Текст книги "Ешь, истребляй, люби (ЛП)"

Автор книги: Ана Шоу Кирк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Всё это неважно.

Бельведер убивает сотни людей.

А Джона там.

Я выбегаю из парадной двери, слетаю по известняковым ступеням, мчусь мимо Центрального парка – сверкающего и безмятежного, будто внутри него никогда не происходило ничего ужасного.

И бегу прямо к благотворительной столовой.

К Джоне.

Глава 13

Мы решаем отправиться ко мне: там хранятся все мои припасы. Порошки, клинки, мел для символов и слов на байбайине и три разных вида соли.

А ещё Батибат наверняка очень, очень на меня зла.

Прежде чем отпереть входную дверь, я снимаю все защитные чары, чтобы Джону не разорвало на тысячу кусочков.

– Батибат, – зову я. – Если ты ещё жива, пожалуйста, воздержись от убийства.

Джона входит следом и тихо закрывает дверь. Стоит нам переступить порог, как тонкие волоски на моём затылке приподнимаются.

Батибат сидит в конце коридора.

Совершенно неподвижная и безмолвная. Хвост взмахивает раз, другой. Она смотрит на меня с медленной, расчётливой злобой существа, у которого было четыре спокойных дня на обдумывание мести.

Я поднимаю обе руки.

– Я пришла с миром.

Она направляется ко мне. Одна лапа. Потом другая. Неторопливо и целеустремлённо, чуть склонив голову – вероятно, выбирает самый удобный угол, под которым можно вспороть меня от живота до шеи, вытащить кишки и носить их вместо шарфа.

– Батибат, – осторожно говорю я; пульс грохочет в ушах. – Многое произошло. Я получила смертельные ранения. Была кровь. Тебе бы понравилось.

Кажется, температура в квартире падает градусов на десять.

Теперь она всего в нескольких сантиметрах.

Я задерживаю дыхание и готовлюсь к…

Короткому формальному обнюхиванию.

Затем Батибат с царственным презрением поворачивается ко мне спиной и…

Начинает виться вокруг ног Джоны.

И мурлыкать.

Громко!

– Да какого вообще…

Джона в восторге. Он берёт её на руки (?!), и они трутся носами (?!!).

– Прекрасная маленькая демоническая кошечка, – воркует он, почёсывая её под подбородком.

Я смотрю на них с отвисшей челюстью.

– Батибат – демон? – наконец взвизгиваю я. – Кошки могут быть демонами?!

Они оба глядят на меня так, словно ответ очевиден.

– Если она демон, – требую я объяснений, – как она прошла сквозь мои чары? Эта квартира – крепость. Я сама накладывала защиту слой за слоем. Трижды запечатала пороги.

Джона слегка пожимает плечами, не переставая тискать моего вероломного фамильяра.

– Она демон всего на одну десятую. Этого едва хватает, чтобы её заметить.

– Защитные чары так не работают, – огрызаюсь я.

– Может, твои различают степень угрозы, – невозмутимо предполагает он. – Возможно, они настроены на полноценных демонов. С сильными признаками скверны. А она… незаметная.

Батибат мурлычет ещё громче, самодовольная донельзя, а я вспоминаю, что рядом с ней моя кожа всегда слегка покалывала.

Я провожу ладонью по лицу. Мне предстоит разобраться в огромном количестве знаний о демонах. И во множестве вопросов об истребительской магии. А ещё выясняется, что я годами жила с демоном на одну десятую.

Трибунал хватит аневризма.



Мы раскладываемся по полу моей гостиной, словно готовимся к войне – что, строго говоря, и делаем.

Карты окрестностей занимают все доступные поверхности: они приклеены скотчем к журнальному столику, паркету и даже к нижней половине стены, когда больше места не остаётся. Я отмечаю вероятные точки входа красным, нажимая на ручку так сильно, что на бумаге остаются вмятины. Джона обводит переулки чёрным; почерк у него точный и изящный, как у человека, учившегося чистописанию в эпоху, когда это имело значение. Мы спорим о преимуществах высоты, линиях обзора и возможной плотности гражданских. Он добавляет пометки на полях.

