишком много того, что нельзя объяснить.

Я смотрю на Алинера. Он лежит неподвижно, но дыхание его стало ровнее, глубже. Я не знаю, услышал ли он её голос, видел ли её лицо. Но он жив. Пока жив.

– Его нужно перевязать заново, – говорит Женька. – Кровь остановилась, но рана открытая. Если занесём инфекцию…

– Я знаю.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, но я заставляю себя двигаться. Подхожу к рюкзаку, роюсь в нём, ищу что-то, что могло бы пригодиться. Там – кусок чистой ткани, завёрнутый в плотный холст. Я разворачиваю его, и внутри оказываются сухие травы – резкие, пахучие. Что-то вроде подорожника, только с более острым, горьким запахом.

– Откуда ты знаешь, что это? – спрашивает Женька.

– Не знаю. Просто… знаю. Это часть меня. Часть Оджени.

Я растираю травы между пальцами, чувствуя, как они крошатся в мелкую труху. Смешиваю с каплей воды из котелка – получается кашица, тёмная, вязкая. Аккуратно, насколько позволяют дрожащие руки, я наношу её на рану Алинера. Он вздрагивает, стонет, но не просыпается.

– Ты умеешь это делать? – удивлённо спрашивает Женька.

– Я была ученицей целителя. Только не очень прилежной.

– А сейчас прилежной стала.

Я усмехаюсь – коротко, горько. Прилежной. Вынужденно прилежной. Когда весь твой род погиб, и ты осталась одна с умирающим наставником – приходится учиться быстро.

Я затягиваю повязку потуже. Пальцы скользят, но я справляюсь. Останавливаюсь на секунду, прислушиваюсь к его дыханию. Оно всё ещё слабое, но теперь в нём есть ритм.

– Жив. Мы его спасли.

– Мы? – я слышу лёгкую усмешку в её голосе. – Ты. Ты его спасла.

– Нет, – я качаю головой. – Мы вместе. Ты сказала мне, что делать. Я не знала бы, как остановить кровь, если бы не ты.

Пауза. Женька молчит.

– Ладно, – говорит она наконец, и голос её становится мягче. – Тогда мы. Вместе.

Я киваю, хотя она меня не видит. Но я знаю – она чувствует.

–

Я сажусь обратно на пол. Спиной к стене, лицом к выходу. Смотрю на мерцающую пелену мекриша, за которой – снег, небо, мёртвые. Я не хочу туда идти. Но я знаю – придётся.

– Что мы будем делать дальше? – спрашивает Женька.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Раньше я слушалась маму. Потом – Алинера. Потом – Руим. Но сейчас…

– Сейчас ты сама за себя.

– Да. Сейчас я сама.

Я закрываю глаза, прижимаюсь затылком к холодному камню. Усталость разливается по телу, тяжелая, как свинец. Я не хочу спать. Но тело сдаётся.

Сны приходят сразу – тягучие, рваные. Я вижу маму, стоящую у печи, разливающую суп по тарелкам. Я вижу Адиана, смеющегося над какой-то глупой шуткой. Я вижу их живыми. А потом – снег. Кровь. Чёрные крылья.

– Просыпайся.

Я открываю глаза. В пещере – что-то изменилось. Свет стал ярче. И теплее. Намного теплее, чем раньше.

Я поворачиваю голову. Каменные ладони – те самые, что я видела утром – теперь светились изнутри. Из них бил не свет, а огонь. Маленький, но живой костерок, колышущийся на ветру, который дул откуда-то сверху.

– Что это? – удивляется Женька.

Я подхожу ближе. Пламя не обжигает – оно согревает. Искры от него разлетаются в стороны, падают на камень, тают, оставляя тёмные точки. Я протягиваю руку, касаюсь одной из них – и она проникает под кожу, оставляя в груди маленький, тёплый комочек.

– Зажги пламя в душе, – шепчет голос. Я не знаю, чей. Может, Руим. Может, моей собственной души.

Искры продолжают падать. Каждая – как воспоминание. Каждая – как удар.

–

Искра. Я бегу по снегу, смеюсь, и мама догоняет меня, обнимает, прижимает к себе. У неё в руках – пакет с бананами. Я вижу их первый раз в жизни. Она улыбается, глаза у неё уставшие, но счастливые.

