Текст книги "Ешь, истребляй, люби (ЛП)"

Автор книги: Ана Шоу Кирк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)

Глава 8

Меня будит магия.

Она течёт по конечностям низким, ровным потоком – осмысленно, будто нашла что-то знакомое и теперь тихо к нему обращается. Понимание приходит прежде, чем голова окончательно проясняется, а вместе с ним – запахи: кожа, нагретая телом, чистый хлопок, что-то едва дымное под слоем обычного стирального порошка.

Я открываю глаза в темноте, смягчённой лунным светом.

Я лежу в кровати с балдахином.

В очень большой кровати с балдахином.

Матрас похож на облако с демонским трастовым фондом. Простыни прохладные и неправдоподобно мягкие, они с тихим шелестом скользят по коже, когда я двигаюсь. Комната вокруг тёмная, по-мужски строгая и явно тщательно продуманная: панели из тёмного дерева, тяжёлые тёмно-синие шторы, у дальней стены камин с невысоким мраморным порталом, края которого стёрты до гладкости. Книги повсюду: сложены на каминной полке, заполняют встроенные стеллажи, поднимаются с пола аккуратными, опасно шаткими башнями – будто место закончилось десятилетия назад, но он так и не перестал их покупать.

В углу стоит проигрыватель семидесятых рядом с молочным ящиком, набитым винилом, а сверху, совершенно неуместно, примостилась изящная современная колонка. На тумбочке – латунный будильник со светящимися красными цифрами, зарядка для телефона и керамическая мисочка, полная рассыпанных монет из валют, которых больше не существует.

На часах 11:10. Судя по темноте за окном, надо полагать, вечера.

Мой комбинезон аккуратно перекинут через спинку стула.

Встревожившись, я опускаю взгляд. На мне огромная, мягкая, разношенная футболка. И больше ничего. Осторожно приподнимаю край и осматриваю живот.

Следы когтей исчезли; живот пересекают лишь бледно-розовые линии в форме царапин, и, похоже, к утру не останется даже их. Я пробую надавить, поворачиваюсь, разминаю все суставы. Боли нет. Я чувствую себя… прекрасно. Подозрительно прекрасно.

Сколько же я была без сознания?

Я спускаю ноги с кровати и встаю, готовясь к головокружению или слабости, но держусь на ногах на удивление уверенно. Тихо иду через комнату к комбинезону; привычка в незнакомом месте тянет меня к кинжалу, спрятанному в набедренной кобуре. Может, сейчас я и не лучшая истребительница, но, возможно, и не худшая. Я ведь только что убила демона. Причём могущественного.

Но магия снова гудит – не предупреждает и не кричит. Спокойная и внимательная, словно тихое жужжание пчелы. Она чувствует его где-то в доме. Чувствует, что я исцелилась, что обо мне заботились. Я останавливаюсь и решаю, что кинжал мне всё-таки не нужен.

Вместо этого направляюсь к двери.



С кожаного дивана посреди комнаты вскакивает очаровательно растрёпанная фигура.

– Маяри? – хрипло произносит Джона.

– Привет, – шепчу я, теребя край рукава.

Он выдыхает – с облегчением, будто сдерживал дыхание очень долго.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – честно отвечаю я. – Вообще-то… отлично. – Я оглядываюсь. – Сколько я была без сознания?

Джона зажмуривается так, будто ему больно.

– Три дня.

– Три… – Я морщусь. – Ничего себе. Перебор. Никогда прежде я не восстанавливалась так долго.

По его лицу пробегает странное выражение.

– Восстанавливалась, – повторяет он.

– Ах да. – Я неопределённо взмахиваю рукой между нами. – Стоило упомянуть, что я… похожа на тебя. Не бессмертна, но быстро заживаю.

– Я заметил.

– Заметил?

– Я проверял твои раны, – ровно отвечает он. – Они закрывались. Я видел, как срастаются ткани. Так же, как у меня.

Моя рука взлетает к животу – к ранам, которые он осматривал, над областью, которая не была прикрыта нижним бельём.

– Тебе понравилось увиденное? – игриво спрашиваю я.

Его лицо не меняется.

– Нет, Маяри, – сухо говорит он. – Мне не понравилось то, что я увидел.

Щёки вспыхивают от смущения.