В коридоре мы проверяем на Джоне символы: рисуем их мелом, стираем влажными тряпками и заново выкладываем солью, чтобы выяснить, насколько хорошо держатся линии. К соли я примешиваю железные опилки, толчёную яичную скорлупу и немного вещества, которое, по уверениям моей бабушки, должно было «заставить демонов чесаться», хотя она так и не объяснила, какое стратегическое значение имеет зуд.

Пока я работаю, он наблюдает за мной. Я делаю вид, что не замечаю.

Было бы проще, если бы его здесь не было, если бы это была очередная охота, очередная задача, которую я решаю в одиночку. Но каждый раз, поднимая глаза, я вижу его: сидит на моём полу, скрестив ноги, закатав рукава до локтей, сосредоточенно хмурится над картой, словно ему есть что терять. Потому что есть. Его семья и, возможно, я.

Я стараюсь не думать о том, как быстро появилась эта мысль. Как естественно устроилась внутри.

Я по памяти черчу круги сдерживания, затем перерисовываю их – чище и чётче, с поправкой на силу Бельведера, – когда Джона нарушает молчание:

– Я понятия не имею, как работает магия истребителей, – задумчиво произносит он.

– Ты о том, что я делаю языком? – спрашиваю я, поигрывая бровями.

Он смеётся – низко и непринуждённо, – и от этого звука что-то у меня в груди ослабевает. На мгновение взгляд теплеет, а потом снова сосредотачивается на лежащей между нами схеме.

– Это потом. А можешь объяснить, как действует твоя истребительская магия? В отношении демонов.

Мне требуется несколько секунд, чтобы ответить, и за время этой заминки я понимаю: прежде меня об этом никто не спрашивал. Никому в семье не требовалось. Магия истребителей была воздухом, которым мы дышали, языком, на котором говорили прежде, чем осваивали любой другой. Мне никогда не приходилось её объяснять. Она была частью меня.

Я сажусь на пятки и мысленно смахиваю паутину с давно заброшенного уголка памяти.

– Каждая семья истребителей наследует основу, – медленно начинаю я, подбирая слова, которых десятилетиями не произносила вслух. – Базовую структуру того, с чем может взаимодействовать их магия. Одни роды работают с кровью, другие – с тенью или металлом. Основа рода Магдангалов – энергия. Мы чувствуем сверхъестественную энергию, собираем, перенаправляем и придаём ей форму. Поэтому в переулке я поняла, кто ты.

– Ты почувствовала меня.

– Твою энергию. У демонов характерный след. – Я указываю на пространство между нами. – Я не ощущаю каждого демона на Манхэттене. Нужно подойти достаточно близко, чтобы уловить возмущение, а более сильных демонов почувствовать легче. Но когда я оказываюсь на нужном расстоянии, демон ощущается как демон.

Его взгляд опускается к разбросанным по полу кругам.

– А это?

– Та же основа, просто другое применение. В основном защитное. Я могу придавать энергии форму сдерживающих конструкций: кругов, чар, барьеров. Ещё могу сосредоточить её и вытолкнуть наружу в виде удара, хотя это у меня получается не очень. Энергия должна откуда-то браться, а моё тело способно проводить лишь определённое её количество за раз.

– Значит, никаких безграничных молний, убивающих демонов.

– Трагедия.

Он улыбается.

– И все в твоей семье на это способны?

– В той или иной степени. Основа одна, сильные стороны разные. Но иногда, – продолжаю я, – у истребителя появляется более узкая специализация: усовершенствованная форма наследственной магии, позволяющая делать или чувствовать то, чего не могут остальные. Мы называем это даром.

Он некоторое время изучает меня, и уголок рта подрагивает.

– Дай угадаю. Твой дар – ужасные шуточки.

Я шлёпаю его по руке.

– Это ты ужасная шуточка.

Джона смеётся, откидываясь на руки, и тепло его веселья расходится по моей магии, как солнечный свет по воде. Здесь, в квартире, я начала это замечать: то, как моя магия отзывается на него. Смягчается по краям. Тянется навстречу, а не отшатывается. Заставляет меня придвинуться ближе и остаться рядом.