–

Искра. Садик. Я плачу, у меня в руках портфель, который я не хочу брать. Воспитательница сажает меня рисовать, даёт яркие карандаши. Я рисую драконов, войны, принцесс – всё, что не могло случиться со мной в реальности.

–

Искра. Первый класс. Учительница Надежда Дмитриевна поднимает мою тетрадь двумя пальцами, как дохлую мышь, и говорит: «Этот ребёнок не здоров. Пишет левой рукой». Меня переучивают. Я ненавижу её. И себя.

–

Искра. Мама в больнице. Я прихожу к ней, вижу шрамы, трубки, бинты. Я не плачу. Я молчу. Я боюсь, что она умрёт.

–

Искра. Я взрослая. Мама говорит: «Жень, я не поеду в Москву. Что я там одна буду делать?»

–

Искра. Мама умирает. Я держу её за руку. Она холодная. Как Адиан сегодня.

–

Я открываю глаза. Слёзы текут по щекам – не замёрзшие, не ледяные. Тёплые. Я не вытираю их. Я просто сижу и смотрю на костёр в каменных ладонях. Он всё ещё горит.

– Что это было? – спрашивает Женька, и голос её дрожит.

– Моя жизнь, – отвечаю я. – Твоя жизнь. Наши жизни.

– Я вспомнила. Всё вспомнила. Маму. Папу. Шрамы. Учительницу. Всё.

– Я тоже.

Мы молчим. Долго. Только костёр потрескивает и бросает тени на стены.

– Мы не два разных человека, – говорит Женька наконец. – Мы – одна. Одна жизнь. Две дороги, которые сошлись.

– Да, – я киваю. – Мы – одна.

–

Я слышу шорох за спиной. Поворачиваюсь – Алинер открыл глаза. Он смотрит на меня – мутно, непонимающе. Но он видит меня.

– …Оджени?

– Я здесь, мастер. Я здесь.

ГЛАВА 4. МОГИЛЬЩИКИ И ЛЕДЯНОЙ ВЗГЛЯД

Я не хотела смотреть. Но я смотрела.

Пелену мекриша я натянула на себя, как вторую кожу, – она мерцала, дрожала, пропуская свет снаружи, но скрывая меня изнутри. Я стояла у выхода, прижавшись спиной к холодному камню, и смотрела сквозь дымку. За нею – снег, закат, тела. И люди.

Они появились, когда я уже начала думать, что мы здесь одни навсегда. Сначала я услышала их – хруст снега под сапогами, тяжёлые шаги, звук, похожий на то, как волокут что-то тяжёлое по замёрзшей земле. Потом увидела.

Их было много. Человек двадцать, не меньше. Солдаты – я узнала их по форме, по оружию, по тому, как они двигались: уверенно, безжалостно, как будто имели право находиться здесь. Они сгружали с подвод тела. Крылатые и бескрылые, взрослые и дети – их было так много, что снег вокруг них стал тёмным, пропитанным кровью.

Я не могла дышать. Воздух застревал в горле, превращался в лёд, царапал изнутри.

– Спокойно. Дыши.

Голос Женьки – тихий, но твёрдый. Она напоминала мне, что я всё ещё здесь, что я не умерла вместе с ними.

– Я не могу… – прошептала я. – Я вижу их. Они… хоронят мою семью.

– Тихо. Смотри. Запоминай.

Я заставила себя поднять голову. Среди солдат стояли двое, выделяющиеся из общей массы. Один – русоволосый, лет тридцати, с резкой морщиной между бровей. Он смотрел на тела, и в его взгляде было что-то тяжёлое, болезненное. Не радость – скорее, горечь.

– Ваша светлость.

Перед ним остановился военный. Я видела, как тот поклонился, как заговорил быстро, почтительно.

– Сделаем всё по чести. Похороним. Правда, могила одна, братская. У крылатых принято на костре провожать. Но куда ж столько дерева в горах набрать? Дай Светоносный, не обидятся души, уйдут покойно…

Русоволосый слушал, не перебивая. Потом кивнул.

– Спасибо, Роб. Иди командуй.

Солдат ушёл. Русоволосый остался стоять, глядя на тела. Он не плакал, не кричал. Он просто смотрел. И я вдруг поняла: он знал их. Он не был врагом.

– Кто он? – спросила я у себя, у Оджени, у той части, что жила здесь до меня.

