Текст книги "Ешь, истребляй, люби (ЛП)"

Автор книги: Ана Шоу Кирк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 15

Мы просыпаемся от звуков, напоминающих начало государственного переворота.

– Маяри, открывай!

Я распахиваю глаза и сажусь так резко, что едва не растягиваю шею.

Следующий удар – это сейсмическое событие, от которого стучат зубы. Моя входная дверь не заслужила подобной агрессии. Звучит так, словно кто-то проверяет, можно ли превратить армированную древесину в мелкую пыль.

– Это Габриэль, – в ужасе шепчу я.

– Эй! – ревёт Лео.

– Маяри! – голос матери прорезает дверь, как клинок.

О. О нет.

Рядом Джона стонет и приподнимается на локтях; одеяло сползает неприлично низко.

– Какого хрена происходит? – хрипит он.

Я трачу полсекунды – всего пол! – чтобы полюбоваться самым несправедливо прекрасным полудемоном на свете: растрёпанным, моим и голым в моей постели. На голове – взрыв хаотичных кудрей, губы мягки после сна. Момент исключительно неподходящий.

– Маяри! Впусти нас! – Это Рафаэль. Дерьмо. Они явились полным составом.

– Э-э…

Я вылетаю из кровати и немедленно спотыкаюсь об одеяло.

– Кажется, за дверью вся моя семья.

Джона замирает. Глаза на пол-удара сердца вспыхивают серебром, а потом он со сверхъестественной быстротой вскакивает с кровати.

– Какого хрена, Маяри? – шипит он, лихорадочно разыскивая одежду. – Я знакомлюсь с твоей семьёй? Я даже не знаю, кто входит в твою семью!

Я натягиваю первую попавшуюся толстовку.

– У нас как-то не нашлось времени, – огрызаюсь я, – между «планированием битвы», «рассказами о худших поступках в жизни» и «сидением на твоём члене, пока ты спрашивал о моих увлечениях». А я ничего не знаю о твоей семье!

– Ладно, хорошо, – парирует он, хватая джинсы, а потом расширяет глаза, обнаружив, что они окончательно уничтожены легко опознаваемыми пятнами. – Оба моих родителя умерли, братьев и сестёр нет. Жена погибла сорок лет назад, детей у нас не было. Столовая – моя семья, а Бетти мне как бабушка, хотя я почти на двадцать лет старше неё. Теперь ты.

Я бросаю ему спортивные штаны, украденные из его комода.

– Ну… – Я выпрямляюсь и прочищаю горло. – Ладно. В общем… маленькая деталь.

Джона склоняет голову.

– Моя семья – королевская династия истребителей?

Он замирает, просунув одну ногу в штанину.

– Мы управляем Манхэттеном, – торопливо продолжаю я. – А мои родители – сильнейшие истребители Нью-Йорка? И четверо моих старших братьев… следующие по силе? Во всём Нью-Йорке.

Джона медленно поворачивает ко мне голову; брови подняты до комичной высоты.

– У тебя, – отчётливо произносит он, – четверо. Старших. Братьев.

Дверь сотрясается так сильно, что дрожат стены.

– Ага, – шепчу я.

К его чести, он не пытается немедленно выпрыгнуть в окно. Спокойно натягивает футболку, обувается и спрашивает:

– Из этой квартиры есть другой выход, не через сильнейших королевских охотников на таких, как я, четверо из которых – твои старшие братья?

– Нет! – рычу я, запрыгивая в ботинки. – Ты мой! Они должны с тобой познакомиться!

– Маяри, – ровно говорит он, – позволь напомнить, как прошла наша первая встреча.

Я вскидываю руки.

– Это другое!

– Чем?

– Я ошибалась! – кричу я.

– Маяри! – зовёт из коридора отец. – Мы принесли еду!

Я подхожу к Джоне, обхватываю его лицо ладонями и яростно шепчу:

– С чего-то нужно начинать. Демоны способны выбирать, творить добро или причинять вред, а мой дар чувствует разницу в их намерениях. Я им расскажу. Сегодня.

Он медленно кивает, уже незаметно придвигаясь к окну.

– Это замечательно. Я тебя поддерживаю. Всем сердцем. Просто предпочёл бы поддерживать тебя… не отсюда.

– Ой, – раздаётся за дверью голос Габриэля. – Я забыл, что у меня есть запасной ключ.

Мы встречаемся взглядами.