– У меня не было дара, – говорю я.

Его смех затихает.

– Не было?

– Думаю, он проявился очень поздно, – признаюсь я. – А я не поняла, что именно чувствую.

– До какого момента?

Я не могу сдержать улыбку. Чувствую нелепую гордость – за эту часть себя, отсутствие которой оплакивала почти всю жизнь.

– До семи дней назад.

Он склоняет голову, ожидая продолжения.

– Кажется, мой дар позволяет чувствовать намерения демона.

Брови сходятся к переносице.

– Намерения?

– Не мысли. Я не могу залезть тебе в голову, и дар не сообщает, хороший демон или плохой. – Я умолкаю, пытаясь подобрать слова для того, что сама лишь начинаю понимать. – Каждый истребитель узнаёт магический след демона. Но, кажется, намерение меняет поведение этой энергии. Она сдвигается в зависимости от того, что демон собирается сделать: куда тянется энергия, к чему готовится. Большинство истребителей чувствуют только демона. – Я касаюсь грудины. – А я, судя по всему, чувствую, что последует дальше.

Джона не сводит с меня глаз.

– По крайней мере, мне кажется, что происходит именно это, – быстро добавляю я. – Литературы по теме не существует.

Вместо обиды или ярости – всего, чего меня всю жизнь учили ожидать от демонов, – на его лице появляются изумление и радость, нечто более тёплое и опасное, чем они оба. Он раскрывает мне объятия, и я шагаю в них инстинктивно, рефлекторно. Ладони ложатся на мою талию так, словно нет ничего естественнее демона, обнимающего истребительницу, которая спасла ему жизнь после двух попыток его убить.

– Похоже, я чертовски везучий сукин сын, – тихо, почти благоговейно произносит он, – раз твой дар решил проявиться при встрече со мной.

Сердце камнем падает с высоты, на которой только что парило. Потому что он очень, очень сильно ошибается.

Каждый инстинкт, каждый рефлекс, вырезанный во мне десятилетиями тренировок, подсказывал: я должна была сразу распознать в нём врага. Но моя магия замешкалась. Подождала. Выбрала его.

Однако это случилось не впервые.

Он мгновенно чувствует перемену во мне; руки чуть крепче сжимают мою талию.

– Что?

Я отстраняюсь, пока не потеряла решимость.

– Маяри?

Я смотрю на карту между нами, на красные линии и чёрные круги, которые внезапно кажутся артефактами из другой жизни. Сказать это осторожно не получится. Есть только правда, и я обязана ему её рассказать.

– Я осознала это семь дней назад, – шепчу я. – Но, думаю, на самом деле мой дар проявился десять лет назад.

Он замирает, уловив что-то в моём голосе. А потом просто садится и мягко притягивает меня к себе на колени, обнимает, словно нечто драгоценное и хрупкое.

– Расскажи, – шепчет он.

Я теснее прижимаюсь к его телу, гадая, не в последний ли раз.

– Был один демон, – начинаю я; голос дрожит, несмотря на все попытки его удержать. – Могущественный и древний. Я сразу почувствовала его след. Сомнений в том, кто он, не было. – Я с трудом сглатываю. – Но моя магия… Под этим ощущалось что-то ещё. Нечто, чего я никогда прежде не чувствовала.

Я закрываю глаза, стараясь вспомнить то ощущение.

– До него присутствие демона всегда было для меня одной долгой непрерывной нотой. С ним нота тоже звучала, но под ней что-то двигалось – неровное, диссонансное, словно кто-то нажимал клавиши, о существовании которых в этом пианино я не подозревала.

Его руки едва заметно сжимаются вокруг меня.

– Он почти не сопротивлялся, – продолжаю я, выталкивая слова сквозь стиснувшееся горло. – А его жена и дочь стояли за пределами круга. Умоляли меня. На коленях.

Я зажмуриваюсь, и воспоминание накатывает снова. Его жена кричит его имя.

Нет, – умоляла она, колотя ладонями по барьеру. – Ты не понимаешь. Пожалуйста. Выслушай меня, прошу!

