Текст книги "Ешь, истребляй, люби (ЛП)"

Автор книги: Ана Шоу Кирк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

Даже если я больше не его.

Глава 18

Я чувствую это раньше, чем вижу: нечто древнее и тяжёлое давит на сам воздух. Когда я заворачиваю в переулок за столовой, кирпичные стены уже дрожат, из швов сыплется мелкая меловая пыль и плывёт, словно пепел.

Всё уже началось.

Бельведер стоит в центре переулка так, будто мир выстроился вокруг него. Высокий, безупречный; тёмный костюм разорван на одном рукаве, но всё ещё ниспадает с плеч, как церемониальное облачение. Под начищенными ботинками хрустят осколки прожекторов. Воздух вокруг тела искажается, прогибается к нему, подчиняясь притяжению того, чем он является.

Джона в трёх метрах, едва держится на ногах. Из рассечения от ключицы до ребра льётся кровь, пропитывает толстовку спереди и мерно капает на асфальт. От висков изгибаются острые блестящие рога; когти опущенных рук покрыты почерневшей демонической кровью. Грудь вздымается слишком быстро, каждый вдох вырывается сквозь стиснутые зубы.

Блядь.

Когда я выступаю вперёд, Бельведер поворачивает голову, словно почувствовал меня задолго до появления. Уголки его губ слегка изгибаются.

– Что ж, – невозмутимо произносит он. – Она явилась истреблять демонов.

– Только одного, – бросаю в ответ. – Своего я спасаю. Да, чёрт возьми – она вернулась!

Джона резко оборачивается ко мне; страх начисто прорезает ярость на его лице.

– Маяри, нет…

Остального я не слышу, потому что происходит нечто странное. Взгляд Бельведера скользит между нами – сперва почти рассеянно, словно он изучает и оценивает нашу магию. Внезапно замирает. Улыбка исчезает, уступая место совершенно неожиданному выражению.

Удивлению.

Он щурится. Изучает Джону, затем меня, потом снова Джону. Из груди вырывается тихий недоверчивый смешок.

– Надо же, – бормочет он. – Не думал, что такое возможно.

– Что…

Бельведер меня полностью игнорирует. Его внимание по-прежнему приковано к Джоне, который застыл неестественно, сверхъестественно неподвижно.

– Твоя, – тихо произносит Бельведер.

– Именно это я и сказала. – Я крепче сжимаю рукоять клинка. – Он мой.

Губы Бельведера снова изгибает насмешливая улыбка.

– Любопытно.

Теперь его взгляд медленнее скользит по нам обоим.

– Демон, выбравший истребительницу, – задумчиво говорит он. Глаза обращаются ко мне. – Истребительница, решившая защищать демона.

Он намеренно затягивает жестокую тишину, а потом снова смотрит на Джону; уголки губ приподнимаются почти сочувственно.

– Как жаль, – произносит он. – До чего же необычный выбор вы оба сделали.

Слово обрушивается на меня.

Выбор.

Оно рикошетит по сознанию, выбивая одно воспоминание за другим. Выбор?

Джона не дрался со мной, не питался мной. Не мог заставить себя обратить против меня магию, даже когда я пыталась его убить. Выбирал защищать вместо того, чтобы уничтожить, даже когда я стояла перед ним, направив клинок в сердце, даже когда разрушение должно было стать инстинктом – он выбирал сдержанность.

А я выбрала его.

С самого начала моя магия входила с его магией в резонанс, тянулась, искала ответа вместо того, чтобы отшатнуться. Неумолимо влекла меня искать его снова. Прикоснуться. Защитить. Оставить себе. Даже в первую ночь в переулке, когда мне отчаянно требовалось кого-нибудь убить, когда каждая разумная часть меня хотела вонзить клинок ему в сердце, нечто более глубокое заставило заколебаться.

Я считала это своим даром. Думала, магия просто распознала отсутствие намерения причинить вред.

Возможно, отчасти так и было.