– Дерьмо, – выдыхаем одновременно.

Дверь распахивается.

И квартира действительно превращается в зону боевых действий.

Глава 16

– Мы пришли отпраздновать твоё первое убийство за десять… – Голос Габриэля обрывается на полуслове.

Воздух меняется.

Перемену невозможно не заметить – так всегда бывает, когда вспыхивает магия Магдангалов. Пространство в прихожей сжимается и уплотняется, наполняясь электрическим зарядом, как за миг до удара молнии. Защитные чары под потолком пульсируют, пробуждаясь в ответ на магию братьев, и каждый волосок на моём теле встаёт дыбом.

Джона замирает рядом.

– Ребята, – начинаю я, подняв руки и раскрыв ладони в универсальном жесте успокойтесь, мать вашу.

Братья приходят в движение первыми: инстинктивно, отработанным движением расходятся веером, как уже миллион раз делали в переулках и на крышах, защищая свою королеву и своего короля.

– Маяри, – невозмутимо произносит Рафаэль, словно мы обсуждаем список покупок. – Почему в твоей квартире демон?

Джона неловко машет рукой.

– Здравствуйте.

Все его игнорируют.

– И где твои штаны? – беспечно добавляет Лео.

Я опускаю взгляд. Наверное, забыла.

– Мне нужно кое-что объяснить, прежде чем вы все окончательно сорвётесь, ладно?

Лицо Андреса каменеет.

– Всё и так предельно ясно. Ты трахаешься с существом, которое ты всю жизнь училась убивать.

Будто по лицу ударили.

Я с отчаянием смотрю на Габриэля.

– Вспомни наш разговор на кухне, – прошу я. – О нашей магии. О том, что иногда она ощущается иначе. Вот доказательство. Это…

– Хватит.

Голос матери взрывает комнату. Она выходит вперёд из-за линии моих братьев, и энергия в прихожей мгновенно вытягивается в струнку.

– Это сомнение в самом мерзком своём воплощении, Маяри. Этот демон должен быть уничтожен. Сейчас же.

Я инстинктивно делаю шаг, чтобы заслонить Джону, но останавливаюсь, успев на него взглянуть. Вижу напряжённую защитную позу. Передо мной уже не мягкий, растрёпанный мужчина, который несколько минут назад лежал в моей постели. Теперь он целиком высечен из камня. Холодный. Демонический. Краски уходят с лица. В глазах одно за другим мелькают узнавание, опустошение, ужас, боль, а затем…

Ярость.

– Ты, – произносит Джона.

Негромко, но тяжесть этого слова сотрясает комнату. Он поднимает палец – твёрдо, обвиняюще – и указывает прямо на мою мать.

– Ты та истребительница, которая убила мою жену.

Тишина поглощает нас целиком.

Сердце обрывается так резко, словно я провалилась сквозь пол.

– О нет.

Джона шагает вперёд. Каждый мускул напряжён до предела; всё тело дрожит, как сжатая пружина. Из кончиков пальцев выдвигаются тёмные когти – блестящие и страшные.

– Джона, – шепчу я. – Джона, нет!

Я хватаю его за руку, но это всё равно что пытаться удержать валун, катящийся в противоположную сторону. Он меня даже не чувствует.

Мать приближается.

– Полагаю, – холодно говорит она, – тебе пора с ней встретиться.

– ЭЙ!

Я встаю между ними, раскинув руки.

Джона напирает на мою ладонь; от него исходит жар.

– Я сорок лет мечтал тебя убить.

Сорок. Число взрывается у меня в груди. Скамейка. Десять секунд.

Мать не тратит время на слова. Бросается вперёд.

Я реагирую прежде, чем успеваю подумать. Обе руки взлетают – одна в сторону Джоны, другая к матери, – и моя магия яростной волной чистой силы разрывает пространство комнаты.

Джону отбрасывает назад. Он врезается в стену так сильно, что мой телевизор разлетается дождём стекла. Братья ловят мать в прыжке; их ботинки визжат по паркету, когда они упираются ногами.

– Стойте! – кричу я срывающимся голосом. – Выслушайте меня! У меня есть сведения, которые всё меняют…

Джона уже стоит на ногах.

На меня он не смотрит.

На разбитый телевизор тоже.

Он не видит ничего, кроме моей матери.

– Я ухожу, – говорит он, и боль в его голосе страшнее ярости. – Прощай.

– Джона…

Он не удостаивает меня даже взглядом.