– Лорд. Возможно, из Совета. Они иногда приезжали к нам, когда случались споры.

– И что, споры всегда заканчиваются братской могилой?

Я не ответила. Потому что я не знала.

Но второй – тот, кто стоял рядом с лордом – заставил меня забыть о первом.

Я заметила его только когда он сдвинулся с места. До этого он стоял неподвижно, как каменное изваяние, сливаясь с тенью. Высокий, тонкокостный, с правильными чертами лица. Слишком правильными – как будто их вырезали из мрамора. Но когда он повернул голову, и я увидела его глаза…

Я перестала дышать.

Они были синими. Но не как небо, не как вода, не как лёд – как ничто. Глубокие, пустые, бездонные, в которых не было ни тепла, ни света, ни надежды. Только холод. Такой сильный, что я почувствовала его через мекриш – он проникал сквозь магическую пелену, проходил сквозь мою кожу, сквозь мои кости, добирался до самого сердца.

– Он видит нас, – прошептала я, и голос мой дрогнул.

– Не может быть. Мекриш нас скрывает.

– Он видит. Я знаю. Я чувствую.

Его взгляд скользнул по телу, по снегу, по солдатам – и остановился. Прямо на мне. Я видела это. Он смотрел прямо в мои глаза, сквозь мерцающую дымку, как будто её не существовало. Без гнева, без удивления, без интереса. Просто – смотрел. Как смотрят на вещь, о которой ещё не решили, что с ней делать.

– Отойди. Медленно.

Я не слушала. Я не могла отвести взгляд. Я смотрела в его глаза, и в них не было ничего. Абсолютная пустота. И в этой пустоте я видела отражение – себя. Своей потери. Своей боли. Всего того, что я пыталась забыть.

– Он знает, – прошептала я. – Он знает, что я здесь. Он знает, что я видела. Он знает…

– Отойди, – повторила Женька, и в голосе её прозвучала сталь. – Сейчас же.

Я отпрянула. Рванулась назад, упала на колени, прижимаясь к холодному камню, пытаясь вдохнуть, пытаясь убедить себя, что мне показалось. Но я знала – не показалось. Он видел меня. Впервые в жизни я была настолько уязвимой, что кто-то мог заглянуть внутрь.

– Кто он? – спросила я шёпотом.

– Не знаю, – ответила Женька. – Но он опасен. Мы должны уйти.

Я поднялась на ноги. Руки дрожали, колени подгибались. Я посмотрела на Алинера – он лежал неподвижно, но дышал. Я не могла тащить его через мекриш. Не сейчас.

– Не можем. Он слишком слаб.

– Тогда мы будем ждать.

Я села на пол, прислонилась спиной к стене. Закрыла глаза. Но за веками всё ещё стоял его взгляд. Холодный, пустой, всевидящий.

–

Я не знаю, сколько прошло времени. Час? Два? Я слышала только отдалённые голоса, хруст снега, стук лопат о мёрзлую землю. И тихий плач – чей-то, далёкий, почти неразличимый.

– Они кого-то оплакивают, – сказала Женька.

– Всех, – ответила я. – Они оплакивают всех.

Когда я снова подошла к мекришу, солдаты уже ушли. Только один человек остался – тот, с ледяными глазами. Он стоял у свежей могилы и смотрел на снег. Потом медленно обернулся – не на меня, на пещеру, на гору, на небо. Словно искал что-то. Словно знал, что оно здесь.

– Он ждёт, – прошептала я. – Он знает, что я здесь. И он ждёт.

– Тогда мы не выйдем.

– Мы не можем оставаться вечно.

– Мы можем переждать.

Я смотрела на него. На его неподвижную фигуру, на его лицо, лишённое эмоций, на его глаза, в которых не было ни жизни, ни смерти. Я чувствовала, как он ждёт. Как его внимание – тяжёлое, холодное – давит на меня, как будто он уже держит меня за горло.

– Почему он не уходит? – спросила я.

– Потому что он хочет, чтобы мы вышли.

– Мы не выйдем.

– Тогда мы будем ждать.

Я опустилась на пол. Прижала колени к груди. И ждала. Мы ждали вместе – я, Женька и Алинер, который всё ещё не пришёл в себя.

Снаружи – снег, тишина и ледяной взгляд.