Я не выслушала.

– Я убедила себя, что сомнение – это слабость, – говорю я срывающимся голосом. – Что теряю хватку. Позорю семью.

Джона ненадолго закрывает глаза.

– Поэтому я подавила это чувство, – заканчиваю я. Голос ломается – хрупкий, как стекло. – Заставила себя нанести удар.

Я до сих пор помню сопротивление его груди под клинком, как тело рассыпалось пеплом, не успев упасть на землю, и звук, вырвавшийся из горла его жены, когда она рухнула на колени. Их дочь, цепляющаяся за руку матери и кричащая так, будто сам мир раскололся надвое.

Всё расплывается перед глазами.

– Я убила её мужа, – выдавливаю я. – Убила её отца.

Слова повисают между нами – тяжёлые и необратимые.

– Теперь я знаю, – шепчу я, едва способная дышать сквозь горе. – Моя магия не была сломана или неправильна. Она не подводила меня. Она пыталась что-то сообщить. Я просто… не стала слушать. – Пальцы, вцепившиеся в рубашку Джоны, дрожат. – Я знаю, что с твоей женой произошло то же самое, – с трудом продолжаю я, и голос окончательно рассыпается. – Мне так жаль, Джона. Мне безумно жаль. Я хотела бы понять это тогда. Хотела бы прислушаться.

Опускается тишина – густая, вязкая.

Джона не двигается, но и не отстраняется. Просто продолжает обнимать меня, и ровное биение его сердца отдаётся у моей спины, пока я жду, не слишком ли поздно наконец рассказала ему правду.

– В тот день на кухне я сказал тебе, что являюсь лишь половиной, – наконец произносит он. – А ты попросила уточнить… половиной чего. И я ответил. – Голос грубеет. – Наполовину злым.

Я поворачиваюсь в его объятиях и вглядываюсь в лицо. Ледяная синева глаз потускнела, скорбь вплелась в каждую черту.

– Десятилетиями я питался душами, – продолжает он; слова выходят медленно, словно каждое чего-то ему стоит. – Я не выбирал и не проявлял осторожности. Не спрашивал, кто эти люди и заслуживают ли они подобного. Я был голоден, и голода мне хватало.

Грудь болезненно сжимается.

– Мы не можем вернуться и изменить своё прошлое, – говорит он, не отводя взгляда, – но можем искупить вину.

Я сглатываю.

– Думаю, значение имеет то, что ты решаешь делать после того, как принимаешь ответственность за содеянное. Какую жизнь строишь дальше и кем решаешь стать. Ты спасла мне жизнь, Кошмар, – говорит он, проводя большим пальцем по моей щеке. – А то, что делаешь сейчас – здесь, вместе со мной, выступая против Бельведера… это лишь первые шаги на пути к искуплению.

Он глубоко вдыхает и медленно выпускает воздух через нос, разбираясь в собственных мыслях.

– Не мне принимать твои извинения, – мягко продолжает он. – Они принадлежат той семье. Но знай: я услышал тебя. И понимаю. – Вторая ладонь рассеянно скользит по моей руке, возвращая ощущение опоры. – Если мы не способны принять своё прошлое, как нам двигаться вперёд – к какому бы то ни было будущему?

Я киваю, позволяя этой истине поселиться глубоко внутри.

Он медленно выдыхает, и по лицу пробегает что-то уязвимое.

– Это ужасно эгоистично – я бы даже сказал, зло, – признаётся он, – но… я рад, что твой дар предназначен для меня.

Потому что он понимает, что это означает. Среди всех демонов в мире доверять своей магии я научилась ради него. Его выбрала вместо всего, чем меня учили быть.

Я прижимаюсь лбом к его груди, слушая ровный ритм под ней, чувствуя тепло, которое доказывает: он здесь, он мой, он настоящий и он в безопасности. Моя магия инстинктивно укладывается вокруг него, как вода заполняет чашу, как луна выходит на свою орбиту.

Я всю жизнь охотилась на демонов. Но прежде ни одного из них не хотела защитить. Осознание приходит тихо – без церемоний и предупреждения.