– Единственная причина, по которой я не разрываю тебя на части, – говорит он моей матери, дрожа от напряжения, с которым себя сдерживает, – в том, что за семь дней твоя дочь проявила ко мне больше сочувствия, чем весь ваш вид за восемьдесят семь лет.

Слова потрошат меня. Кажется, грудь разрывают изнутри.

– Я выйду отсюда, – продолжает он теперь со смертоносным спокойствием. – Невредимым. Если ты хоть немного уважаешь свою дочь, то позволишь мне уйти.

Братья сверлят его взглядами. Напряжение между ними вибрирует, как натянутый до предела провод под током.

Одну ужасную секунду мне кажется, что они всё равно нападут.

Затем медленно расступаются.

Джона стискивает зубы и проходит мимо них. Мимо меня. Его рука один раз дёргается, словно каждый инстинкт в теле кричит, чтобы он ко мне потянулся.

Но вместо этого пальцы сжимаются в кулак, и вот его уже нет.

За ним хлопает дверь, а наступившая тишина вонзает последний кинжал мне в грудь.



Несколько долгих секунд никто не двигается. Мой телевизор тихо потрескивает, из-за треснувшего экрана поднимается тонкая струйка дыма. После выброса магии в воздухе до сих пор пахнет озоном.

Я всё ещё стою там, откуда нанесла удар. Грудь тяжело вздымается, ладони покалывает, каждый нерв в теле пылает – истёртый и опустошённый.

– Что ж, – наконец произносит Лео, с умеренным интересом разглядывая уничтоженный телевизор, – ситуация накалилась.

– Маяри. – Голос матери рассекает комнату. – Объяснись.

Во рту металлический привкус. Я сглатываю.

– Объясню, – отвечаю я, заставляя голос звучать ровно. – Но тебе это не понравится.

Прежде чем мать успевает ответить, вперёд выходит отец. Его взгляд скользит мимо меня, охватывая остальную квартиру. Карты, приклеенные к паркету. Меловые руны, паутиной расползающиеся по полу. Миски с порошками, расставленные с навязчивой точностью. Красные круги и чёрные кресты. Усиленные железом линии соли. Схема квартала вокруг столовой с отмеченной плотностью гражданских в разное время ночи и тремя тщательно прочерченными синими маршрутами эвакуации.

Выражение его лица меняется.

– Алунсина, – тихо говорит он. – Посмотри.

Мать прослеживает его взгляд. Несколько секунд просто изучает комнату. Потом смотрит на меня. Во взгляде мелькает расчёт.

– Мы обсудим это позже, – говорит отец тоном, не допускающим возражений, и берёт мать за руку.

Полсекунды она сопротивляется. Потом позволяет увести себя.

Дверь снова закрывается – на этот раз мягче.

Я делаю долгий, медленный, болезненный выдох.

Братья остаются. Все четверо заходят в гостиную; теперь их внимание переключается с меня на импровизированное поле боя, которое я устроила на полу.

Габриэль приседает возле самой большой карты; кончики пальцев зависают над сеткой кварталов.

– Ты отметила плотность гражданских.

Рафаэль поднимает одну из мисок и подносит к носу.

– Соль. Железо. Яичная скорлупа.

– И что-то, пахнущее бабушкиным шкафчиком со специями образца 1948 года, – добавляет Лео, морща нос.

Андрес носком ботинка трогает один из меловых символов.

– Ты к чему-то готовилась.

– Мы оба готовились, – отвечаю я, защищая своего демона. Моего бедного, опустошённого демона, жену которого убила моя мать. – Мы собирались уничтожить Бельведера.

Все четверо одновременно поднимают головы, и в комнате словно становится холоднее.

– Он придёт сегодня. В ночь Хэллоуина, – продолжаю я, указывая на карту под ногами. – В ту столовую.

Рафаэль медленно выпрямляется.

– Откуда ты знаешь?

– Один из его лейтенантов сообщил мне перед тем, как я его убила. А Джона десятилетиями отслеживал рисунок гнили в этом районе.

При звуке имени Габриэль стискивает челюсть.

– Маяри, – осторожно начинает он, словно боится наступить на мину. – Ты не способна рассуждать здраво.

– Никогда в жизни я не мыслила яснее, – огрызаюсь я. – И вы меня выслушаете. Сядьте.