Но не магия заставила меня пойти за ним. Не она заставила узнать его. Спасти ему жизнь или доверить собственную. Не она заставила остаться в его постели, смеяться с ним на кухне или выбрать его, когда этот выбор грозил разрушить всё, что я когда-либо знала.

Нас не связывала древняя магия. Никакая космическая сила не принимала за нас решение.

Были только он и я.

И каким-то невероятным образом мы продолжали выбирать друг друга. Мы оба были одиноки и наконец решили, что больше не хотим быть одинокими; наша магия соглашалась, настраивалась в унисон, сплеталась воедино.

Мой.

Не потому, что какая-то магия объявила его моей собственностью.

Потому что это сделала я.

И потому что где-то по пути он сделал то же самое.

Я встречаюсь взглядом с Джоной. Что-то лишило его лицо красок, но в глазах проступает то же понимание. Моя магия поёт, узнавая своего партнёра и равного: ужасная истребительница и её ужасный демон.

На кратчайший миг всё остальное исчезает – переулок, Бельведер и окружающие руины.

Остаётся лишь Джона. Он смотрит на меня, словно годами верил, что для подобных ему нет места в этом мире, – и вдруг нашёл, выбрал это место в женщине, рождённой, чтобы его убить.

Чувства проносятся по его лицу так быстро, что я едва успеваю их различить: сожаление о том, что он меня покинул; мягкое прощение, которого он мне не был должен; безграничное изумление и яростное желание обладать. А гораздо глубже – нечто настолько обнажённое и огромное, что у меня болит грудь.

Но под всем этим – выражение, до боли похожее на прощание.

Джона смотрит так, словно любит меня и уже решил умереть, лишь бы я выжила.

Бельведер почти благоговейно посмеивается и делает движение запястьем.

Воздух спрессовывается в жестокую стену силы и врезается Джоне в грудь, отрывает от земли и швыряет в кирпичную стену здания так мощно, что в ней остаётся воронка. Вокруг взрывается камень, кровь забрызгивает расколотые кирпичи. Удар сотрясает переулок, и тело Джоны падает вперёд.

Мир сужается до одной ледяной точки.

Мой.

Я прихожу в движение.

На бегу соль сыплется из кулака продуманной дугой, а кинжал быстрыми, отработанными движениями режет бетон. Я высекаю на асфальте слова байбайина, напитывая каждое импульсом собственной энергии; символы слабо светятся, когда я замыкаю дугу в круг вокруг Бельведера. Магия льётся сквозь клинок в землю, запечатывая геометрию чар.

Сначала сдерживание. Всегда сначала сдерживание.

Барьер поднимается с низким гулом.

Бельведер наблюдает почти снисходительно.

Джона, несмотря на кровопотерю, пошатываясь, идёт к нам, пылая яростью. Он собирается пересечь формирующуюся линию.

Я толкаю его. Энергия концентрированным выбросом срывается с ладони, бьёт Джону в грудь и отбрасывает из круга за мгновение до замыкания. Оказавшись снаружи, он с визгом скребёт ботинками по асфальту, восстанавливая равновесие.

Чары запираются.

Джона бьёт по ним кулаком.

– Маяри, нет!

Бельведер кончиками пальцев касается внутренней поверхности барьера, и вся конструкция стонет. Под давлением мои символы начинают мерцать. Его глаза обращаются ко мне – насмешливые.

– Тебя хорошо натренировали, – тихо говорит он. – Плохо учили, но хорошо натренировали.

Я бросаюсь вперёд, целясь кинжалом в горло.

Он разворачивается с невозможным изяществом, и вместо глубокого удара мой клинок лишь задевает плечо. Символы байбайина вспыхивают, обжигая его в местах касания, но Бельведер почти не реагирует. Пальцы смыкаются на моём предплечье и резко выворачивают его, отводя оружие в сторону. Запястье пронзает мгновенная обжигающая боль, а его локоть с такой силой врезается мне в грудину, что отрывает от земли.