– Ну и ладно. – Я отступаю к спасительному комбинезону, внезапно остро осознавая и голые ноги, и то, что нахожусь в доме демона в одиннадцать вечера, и что вообще-то уже провела здесь, в его постели, семьдесят два грёбаных часа! И, кстати, об этом…

– Почему ты не отвёз меня в больницу? Почему привёз сюда? В своё демоническое логово?

Он надолго закрывает лицо ладонями, а потом издаёт очередной картинный вздох. Наконец проводит рукой по лицу и встаёт. Даже растрёпанный посреди ночи – босой, с катастрофической копной кудрявых волос, в поношенной футболке и спортивных штанах – он красив и внушителен.

– Ты, должно быть, умираешь с голоду, – говорит он, полностью проигнорировав мои вопросы.

– Я в порядке, – автоматически отвечаю я. Желудок предаёт меня унизительным урчанием, пока я пытаюсь потихоньку отойти.

Уголок его рта дёргается, но он не улыбается. Вместо этого решительно направляется ко мне.

– Стой, – приказывает он.

Я останавливаюсь.

Теперь он близко. Достаточно, чтобы в лунном свете я различала серебряные нити в его радужках – бледные, сияющие на тёмном фоне. Рука чуть приподнимается и зависает возле моего лица, будто он собирается коснуться щеки.

Магия гудит от его близости – мягко, довольно, почти красуясь; пространство между нами наполняется напряжением и жизнью.

Я задерживаю дыхание.

Он опускает руку, так и не прикоснувшись.

– Ты спасла мне жизнь, – шепчет он. – Позволь хотя бы тебя накормить.

Я коротко киваю и сглатываю внезапный ком в горле.



– Чем отличается полуночный сыр от обычного? – спрашивает Джона, и в полумраке кухни его глаза искрятся.

Оказывается, у нас с Джоной немало общих, крайне изысканных жизненных навыков: демоническая осведомлённость – то есть способность чувствовать демонов, – ускоренное исцеление, долгая жизнь и почти духовная преданность поиску скидок на импортный сыр.

Его холодильник набит кусками брийя-саварена, морбье и выдержанного мимолета; там лежит пахучая головка эпуаса, тщательно завёрнутая в бумагу, какой-то кристаллический альпийский сыр, который, возможно, стоит дороже средней месячной аренды в Нью-Йорке, и подозрительное количество стеклянных банок с сыром в масле.

Мы торчим здесь уже почти два часа, прислонившись к противоположным столешницам, сооружаем всё более безумные сочетания сыра с багетом и обсуждаем, видят ли осьминоги сны, страдают ли путешественники во времени от джетлага и как вампиры – чисто теоретически – справляются с ортодонтией.

– Полуночный сыр, – разъясняю я с набитым морбье ртом, – это сыр, который едят после полуночи. Очевидно же.

– А когда он становится утренним сыром?

Я отшатываюсь.

– Звучит отвратительно. Не желаю иметь с этим ничего общего.

Он запрокидывает голову и смеётся – густо, хрипло, раскатисто, и моей магии этот звук очень нравится, большое спасибо. Открывается шея, мягкая кожа на ней.

– Дневной сыр?

– Это просто обычный сыр! – заявляю я, указывая на него серебряным кинжалом. Тем самым, которым мы режем манчего. Забавно держать его рядом с Джоной: клинок начинает светиться.

– Не усложняй. Это у тебя здесь неприличное количество сыра. – Уверена, у меня в глазах уже сердечки. – И вообще еды. Вообще-то, – я обвожу рукой его квартиру, – у тебя так много всего.

Словно из каждого десятилетия с начала двадцатого века он сохранил пять самых важных вещей. Резной дубовый письменный стол, который выглядит старше самого дома, с гладко стёртыми краями столешницы. Тяжёлая чугунная ванна на лапах, где я несколько часов назад принимала душ; теперь к ней приделана корзинка из нержавеющей стали со средствами Le Labo. Изящная лампа в стиле ар-деко тридцатых годов отбрасывает в гостиной мягкий янтарный свет. В шкафчике середины века виниловые пластинки аккуратно расставлены по алфавиту. На каминной полке – газета 1945 года в рамке, раскрытая на победном заголовке. Спичечный коробок семидесятых из давно закрывшегося клуба и MetroCard лежат в хрустальной чаше у двери.