Разумеется, они не садятся, поэтому я продолжаю:

– Вы все знаете, как работает наша магия. Демон ощущается как демон. Мы чувствуем его след, а с детства нас учат, что этот след означает.

Скверна, – говорил отец.

– Опасность, – произношу я теперь. – Нечто, что должно умереть.

Никто не спорит.

– Но наша магия никогда ничего подобного нам не сообщала. Она говорит только, что перед нами демон. Всё остальное – результат воспитания.

Выражение лица Рафаэля меняется.

Я касаюсь грудины.

– Мой дар чувствует нечто большее.

Комната замирает.

– Я не улавливаю мысли. Не читаю разум или души и не определяю, хороший передо мной демон или злой. Я чувствую тот же демонический след, что и вы. Но под ним есть другой рисунок. Намерение. Я ощущаю, когда эта энергия направлена на причинение вреда.

Габриэль опускает взгляд.

– А иногда, – продолжаю я, наблюдая за ним, – ты тоже чувствуешь нечто другое.

Его челюсть напрягается, но отрицать он не пытается.

– Тот шум. Сдвиг, о котором ты мне рассказывал. Думаю, у нас одинаковый дар.

Он резко вскидывает голову.

– Нет.

– Ты сам это сказал.

– Я сказал, что иногда поток ощущается иначе.

– У меня тоже.

– Это не значит, что у нас один дар.

– Что ж, – уступаю я, – по крайней мере, это значит, что нам следует разобраться.

Между нами растягивается тишина.

Первым её нарушает Рафаэль:

– Отличие ещё не означает добро.

– Нет, – соглашаюсь я. – Не означает. Мой дар не говорит мне: добро. Он сообщает о намерении. А намерения Джоны отличаются от намерений Бельведера.

Лео фыркает.

– И всё это основано на ощущении?

– На моей магии. На той самой магии, которой мы всю жизнь доверяли, когда она сообщала, что перед нами демон. Помните светловолосого демона, которого я убила? – продолжаю я. – Рядом с ним моя магия становилась острой. Демонический след был на месте, а под ним – намерение причинить мне вред. Ни шума, ни колебаний. Всё совпадало. – Я делаю вдох. – Джона ощущается иначе.

Андрес не сводит с меня глаз.

– Потому что ты с ним спишь.

– Я почувствовала это ещё до того, как начала с ним спать. Почувствовала, когда пыталась его убить.

Снова тишина.

– И дело не только в Джоне, – продолжаю я. – Демоны питаются по-разному. Нас учили, что питание означает поглощение души, но так происходит не всегда.

Лицо Лео каменеет.

– Какого хрена это значит?

– У души есть ядро: личность, память, воля. Всё, что делает человека самим собой. Полное поглощение уничтожает ядро. Но Джона его не трогает. Он питается внешними слоями.

– Внешними слоями, – повторяет Рафаэль.

– Тем, что скапливается вокруг. Гнилью. Жестокостью. Яростью. Джона питается тем, что отравляет человека, а самого человека оставляет невредимым.

Андрес смотрит на меня так, словно я предложила завести демона в качестве питомца. Хотя с Батибат я, кажется, именно так и поступила. Или это она завела меня?

– Это безумие, – говорит он.

– Я видела всё своими глазами.

Наконец подаёт голос Габриэль:

– Ты хочешь сказать, что демон, с которым ты трахаешься, не поглощает души.

– Я говорю, что он не поглощает ядро. Я видела, как он питался мужчиной, который ушёл от него живым, в сознании и более спокойным, чем прежде.

– Более спокойным, – скептически повторяет Рафаэль.

– Он был на грани срыва и вёл себя агрессивно. Именно поэтому Джона его выбрал. Он сначала наводит справки, а не охотится без разбора.

Их взгляды снова обращаются к картам. Укреплённым зонам сдерживания. Маршрутам эвакуации. Каждой детали, которую мы с Джоной планировали часами.

– Как минимум, – медленно произносит Габриэль, – он что-то замышляет.

– Да, собирается защитить свою столовую. Светловолосый демон подтвердил, что Бельведер нацелился на неё, – продолжаю я. – Сегодня. В Хэллоуин.

– И ты поверила демону? – спрашивает Лео.

– Я поверила своей магии. – Я смотрю на Габриэля. – Поверила своему дару.

– Ты просишь нас признать, что нельзя убивать автоматически, – говорит Рафаэль.

– Да.

– Нас воспитывали иначе, – напоминает Андрес.