Я падаю на асфальт, перекатываюсь и заставляю себя подняться прежде, чем он успевает продолжить. Свободной ладонью бью его в грудь и высвобождаю яростный импульс энергии. Ударная волна взрывается наружу, отбрасывая Бельведера в барьер. Круг раскалённо-белой вспышкой поглощает удар.

Он мгновенно приходит в себя.

Когти распарывают мне бок прежде, чем я успеваю снова занять стойку. Кожа костюма расходится. Следом – моя собственная. Густое мокрое тепло заливает бок.

Я пошатываюсь, но удерживаюсь в полуприседе. Тяну за собой соль, укрепляя границу, и дрожащими пальцами высекаю на бетоне ещё одно слово. Магия ослепительным потоком вливается в символ. Круг сжимается. Воздух яростно вибрирует.

Теперь Бельведер рычит, раздражение проступает сквозь самообладание. Он поднимает обе руки, и переулок раскалывается. Зазубренные куски бетона взлетают вверх; один бьёт меня в плечо так сильно, что вывихивает сустав, другой попадает в бедро и сбивает на одно колено. Боль взрывается от места удара, вышибая дыхание.

За барьером ревёт Джона. Обеими ладонями он бьёт по чарам. Его магия снаружи вливается в них, расшатывая конструкцию. Под напором встречных сил круг кричит: моя магия удерживает, его пытается ворваться внутрь.

– Не входи! – кричу я.

Он игнорирует.

Бельведер наступает. Пальцы смыкаются на моём горле и поднимают над землёй. Ноги бесполезно дёргаются, а его сила сдавливает меня, пережимая дыхательные пути.

– Прелестно, – бормочет он.

Я вгоняю кинжал снизу вверх в его предплечье.

Клинок входит глубоко. Руны по всей его длине вспыхивают белым пламенем. Хватка Бельведера судорожно ослабевает – ровно настолько, чтобы я вырвалась и тяжело рухнула на асфальт. Перекатываюсь, тяну за собой соль и высекаю под его ногами ещё одно связывающее слово; с кончиков моих пальцев капает кровь.

Магия быстро иссякает, утекая сквозь пальцы, как вода. Её почти не осталось.

И теперь Джона может прорваться.

Круг с визгом раскалывается: Джона разрывает брешь и шагает внутрь. Кровь струится по его торсу, рога блестят под фонарями переулка.

Сперва Джона смотрит на меня. Губы беззвучно складываются в слово: моя.

Он разворачивается и врезается в Бельведера, как таран.

Они вместе обрушиваются на дальнюю стену; кирпичи проваливаются внутрь от удара. Когти Джоны входят Бельведеру в плечи, пригвождая его к стене. Чёрная кровь брызжет Джоне на грудь. Бельведер мгновенно отвечает ударом кулака в позвоночник такой силы, что трещат кости.

Джона не останавливается. Впивается зубами в плечо Бельведера; руки слабо светятся, когда он начинает питаться – рваными, отчаянными рывками высасывает из противника гниль.

Бельведер воет и отшвыривает его.

Джона тяжело падает, перекатывается и снова поднимается на ноги, которые уже не должны работать.

– Беги, – хрипит он мне. – Пожалуйста. Послушай меня. Прошу.

Я слабо смеюсь.

– Ни за что. Не в этот раз.

Бельведер поднимает руку, и воздух сжимается вокруг Джоны. Невидимая сила давит со всех сторон. Под её напором у Джоны выгибаются рёбра. Изо рта льётся кровь, и он падает.

Я кричу и бросаю в противника всё, что осталось. Энергия вырывается из ладоней и врезается Бельведеру в бок, лишая равновесия. Следом бросаюсь сама и, пока он отвлечён, глубоко вонзаю кинжал в спину между двумя рёбрами.

Он реагирует быстрее, чем я могла вообразить. Рука молнией взметается назад и насквозь пробивает мою грудную клетку.