Я в него влюбляюсь.

И впервые в жизни это чувство меня не пугает.

Оно похоже на узнавание.

– Ты – моя магия, – шепчу я.

Глава 14

Каждые десять минут мы придумываем новый худший сценарий и разрабатываем запасной план. Затем запасной план для запасного плана.

К концу второго часа пол выглядит как чертёж особенно безумного архитектора.

К концу третьего мы умираем с голоду.

Заказываем еду из Tito Rad’s, потому что, как выясняется, Батибат научилась открывать холодильник. Она съела весь мой сыр. Когда я предъявляю обвинение, кошка медленно моргает, словно говорит: по крайней мере, я его закрыла.

Именно на третьем часу – пока я притворяюсь, что слушаю объяснения Джоны о слабых местах лестниц в домах из бурого песчаника, – я начинаю чувствовать кое-что ещё.

Батибат развалилась у него на коленях, будто она демоническая королева вселенной, и тарахтит как маленький моторчик. Большие ладони Джоны медленно и рассеянно гладят её по спине, снова и снова приглаживая блестящую чёрную шерсть от плеч до хвоста. Пальцы сгибаются, почёсывая за ушами, а потом с терпеливой точностью скользят вдоль позвоночника.

Я сверлю её взглядом. Это моё место, чёрт возьми.

Когда его большой палец легко цепляет её за основание шеи, а Батибат выгибается навстречу, я не выдерживаю и поднимаю взгляд к его лицу.

Он сосредоточен и непривычно мягок; губы слегка изгибаются, пока он что-то тихо ей нашёптывает. Свет лампы скользит по скуле и линии горла. Один завиток падает на глаза, и Джона кое-как отбрасывает его назад.

Он ухмыляется. Прекрасно знает, что делает.

– Осторожнее, Маяри, – шепчет он.

– Что? – фыркаю я.

– Ты забываешь, что я чувствую подобные вещи, – лениво тянет он, продолжая гладить мою демоническую кошку. – С каждой минутой, которую она проводит у меня на коленях, твоя ревность растёт в геометрической прогрессии.

– Это моё место у тебя на коленях! – возмущаюсь я и, возможно, даже топаю ногой. – А раз ты всё чувствуешь, почему не высосешь её? Хоть здесь что-нибудь наконец высосут.

– Потому что это не гниль, – отвечает он. – Во всяком случае, не у тебя. Ты скорее умрёшь, чем позволишь кому-то причинить этой кошке вред.

Мы с Батибат одновременно недовольно фыркаем.

– Ты меня не знаешь, – ворчу я. – Мы знакомы всего семьдесят два часа.

Он смотрит на меня; глаза слабо светятся в сиянии расставленных по квартире ламп. По лицу пробегает какое-то выражение, а потом уголок рта приподнимается в улыбке, которую иначе как злобной или демонической не назовёшь.

– Это следует немедленно исправить.

Джона осторожно ставит Батибат на пол, поднимается и протягивает руку.

– Давай узнаем друг друга получше.



Как выясняется, «узнать друг друга получше» означает сидеть полностью обнажённой, с запястьями, связанными за спиной, на коленях полностью одетого Джоны – лицом от него и верхом, закинув ноги по обе стороны его бёдер. Джинсы слегка приспущены, потому что я насажена на его член и мне запрещено двигаться, пока мы «узнаём друг друга». Что ещё хуже, мы сидим перед напольным зеркалом, и я вижу, как толстое основание его члена пронзает меня, время от времени пульсируя и блестя от моей влаги.

Знакомство друг с другом – это пытка.

Примерно после часа сидения на члене без движения, вопросов «Какой кофе ты пьёшь?», «Какой день рождения был твоим любимым?» и «Какое детское воспоминание кажется тебе самым стыдным?» я насквозь промочила джинсы Джоны и почти ослепла от желания. Ноги дрожат по обе стороны его бёдер, а внутри всё сжалось так сильно, что это почти больно. Каждый раз, когда я пыталась направить магию в клитор или его член, мне добавляли ещё пять минут «знакомства».