– Я знаю. – Голос невольно дрожит. – Но что, если мы ошибались?

Они смотрят на меня так, словно я предложила разобрать фундамент дома, в котором мы выросли.

– Ты считаешь, что мама убила хорошего демона, – тихо говорит Лео.

Я сглатываю.

– Я считаю, что мама убила демона, который не пытался никому навредить.

– Бельведер существует, – продолжаю я. – Он идёт сюда. А мы с Джоной собирались остановить его с помощью подготовки и стратегии, а не одной лишь грубой силы.

Габриэль снова изучает маршруты эвакуации.

– Вы собирались защищать столовую.

– Да.

– Вместе с демоном.

– Да.

– От демона.

Я подавляю желание зарычать.

– Да.

Они обмениваются взглядом, в котором заключены десятилетия совместных тренировок.

– Ты не можешь всерьёз верить, что твоя магия способна определять хороших демонов, – говорит Рафаэль.

– Я не это сказала. – Раздражение вспыхивает. – Она чувствует намерения. Демоны всё равно делают выбор. Я говорю, что нам следует научиться распознавать сделанный ими выбор, прежде чем вонзать кому-то клинок в сердце.

– Всё работает не так, – настаивает Андрес.

– Блядь! – Я запускаю пальцы в волосы. – Мы топчемся на месте.

Разумеется, так и есть. Я могу всю ночь рассказывать о рисунках и следах, о различии, которое мой дар чувствует между Джоной и Бельведером, но никто из них не ощущает того же. Для братьев мои слова по-прежнему противоречат всему, чему нас учили с рождения.

Они должны понять.

Они должны увидеть.

Увидеть.

Я замираю.

Есть одна вещь, которую я могу им показать. Одно доказательство, не зависящее ни от моей магии, ни от слов Джоны. То, с чем я десять лет боялась столкнуться, потому что не решалась узнать, что оно может означать.

Решение, зревшее десять лет, оформляется за один миг.

Я глубоко вдыхаю.

– Идёмте со мной.

Они только смотрят.

– Мы выходим.

Я решительно направляюсь в спальню и вытаскиваю запасной кэтсьют из глубины шкафа. Стягиваю футболку, натягиваю костюм и застёгиваю молнию.

– Хотите доказательств? Хорошо. Я вам их предоставлю.

Глаза Габриэля сужаются.

– Доказательств чего именно?

– Что демон не обязательно означает чудовище.

Я забираю последнюю вещь из ящика письменного стола.

– И как, – сухо спрашивает Лео, – ты собираешься это сделать?

Я направляюсь к двери. Адреналин снова поднимается, но теперь он острый и сосредоточенный.

– Покажу вам.

Глава 17

Я отправляю Рафаэля и Андреса в отделение неотложной помощи больницы NewYork-Presbyterian на Верхнем Ист-Сайде. Даю им имя. Имя, из-за которого последние десять лет, неделю за неделей, проваливалась в интернет-норы. Заставляю поклясться душой бабушки, что они никого и ничего не убьют, пока мы снова не соберёмся вместе.

С собой я беру Лео и Габриэля, и мы направляемся на юг, в Нижний Манхэттен.

Мы идём в старшую школу.



– Ничего сомнительного в этом нет, – беспечно замечает Лео.

– То есть следить за подростками через дорогу от школы ты готов, а убийство демонов – это уже за гранью? – просит уточнить Габриэль.

– Тише, – велю я. – Уроки закончатся через минуту. Прислушайтесь к магии.

Минуту спустя парадные двери старшей школы Стайвесант распахиваются, и поток учеников выплёскивается на тротуар. Вокруг бурлит смесь костюмов на Хэллоуин и энергии хронических отличников: супергерои спорят о математическом анализе, пираты сравнивают заявки на поступление, надувной тираннозавр старается не снести плечом ребёнка, переодетого Марией Кюри. Подростки высыпают по ступеням, смеются, толкаются, снимают видео и фотографируются – воплощают тот особый вид безобидного хаоса, который свойственен только юным существам, уверенным в собственном бессмертии и слегка недовольным любыми попытками ими командовать. Можно сказать, ведут себя по-демонически.

Мы чувствуем её раньше, чем видим. Воздух сдвигается, по рукам пробегают мурашки. Братья действуют как один – автоматически, инстинктивно: принимают боевые стойки, которые мы отрабатывали с детства, и опускают руки к оружию прежде, чем мысль успевает их догнать.