Несколько мгновений я не понимаю, что произошло. Сначала чувствую давление, потом боль: его рука погружена в меня, пальцы сгибаются где-то возле позвоночника. Дыхание исчезает. Зрение раскалывается.

Он вытаскивает руку.

Кровь льётся по животу – горячая, неудержимая. Ноги подкашиваются. Я падаю на колени и инстинктивно прижимаю ладони к ране, словно могу силой удержать себя внутри собственного тела.

Пока я стою на коленях среди острого бетонного крошева, перед глазами мелькают воспоминания. Джона удерживает меня в постели, словно сокровище. Кормит. Гладит шерсть Батибат. Укутывает меня одеялом и спрашивает, можно ли оставить себе.

Теперь Бельведер поворачивается ко мне всем телом; лицо заостряется от древней ярости. Он бьёт меня тыльной стороной ладони так сильно, что я скольжу по асфальту. Я ударяюсь головой о бетон, и мир растворяется в мучительной боли.

Джона ревёт. Снова бросается на Бельведера – когти рвут плоть, рога опущены, всем телом движет нечто звериное и абсолютное. Он вколачивает Бельведера в противоположную стену, и кирпичи взрываются наружу. Руки сияют ярче; Джона питается, яростными волнами вырывая гниль.

Бельведер в ответ хватает его за рога и снова и снова бьёт головой о стену. Звук тошнотворный: вместе трескаются кость и камень. Затем он разворачивается и насквозь пробивает живот Джоны рукой.

Джона судорожно вдыхает.

Тихий звук. Сокрушительный.

Бельведер вытаскивает руку и отбрасывает Джону, как ненужную тряпку. Он падает где-то рядом со мной; под телом растекается кровь, дыхание поверхностное и неровное.

Я ползу к нему, оставляя за собой кровавый след. Каждое движение ещё сильнее разрывает рану. По краям зрения пульсирует темнота.

Бельведер приближается. Теперь он слегка хромает; костюм изодран, лицо залито кровью и яростью.

– Вы не можете защитить друг друга, – спокойно говорит он. – Вы оба умираете.

Он поднимает руку.

Моя магия слабо откликается, мерцая, как угасающий сигнал. Я прижимаю ладонь к асфальту и заставляю последние остатки энергии войти в связывающее слово, вырезанное под его ногами. Символ загорается слабым светом.

Бельведер с презрительной лёгкостью разрывает его.

Рядом шевелится Джона. Несмотря на кровь, льющуюся из тела, он заставляет себя приподняться на локте. Снова выдвигает когти – они яростно дрожат.

– Нет, – шепчу я.

Он всё равно бросается вперёд.

Бельведер ловит его в воздухе и швыряет рядом со мной так сильно, что под нами трескается асфальт. Тело Джоны сводит судорогой, а затем замирает; лишь грудь едва заметно поднимается.

Я не могу двигаться. Конечности тяжёлые и далёкие. Рот наполняет кровь, лицо согревают слёзы.

Теперь Бельведер возвышается над нами – в разорванном костюме, с залитым кровью лицом; древний, разъярённый и всё ещё очень живой.

– Сейчас всё закончится, – говорит он.

Внезапно кончики пальцев легко касаются моей ладони. Мягкая ласка, затем ободряющее пожатие. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы увидеть, да я и не могу, но моя магия мгновенно его узнаёт и последними силами тянется навстречу. Ты мой, – пытается сказать она, а ещё: прости и всё будет хорошо.

Бельведер поднимает руку, чтобы нанести последний удар.

Я в последний раз сжимаю широкие надёжные пальцы.

И переулок заполняет новая волна силы.

Пять разных магических следов одновременно обрушиваются на переулок – сплетённые и яростные. Магия братьев врывается приливной волной, а следом за ней – медный привкус магии крови Бруклина, холодная тяга тени Куинса, металлический укус Бронкса и глубокая тектоническая тяжесть земли Статен-Айленда.