Большая история рядом с маленькими памятными вещицами, тяжёлая мебель рядом с хрупкой бумагой – всё расставлено заботливо, потому что он обустраивал это место почти целое столетие, попутно тихо накапливая до хрена денег.

– Я живу уже довольно давно, Маяри. И застал несколько очень важных событий.

– Я тоже, но у меня в углу квартиры не стоит печатный станок Иоганна Гутенберга.

Ответная улыбка Джоны тёплая, почти пьянящая, восторженная. Будто он и правда наслаждается этим. Нами. Мной.

– Насколько мне известно, его изобрели почти за пятьсот лет до рождения любого из нас.

Я машу рукой.

– Семантика.

Он всё ещё смотрит на меня как на чудесный сюрприз.

– Я люблю собирать вещи, – просто говорит он.

– Копить, – поправляю я. – Как дракон.

– Присваивать, – отвечает он с ухмылкой и подходит чуть ближе. – Как демон.

Я разражаюсь смехом – и что-то меняется.

Его улыбка становится другой: замедляется, заостряется.

Под моей кожей вспыхивает магия, живая; атомы рикошетят друг от друга внутри меня и на поверхности кожи.

– Ого, – выдыхаю я.

Джона слегка склоняет голову, изучая меня так, словно тоже это чувствует.

– Ого, – повторяет он.

Его взгляд спускается по моим ногам, поднимается по обнажённой коже и задерживается там, где заканчивается огромная футболка. Наступает совершенно отчётливый миг, когда он вспоминает: больше на мне ничего нет.

Внизу живота разливается жар.

Ещё одна общая черта, очевидно.

– Что там за неудобную биологическую особенность ты упоминал в столовой? – мурлычу я, потому что деликатность никогда не была моей сильной стороной.

– Думаю, ты и сама знаешь, мелкая дрянь, – и вау, мне это очень, очень нравится. Он медленно проводит языком по нижней губе. – А истребители?

– Может быть, у нас всё ещё сильнее.

Его правая рука дёргается, словно он сознательно остановил себя, прежде чем потянуться ко мне.

– Формально я знаю тебя четыре дня. И три из них ты была без сознания.

– В твоей постели, – напоминаю я.

– В моей постели, – соглашается он; голос становится грубее. – Но всё, что мне о тебе известно: ты чертовски хороша в кожаном комбинезоне…

– В кэтсьюте.

– …в кэтсьюте, – исправляется он, – в твоей душе нет гнили, ты любишь сыр и ты ужасная истребительница демонов.

– Ещё я люблю проваливаться в интернет-норы, – предлагаю я. – Но какая разница? Я чуть не умерла. Давай трахнемся.

Он коротко, удивлённо смеётся. А потом воздух уплотняется; пространство между нами натягивается, как тетива.

– Нравится то, что видишь? – пытаюсь я снова.

Теперь его глаза бесстыдно путешествуют вверх и вниз, скользя по всем важным местам, будто он не может решить, куда смотреть.

– Мне нравится видеть тебя в моей одежде, – признаётся он.

Я цепляюсь пальцами за край футболки и тяну вверх. Хлопок скользит по рёбрам, животу, груди. Он следит за движением с открытым голодом – сдержанным, но несомненным.

– Предпочитаешь увидеть её на полу? – шепчу я и роняю футболку рядом.

Надо отдать ему должное: он не набрасывается сразу.

Вместо этого подходит и осматривает мой живот; на лице проступает что-то оберегающее. Пальцы легко касаются кожи, обводят места, где были раны. Сначала прикосновения осторожные, пробующие; он мягко надавливает, словно проверяет, действительно ли я исцелилась.

За его пальцами остаётся след из покалывающей магии.

Он поднимает на меня глаза, безмолвно спрашивая разрешения.

Я киваю.

Затем он нарочито медленно продолжает путь вниз. Ниже. Ещё ниже. Без колебаний проводит пальцем между моих складок – собственнически, будто уже добавил меня в свою коллекцию и теперь я принадлежу ему.

От медленной ласки, от пробегающего там электричества с моих губ срывается стон.