– Стойте, – тихо произношу я, помня о снующих вокруг школьниках. – Расслабьтесь. Это дети. Просто слушайте магию. Что она вам говорит?

Некоторое время они остаются неподвижными; взгляды расфокусированы, внимание направлено внутрь, а не наружу.

Первым меняется Габриэль. Плечи чуть опускаются.

– Оно… да, – медленно признаёт он. – Демонический след тот же. Но под ним что-то есть. Не острое, не рвущееся наружу. Оно… – Он хмурится, подбирая слова. – Движется. Меняется.

– Словно под первым потоком течёт второй, – тихо подсказываю я. – Я чувствую именно это.

Лео даже не шевельнулся. Челюсть стиснута, взгляд продолжает прочёсывать толпу.

– Для меня всё ощущается как всегда, – бесцветно говорит он.

Я фыркаю.

– Потому что это не твой дар.

Он бросает на меня взгляд.

– Но смотрите, – быстро добавляю я, указывая вперёд.

Они сразу понимают, кто она. Каждый чувствует её по-своему – как ноту, которая не вполне совпадает с остальным аккордом.

Амара Грин.

Она пробирается сквозь толпу вместе с подругами, закинув рюкзак на одно плечо и прижав учебники к груди. Высокая той неловкой подростковой высотой, когда тело ещё растёт и руки с ногами кажутся слишком длинными. Смех то и дело прорывается наружу, а она пытается заглушить его ладонью. Амара наклоняется посмотреть что-то на телефоне подруги, стонет из-за увиденного ролика, потом роется в сумке, достаёт блеск для губ и передаёт ей.

Наконец Лео выходит из стойки «Р-р-р! Атакуем!», хотя тело остаётся напряжённым.

– Она демон, – произносит он без особой уверенности.

– Она ребёнок, – огрызаюсь я.

Ещё несколько секунд они наблюдают, как Амара играючи толкает подругу и едва не спотыкается о собственные ботинки.

– Значит, выглядит как обычный ребёнок, – слегка придушенно говорит Лео. – Это ещё не означает, что она не питается душами, когда никто не видит.

Амара отделяется от компании и идёт к метро, а её подруги продолжают двигаться в нашу сторону.

Я тру лицо ладонями.

– Что нужно сделать, чтобы вы мне поверили?

Он сглатывает.

– Я хочу проследить за ней и убедиться.

– Смотрю, границу «приличного поведения» мы отодвигаем всё дальше и дальше, – замечает Габриэль.

К этому моменту мы потеряли Амару из виду, но приближается её компания: две одинаковые близняшки и ещё одна девушка.

– Привет, – говорю я, потому что, по всей видимости, забыла все правила общения. – Где живёт ваша подруга Амара?

Вопрос вырывается сам, и я мгновенно о нём жалею.

Краем глаза вижу, как Габриэль вдавливает два пальца в закрытые веки.

Одна из близняшек ошеломлённо смотрит на меня. Взгляд перебегает с моего лица на братьев, потом обратно, пока вся картина не складывается целиком.

А затем она… Что ж, единственное точное слово для последующего – взрывается.

– Это что, филиппинская «Чёрная пантера»? – шипит она, обводя рукой наши обтягивающие кожаные костюмы. – Почему компания здоровенных взрослых в одинаковых кэтсьютах спрашивает, где живёт девочка-подросток?

Мы все морщимся.

Она шагает вперёд, от одной ярости словно вырастая сантиметров на двадцать.

– Вы совсем, блядь, с ума сошли? Вы себя слышите? «Привет, дети, где проживает ваша несовершеннолетняя подружка?» Что дальше, номер социального страхования попросите?

Лео открывает рот.

Она набрасывается на него прежде, чем он успевает что-либо сказать:

– Нет, вообще-то. Молчи, Т’Чалла с Temu.

Габриэль кашляет в кулак.

Девушка разворачивается к нам.

– Это какой-то странный косплей-культ? Потому что, обещаю, в городе их и без вас достаточно.

– Мы не культ, – бормочет Лео.

Она театрально ахает.

– О, прекрасно, теперь всё совершенно ясно. Просто трое взрослых в коже преследуют школьницу из самых добрых побуждений.

Я пытаюсь спасти положение.

– Всё не так…

– Не так? – выпаливает она. – Потому что с моей стороны это выглядит как начало криминального подкаста.

– Как «последний раз её видели возле торгового центра», – рычит подруга.