Бельведер резко вскидывает голову.

Габриэль врезается в него сбоку, сбивая с ног. Следом Лео и Рафаэль наносят слаженные удары; усиленная энергия с треском разряжает воздух. Андрес создаёт по периметру новый круг сдерживания, укреплённый символами других районов, которые светятся многослойными узорами. Сквозь барьер проносится нечто маленькое – колибри из лунного света. Оно бьёт Бельведера прямо в грудь, ломая кость. Существо приземляется на четыре лапы и расплывается в улыбке, полной острых, как иглы, зубов.

За ними истребители выстраиваются тесным кругом. Магия несётся по воздуху пятью разными способами, но вся направлена и сосредоточена на одной цели.

Бельведер ревёт, когда объединённая сила сдавливает его.

Тьма наползает на зрение, и я теряю бой из виду.

Рука Джоны всё ещё в моей. Хватка слабая, но он рядом.

Мы лежим бок о бок, истекая кровью, пока переулок вокруг взрывается силой. В это ужасное застывшее мгновение кажется, что Бельведер способен одолеть их всех.

Я ещё раз сжимаю пальцы Джоны. Если всё закончится здесь, хочу, чтобы он знал: я выбрала его. Слёзы стекают по лицу, смешиваясь с кровью. Не знаю, услышит ли он, но не уверена, что способна говорить громче.

– Ненавижу, – с огромным усилием выдавливаю я, – что у нас было всего восемьдесят четыре часа.

Рядом раздаётся влажный дрожащий вдох.

– Я люблю тебя с самого первого часа.

А затем – тьма.

Глава 19

Меня будит магия.

Потому что она взбешена.

На этот раз она просыпается не мягким движением и не тихим осознанным гулом. Она скребётся когтями, короткими раздражёнными импульсами устремляясь наружу в поисках того, что привыкла находить. Натыкается на пустоту – и всё равно продолжает тянуться, будто одного упрямства хватит, чтобы вернуть недостающую часть на место. Отсутствие ощущается давлением под рёбрами, словно затёкшая конечность, которая никак не желает просыпаться.

Я открываю глаза.

Несколько мгновений не понимаю, где нахожусь. Потолок взмывает выше, чем мне помнилось; его драпируют полупрозрачные белые ткани, которые мать настояла повесить ещё в моём детстве, – длинные полотнища тихо колышутся на ветру из распахнутых окон. Солнечный свет льётся сквозь них тёплыми золотыми лентами, рассеивается, смягчая очертания и делая всё вокруг нереальным. Умиротворённым до оскорбительности.

Потому что моя магия всё ещё ищет, всё ещё тянется – и всё ещё не находит его.

Я слишком резко сажусь, и движение отдаётся в не до конца заживших мышцах. Тело вспышками вспоминает бой: Бельведер ломает меня об асфальт, сила его магии вышибает воздух из лёгких, Джона падает рядом. Но сама боль где-то далеко, приглушённая восстановительной магией, которой наверняка воспользовалась моя семья.

Моя детская спальня. Я в своей детской спальне, в доме Магдангалов. Это открытие ощущается как предательство. Я тянусь к телефону на прикроватном столике и проверяю его, заранее зная, что ничего не найду.

Дверь открывается.

Входит мать – уже одетая, уже собранная, прямая и непоколебимая, какой была каждый день моей жизни. Алунсина Магдангал не выглядит женщиной, едва не потерявшей дочь. Она выглядит женщиной, победившей в войне.

– Ты проснулась, – говорит она.

Вопрос вырывается из меня:

– Где Джона?

Мать замирает.

– Кто?

Это слово бьёт под дых.

Я смотрю на неё.

– Джона.

Её лицо остаётся гладким и невозмутимым.

– Я не знаю никого с таким именем.

Пустота внутри моей магии расширяется. Пальцы впиваются в простыни.

– Полудемон. Он сражался с Бельведером. Был рядом со мной.