– Мой тёплый, мокрый Кошмар, – шепчет он, двигая рукой вперёд и назад. Собирает мою влагу и обводит ею сосок. – Они божественны.

– Я знаю, – выдыхаю я. – Ещё.

Он даёт мне больше – своим языком. Прижимается губами к моим и сразу проникает внутрь, играет и переплетается с моим языком с мастерством и уверенностью, за которыми стоят десятилетия опыта. Мягкие укусы, глубокие движения языка – и всё это время его рука творит магию у меня между ног: кружит, входит внутрь, теперь ещё внимательнее.

– Джона, – задыхаюсь я. – Ещё.

Джона всматривается в меня. Он понимает, что я имею в виду. Подносит большой палец, теперь мокрый от меня, вводит мне в рот и прижимает к языку. Я обхватываю палец губами и сосу.

В его глазах вспыхивает тёмный восторг, и я чувствую давление на челюсть. Вниз.

– На колени, Истребительница, – приказывает он голосом одновременно жёстким и пылающим.

Глава 9

– Потрогай себя, Маяри, – тягуче произносит Джона. – Подготовься для меня.

Я подчиняюсь, наслаждаясь властью, из-за которой этот мужчина застыл со сверхъестественной неподвижностью – напряжённый, как струна, натянутая до предела и готовая лопнуть.

– Ты тоже, – прошу я. – Я хочу смотреть.

Глаза вспыхивают. Он заводит руку за шею и одним плавным движением стягивает футболку через голову, небрежно отбрасывая в сторону. Его вид бьёт меня прямо под дых: широкие плечи, выточенная грудь, пресс на самой грани нелепости – и всё же бесспорно смертоносный. Он накачан так, что это больше похоже не на результат абонемента в спортзал, а на бессмертную анатомию.

– Достань меня, – приказывает он. – Сделай так, чтобы от этого мокрого беспорядка у тебя между ног я стал как следует твёрдым.

Я хватаюсь за пояс спортивных штанов и стягиваю их, цепляя резинку под яйцами. И теперь уже совершенно уверена: у меня в глазах сердечки.

– Давай, – шепчет он. – Намочи.

Я опускаю руку, собираю ладонью влагу между ног и провожу ею по всей его длине. Один раз, потом второй.

Стон, который он издаёт, звучит нечеловечески. Джона отступает на шаг и перехватывает инициативу, обхватывая рукой собственный член – толстый и длинный.

Я едва не падаю.

– Нравится то, что видишь? – поддразнивает он.

Пожалуй, даже слишком, думаю я. Я до унижения мокрая и пугающе близка к разрядке.

– Левую руку на сосок. Ущипни – да, вот так, – наставляет он, неторопливо двигая рукой. – Правой обводи клитор. Хорошо. Медленнее.

Я издаю постыдный звук.

– Сожми себя крепче, – умоляю его. – Хочу увидеть, как ты потеряешь контроль.

– Детка, не уверен, что ты это выдержишь. – Следуя моему указанию, он сжимает сильнее, так что костяшки белеют. Головка наливается тёмно-красным.

– Детка, я только что убила демона, – напоминаю я, вводя средний палец внутрь и снова начиная кружить. Его ноздри раздуваются. – С половиной демона как-нибудь справлюсь.

Он смеётся без тени веселья.

– Обопрись на одну руку, – приказывает он. – Разведи колени. Раздвинь себя пальцами и покажи мне ту тугую маленькую штучку, которую я сейчас разнесу.

Я складываю пальцы буквой V и выполняю приказ – и Джона теряет рассудок.

– Ты сводишь меня с ума, – стонет он. Не переставая ласкать себя рукой и не отрывая горячего, лазерно-точного взгляда от места между моих ног, он продолжает: – За те двадцать четыре часа, что мы знакомы, ты дважды пыталась меня убить, спасла мне жизнь и сама едва не погибла. А теперь я смотрю на эту красивую розовую киску и думаю, что она принадлежит мне. Что, чёрт возьми, со мной не так?

Я полностью ложусь на пол и развожу ноги ещё шире.

– Тогда накажи меня.

– Мелкая дрянь, – рычит он и со сверхъестественной скоростью оказывается надо мной: одна рука обхватывает моё горло, другая направляет член ко входу. Моя киска расступается, как шёлк, вокруг его горячей, широкой головки. – Слово? – отрывисто спрашивает он.