Но не я одна окончательно потеряла голову. В зеркале я вижу его расширившиеся зрачки, каплю пота, стекающую по лицу, сердито-багровое основание члена и напряжённо подтянутые яйца.

Если бы не эти физические признаки, ни за что не догадалась бы, насколько он близок к срыву: Джона всё так же лениво обводит пальцем одну грудь, наблюдая за отражением и втягивая мою магию по пути её движения.

– А кто был твоей первой любовью? – спрашивает он.

По краю его голоса пробегает дрожь. Второй рукой он надавливает на мой таз чуть ниже пупка, ощущая контуры, отпечаток того места, куда вторгается его член.

– Никого не было, – сквозь зубы выдавливаю я.

Его руки останавливаются.

– Что ты имеешь в виду?

– А на что это, по-твоему, похоже? – огрызаюсь я, окончательно сорвавшись с поводка.

Джону это не волнует. Я наблюдаю, как чернота полностью поглощает синеву радужек; теперь в глазах плещется нечто хищное. Не отрывая взгляда от зеркала, от места нашего соединения, он медленно опускает руку и проводит по моей киске, обводя пальцем сверхчувствительную плоть, туго растянутую вокруг его члена. Приберегает. Присваивает. Его, его, его.

Я кончаю.

Кричу и кончаю с такой силой, что спина выгибается, голова и всё тело мечутся и извиваются над пронзающим меня членом, над орудием, которое пытало меня последний час; энергия, магия, свет и слёзы яростным взрывом вырываются наружу – вместе с облегчением.

Внезапно я взлетаю в воздух: меня разворачивают и швыряют на кровать лицом вниз. Киска пульсирует вокруг пустоты всего полсекунды, прежде чем Джона с размаху вонзается внутрь – выходит и снова входит, раз за разом, в первобытной звериной долбёжке.

Он наклоняется к моему уху.

– Я оставлю тебя себе – ты ведь знаешь? – рычит он; под новым углом член трётся об идеальное место внутри. – Это моё. Ты принадлежишь мне.

Его голос опускается на несколько октав, превращаясь в нечто потустороннее и злое, и пробуждает что-то глубоко в самой сердцевине моей магии…

– Да… вот оно… блядь, – цедит он, когда второй оргазм судорогой сжимает его член.

Запустив пальцы в мои волосы у основания черепа и вдавливая лицо в матрас, Джона забирает своё. Безжалостно трахает меня, заявляя на меня права, пока я кричу и рыдаю от наслаждения – он делает меня своей.

Моя, – говорит каждый толчок. – Моя, моя, моя, – пока он не кончает с рёвом, в котором звучит то же самое.



Он укрывает меня одеялом, словно я не жестокая убийца, а нечто хрупкое и драгоценное. Укладывает на бок так, чтобы моя спина идеально прижималась к его груди. Матрас прогибается, когда он устраивается сзади: одна рука скользит под мою подушку, вторая надёжно обхватывает талию. Сильные ноги переплетаются с моими, удерживая на месте – тёплые, крепкие, несомненно настоящие.

Из меня вырывается долгое счастливое мычание.

– Чувствую себя одной из тех вещей, которые ты копишь, как дракон, – сонно и довольно бормочу я.

Он прижимается губами к моему затылку.

– Не коплю. Владею, – тихо поправляет он. – Как демон.

Моя магия, наконец успокоившаяся после долгих часов напряжения, планирования и сидения на члене, медленными удовлетворёнными волнами тянется к нему, как вода, мягко накатывающая на берег. Она устраивается рядом, узнав в нём нечто безопасное и надёжное и выбрав его.

Пальцы Джоны раскрываются на моём животе; ладонь тёплая, оберегающая. Он выдыхает мне в волосы.

– А если серьёзно, Маяри, – шепчет он, – можно я оставлю тебя себе?

Слова наполовину тонут во мраке.

Я улыбаюсь в подушку, уже проваливаясь в сон.

– Ты стал моим с тех пор, как я попыталась тебя убить.

– В который раз? – спрашивает он, и я чувствую улыбку в его губах у моих волос.

– В первый, – отвечаю я и тут же отключаюсь.