На её лице мелькает понимание – слабое, почти клиническое.

– Демон, – говорит она. Не Джона. Просто демон. – Понятия не имею. Но я хочу похвалить тебя, – продолжает мать, отбрасывая тему Джоны и рассуждая так, будто мы обсуждаем удачную учебную презентацию. – Твоё решение вступить в бой с Бельведером показало мужество, стойкость и подготовленность. Записи были исчерпывающими. Твои братья собрали молодое поколение Трибунала в точности по твоим указаниям.

– Что случилось после того, как я потеряла сознание? – перебиваю я.

– Бельведер был побеждён. – Эти слова ничуть меня не успокаивают. – Мы воспользовались значительной частью твоих наработок, – продолжает она. – Геометрией сдерживания и многослойными связывающими символами. Отец сразу узнал твои обозначения. Мы отправились готовить подкрепление.

Перед глазами вспыхивают картины: меловые линии на полу квартиры, приклеенные к паркету карты, часы, потраченные на уточнение путей эвакуации и коридоров для мирных жителей, пока Джона трудился рядом.

– Мои братья? – спрашиваю я.

– Они и остальные удерживали его столько, сколько смогли, – отвечает мать. – Едва справились. Из-за возраста Бельведера его оказалось чрезвычайно трудно дестабилизировать. Но когда прибыли главы пяти семей, мы всё закончили.

Закончили. Завершили. Решили. Всего лишь устранили досадную проблему.

– И я хочу поблагодарить тебя, – добавляет она; в её устах эти слова звучат чуждо.

Я резко вскидываю взгляд.

– За что?

– За готовность пожертвовать собой, – просто отвечает мать. – Благодаря твоим действиям Бельведера удалось сдержать. – Она делает паузу, словно выбирая наименее неприятный способ проявить настоящее сочувствие. – За то, что едва не погибла, – наконец произносит она, но слова будто застревают в горле, и мать натянуто поправляется: – Ради нас.

– Нет, – отвечаю я сразу и непреклонно. – Не ради вас.

Её лоб едва заметно морщится.

– Я сделала это ради своего демона.

Она отшатывается.

– Твоего демона?

– И его зовут Джона. Ему тебе тоже следовало бы сказать спасибо.

– Он был демоном, – выплёвывает она.

– Он есть… – Мою магию сводит судорогой.

Желваки на лице матери дёргаются.

– Что происходит, – тихо спрашивает она, – и почему ты говоришь об этом демоне так, будто…

– Потому что он есть, – огрызаюсь я. – И потому что ты меня не слушаешь. – Грудь тяжело вздымается, и мне приходится заставить себя вдохнуть. – Он задал мне вопрос, на который я не смогла ответить. Спросил, что делает моя магия.

Она нетерпеливо щурится.

– И я поняла, – продолжаю я, – что раньше меня никто об этом не спрашивал. Не по-настоящему. Мне лишь говорили, что она должна делать. – Я отбрасываю одеяло и встаю. Ноги дрожат, но держат.

Мать смотрит на меня с растущим неодобрением.

– Тебе нужно отдыхать.

– У меня есть дар, – вместо ответа говорю я.

Она замирает.

Я смотрю ей в глаза.

– Он проявился.

Между нами растягивается тишина.

– Когда? – спрашивает она.

Я сглатываю.

– Десять лет назад.

Выражение её лица меняется – едва заметно, но безошибочно.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь?

– Потому что я не понимала его, – отвечаю я. – Думала, что это нерешительность. Даже слабость – из-за тебя. Думала, это означает, что я терплю поражение. – Я всё ещё чувствую, как его грудь сопротивлялась клинку. Всё ещё слышу, как голос Таши разбивается о мой круг. – Но это не так. Это проявление моего дара.

Взгляд матери обостряется.

– Я чувствую намерения демона, – говорю я. – Не его силу. Не возраст. Я чувствую, что он намерен сделать, и понимаю, хорошие у него намерения или дурные, хочет он помочь или навредить.