– Красный, – выдыхаю я, и он вонзает себя внутрь.

Мой стон растягивается – долгий, беспомощный, – а ему отвечает глухой рык, поднимающийся из какой-то глубокой и опасной части Джоны.

– Блядь! – кричу я в ту же секунду, когда он опускает голову и невнятно выдыхает мне в шею:

– Маяри.

Он позволяет мне привыкнуть к его размеру, а потом начинает двигаться – сдержанно и точно, короткими ритмичными толчками.

– Почему я не могу перестать думать о тебе? – тяжело дышит он надо мной, закидывает мою ногу себе на плечо и поворачивает голову, чтобы поцеловать икру.

Точка, которую он сейчас задевает, заставляет всю мою магию плясать на нервных окончаниях, поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы ответить:

– Потому что я, блядь, восхитительна.

– Это и многое другое, – соглашается он. Его глаза и руки блуждают по всему моему телу, пока он трахает меня. – Что происходит?

– Меня трахают лучше, чем когда-либо в жиз…

– Нет, – со смешком перебивает он и меняет положение коленей, чтобы забросить себе на плечи обе мои ноги. На мгновение опускает взгляд, одержимо наблюдая, как входит в меня и выходит, а потом снова говорит: – Я чувствую, как от тебя что-то исходит. Словно энергия. Это твоя магия?

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться, но он трётся о новое место, которого прежде не находил никто.

– Думаю, да. Такое ощущение, будто она танцует. Повсюду. Во всех конечностях.

– Хм. – Он задумчиво смотрит на меня. – Ты когда-нибудь пробовала перенаправить её? Переместить?

– Нет, – отвечаю я, хотя пробовала. С тем светловолосым демоном. Перенаправила энергию в ладони и вытолкнула наружу. – Может быть.

– Попробуй, – настаивает Джона. Он перестаёт двигаться, склоняется надо мной огромным торсом и складывает меня пополам. – Попробуй направить её вот сюда, – говорит он, мягко зажимая сосок между двумя пальцами и перекатывая его.

Я закрываю глаза. Представляю, как собираю в теле всю магию и перемещаю, направляю её волнами, которые набегают на…

– Ох. – Глаза распахиваются.

Джона одаривает меня порочной ухмылкой.

– Хорошо, – мурлычет он, ещё сильнее перекатывая сосок и снова начиная двигаться – глубоко, вдавливаясь в меня.

Я даже не могу выразить словами, что происходит: каждый нерв, каждая нить магии внутри меня натягиваются и направляются в одну пылающую точку. Это одновременно ощущение и осознание, обострённые до предела и гудящие, будто весь мир сузился до одного яркого, невыносимого центра. Напряжение растёт, почти превращаясь в боль: одновременно слишком много и недостаточно.

– Это невероятно, – выдыхаю я.

– Помни своё слово, Маяри, – говорит он за мгновение до того, как я чувствую щипок – яркий, восхитительный укол боли.

Я опускаю взгляд и – охренеть, у Джоны когти, и сейчас он зажал ими мой сосок.

– Откуда они, блядь, взялись?! – визжу я.

Он смеётся и перестаёт двигаться.

– Я умею их прятать. Рога тоже. Хочешь посмотреть?

Я киваю, и он замирает.

Ни треска костей, ни гротескной деформации. Вместо этого под кожей происходит едва заметная перемена. Воздух вокруг уплотняется; его магия выталкивается наружу низким электрическим импульсом, на который моя отвечает инстинктивно.

И тогда кожа прямо над висками раскрывается.

Два тёмных рога медленно выходят наружу – чистые, изящные, изгибающиеся назад вдоль черепа. Длиной в несколько сантиметров, с чёткими гранями, цвета полированного обсидиана; свет цепляется за едва заметные бороздки. Они сужаются до гладких острых концов и расположены так, что обрамляют лицо, а не искажают его. Если уж на то пошло, рога делают его ещё симметричнее. Сногсшибательнее. Их изгиб подчёркивает острые скулы и точёную линию челюсти. Глаза будто становятся ярче, синий цвет выглядит ещё поразительнее в тени от рогов. Древний, порочный и возмутительно прекрасный.

Он слегка опускает голову и следит за моей реакцией из-под ресниц.