Она молчит.

– Габриэль тоже это чувствует, – тихо добавляю я.

Мать стискивает челюсть.

– Намерения не имеют значения.

– Нет, – отвечаю я, и голос не дрожит. – Имеют.

Она делает шаг вперёд.

– Маяри…

– Ты убивала демонов, которые не собирались никому вредить, – говорю я. – Семьи. Детей.

Обвинение повисает между нами – обнажённое, неопровержимое.

Её лицо превращается в непроницаемый щит.

– Ты слишком взволнована, – произносит она. – Ты ранена…

– Я права, – резко перебиваю её.

Эти слова удивляют нас обеих, но под кожей ровно и уверенно гудит магия.

– Джона не такой, как Бельведер, – говорю я. – Моя магия знает разницу. Я знаю разницу. И тебе следует благодарить его за то, что он помог победить Бельведера и защитить человечество.

Мать смотрит на меня так, будто пытается примирить воспитанную ею дочь с женщиной, которая стоит перед ней сейчас.

– Ты созовёшь Трибунал, – говорю я. – Ты мне должна. После моей… после нашей жертвы, – с презрением цежу я, – это меньшее, что ты можешь сделать.

– Трибунал не созывают без серьёзной причины.

– Это меняет всё, – говорю я. – Каждая семья истребителей должна узнать. Мы не просто чувствуем демонов. Мы можем читать их намерения. Можем выбирать. Джона сражался с Бельведером, защищал от него столовую. Он ум… – Горло сжимается, не позволяя договорить. – Разве этого недостаточно?

Её молчание затягивается.

Я не отвожу взгляда.

Наконец она склоняет голову.

– Я созову Трибунал, – уступает мать.

Облегчение обрушивается на меня – острое, но мимолётное.

– Хорошо, – только и удаётся ответить мне.

Она ещё несколько мгновений наблюдает за мной.

– Куда ты идёшь?

– В столовую.

– Зачем?

Потому что Бельведер действовал не один. Потому что такие демоны, как он, оставляют после себя разрушения. Потому что Джона исчез, а место, которое он защищал, осталось уязвимым. Потому что моя магия всё ещё ищет его – и пока не нашла.

– Потому что её нужно защищать, – отвечаю я, и это правда.

Я обхожу мать прежде, чем она успевает меня остановить.

В коридоре едва не врезаюсь в Габриэля. Он прислонился к стене напротив двери моей спальни и скрестил руки; поза кажется непринуждённой лишь тому, кто не рос рядом с ним. Он ждал. Едва увидев меня на ногах, Габриэль настораживается.

– Ты проснулась.

Горло саднит, словно я кричала несколько часов. Возможно, так и было.

– Что с ним случилось?

Габриэль медленно, размеренно выдыхает через нос, решая, какую долю правды я способна вынести.

– Мы отвезли его в NewYork-Presbyterian, – говорит он.

Я с трудом складываю всё воедино, но тут он добавляет:

– В отделение неотложной помощи Таши Грин.

Рука движется прежде, чем я успеваю подумать. Шлепок по затылку эхом разносится по коридору. Габриэль почти не вздрагивает, лишь на мгновение закрывает глаза, словно именно этого и ждал.

– Маяри…

– Он был жив?

Габриэль колеблется. От этой заминки в груди разверзается бездна.

– В животе у него была дыра, Маяри, – осторожно говорит он. – Не просто в животе. Насквозь.

– Габриэль. – Голос ломается, крошится вокруг его имени. – Он. Был. Жив?

Габриэль долго меня изучает. В его глазах что-то смягчается – нечто, опасно похожее на жалость. Наконец он кивает.

– Едва.

Едва – не значит мёртв. Едва – значит всё ещё дышит. Всё ещё борется. Едва – значит, возможно, мы оба ещё существуем в одном мире.

Жив.

Это всё, что мне нужно.

Я бегу.