– Ну? – спрашивает он.

Я сглатываю.

– Нечестно, – наконец выдавливаю я. – Ты каким-то образом стал ещё сексуальнее. Можно потрогать? – выдыхаю я.

Он кивает.

Я провожу пальцами вверх и вниз. Они одновременно гладкие и ребристые, словно отполированный камень, которому столетия эрозии придали форму. Тёплые. Теплее, чем должны быть. Нечто плотнее и прочнее кости, живое под поверхностью. Неглубокие желобки вдоль рогов цепляются за подушечки пальцев так, что у меня сбивается дыхание.

У основания они прочно закреплены, глубоко уходят в череп. Когда я слегка надавливаю там, где рог встречается с кожей, дыхание Джоны меняется – совсем чуть-чуть. Контролируемый вдох, едва заметно напрягшаяся челюсть и подёргивание внутри меня.

Я улыбаюсь. Моя магия отвечает любопытным ярким гудением, словно проводит собственное исследование, изучая его через прикосновение. Ближе к кончикам текстура рогов меняется: они становятся глаже, почти атласными, а потом сужаются до острых изящных концов. Я провожу ногтем большого пальца вдоль одного ребра и наконец смотрю ему в лицо.

Джона выглядит так, будто его отделяют считаные мгновения от мучительной смерти: глаза крепко зажмурены, грудь тяжело прижимается к моим грудям. Я чувствую, как он набухает внутри меня, становясь неправдоподобно толще и твёрже. Охренеть. Да, блядь.

– Что такое, детка? – воркую я, крепко обхватывая рог одной рукой и двигая ею вверх-вниз.

Его глаза резко открываются, ледяная синева делается суровой. Серебряные нити в радужках расползаются, как морозный узор по стеклу, и на один удар сердца он становится меньше похож на мужчину и больше – на нечто бессмертное. Хищное. Прекрасное. Опасное, потому что вот-вот сорвётся.

Ему это очень, очень идёт.

Он приподнимается на коленях, увлекая за собой нижнюю половину моего тела, и роняет ниточку слюны мне на клитор.

– Раздели магию между этим местом, – говорит он, снова зажимая мой сосок, – и этим, – добавляет, прижимая большой палец к мокрому клитору.

Каким-то образом Джона чувствует, когда я это делаю, потому что после этого принимается за дело всерьёз: два когтя сжимают мой сосок, большой палец другой руки размеренно движется кругами, а член продолжает мощно и безжалостно вколачиваться в самую мою глубину.

Когда я кончаю, то кричу, а магия взрывается из меня яркими пульсирующими волнами света. Всё тело намертво сводит в сплошной судороге. Он протрахивает меня насквозь через этот оргазм – и сразу в следующий, а потом ещё в один, пока я не превращаюсь в рыдающую развалину, а его челюсть не начинает выглядеть так, словно вот-вот выскочит из черепа.

– Ты, – выдыхаю я, сама не понимая, что именно имею в виду: теперь твоя очередь, или ты потрясающий, или просто ты, ты, ты.

Я хватаюсь за оба рога и тру их, пока красивое лицо не искажает рычание. Он упирается обеими руками в пол и обрушивается на меня – и тогда я понимаю, что до сих пор сдерживался, а теперь наконец использует свою наполовину бессмертную силу, чтобы буквально вбить меня в кухонный пол.

– Почему я не могу перестать думать о тебе? – вырывается у него между опасными толчками; наша кожа с влажным шлепком сталкивается в какофонии громких и непристойных звуков. – Почему я был так, блядь, раздавлен, когда ты истекала кровью на асфальте? Почему нести твоё безжизненное тело было одним из худших мгновений моей жизни? Что ты со мной делаешь? Это магия истребителей?

Моё сердце и моя магия поют и взмывают.

– Просто я, – шепчу я ему на ухо.

Его движения становятся беспорядочными.

– Куда? – выдавливает он.

– В меня, – задыхаюсь я, не желая ничего, кроме как наполниться им, и не понимая почему. Ты, ты.

Со стоном, который словно приходит из самого ада, из глубин земли, его бёдра содрогаются в последних резких толчках, и меня затапливает.

Теплом.

Перевод выполнен каналом http://t.me/mousebookagency