– Как состав преступления, – с серьёзным кивком добавляет вторая близняшка.

Страшная близняшка складывает руки на груди и с убийственной точностью осматривает нас с ног до головы.

– Есть идея, – холодно говорит она. – Может, не стоит заявляться в одинаковом кожзаме и выуживать чужие адреса? Что это за поведение безумных злодеев из «Скуби-Ду»?

Габриэль издаёт придушенный звук, подозрительно похожий на смех.

Она подходит ближе, вздёрнув подбородок.

– Было бы чудесно, если бы вы съебались отсюда. – Она в последний раз испепеляет нас взглядом. – И заодно разобрались, почему вообще сочли этот вопрос нормальным.

Затем девушка круто разворачивается и уходит; близняшка и подруга плавно следуют за ней.

Мы наблюдаем, как она врезается в какого-то мальчишку, который кажется слишком большим для собственного тела.

– Смотри куда прёшь, безграмотная горилла, – огрызается она.

Парень качает головой и бормочет себе под нос что-то похожее на «худший грёбаный кошмар».

– Блядь, она пугает, – с благоговейным ужасом произносит Лео.

– Какой полезный опыт, – замечает Габриэль. – Мы все столько нового узнали.

Я направляюсь туда, куда ушла Амара.

– Заткнитесь. Идём. И не вступайте в контакт.



Нам приходит сообщение: Рафаэль и Андрес тоже идут следом за своей целью до дома. К тому времени, когда мы встречаемся на тихом участке дальнего Вест-Сайда, небо становится синюшно-фиолетовым – таким оно бывает только в октябре. За высотками тусклой сталью мерцает Гудзон, ветер приносит слабый запах соли и выхлопных газов.

Мы впятером стоим поодаль и наблюдаем, как Амара бегом огибает угол и едва не сталкивается с матерью.

Таша Грин всё ещё в медицинском костюме, больничный бейдж раскачивается на груди. Она роняет сумку, крепко обнимает дочь и целует в макушку. Несколько мгновений они стоят, прижавшись друг к другу, а потом направляются к своему таунхаусу. Таша один раз оглядывается, осматривая квартал так, как делают люди, привыкшие ждать опасности.

Габриэль медленно выдыхает, не отрывая глаз от дома.

– Она просто ребёнок, – наконец говорит он.

Никто не отвечает.

Он хмурится; на лицо ложится тревога.

– Мы шли за ней от школы. Она споткнулась на двух последних ступеньках у выхода со станции на Восемьдесят шестой улице, а потом зашла в бодегу. Смотрела на телефоне уроки макияжа. Больше ничего.

Рафаэль отвечает не сразу. Он всё ещё смотрит на дверь, только что закрывшуюся за Ташей и Амарой.

– Маяри отправила нас следить за хирургом-травматологом, – наконец произносит он.

– Удобно, – фыркает Лео. – Так души оказываются под рукой сразу после того, как людям вскрывают грудную клетку?

Ни Рафаэль, ни Андрес некоторое время не отвечают. Наконец Андрес слегка качает головой.

– Мы весь день наблюдали за ней в Presbyterian. Экстренная операция за экстренной операцией. Автокатастрофа, ножевое ранение, коллапс лёгкого. Она оперировала и ни разу не питалась. Спасла каждого, кто попал в ту операционную. – Он коротко смеётся. – Даже осталась после окончания смены.

– А ещё мы проверили её по нашей базе данных, – добавляет Рафаэль. – Она много лет работает хирургом-травматологом. Примерно раз в десятилетие меняет имя и больницу – вероятно, чтобы никто не задавался вопросом, почему она не стареет.

– И на её счету сотни, если не тысячи спасённых жизней, – тихо добавляет Андрес.

– Человеческих жизней, – поправляю я.

Все смотрят на меня.

– Из-за них ты не убивала десять лет. – Габриэль произносит это как факт.

– Я не была уверена, – признаюсь я. – Годами следила за ней в интернете. Ждала момента, когда всё изменится, или доказательства, что она – исключение, а не правило. А потом Джона… – На его имени голос запинается. Я сглатываю и заставляю себя продолжить: – Джона подтвердил то, чего я уже боялась.

Ветер поднимает прядь волос и бросает мне на лицо. Я её не убираю.

– Я убила мужа Таши, – говорю я; слова царапают горло на пути наружу. – Отца Амары. С этого всё и началось.

Воспоминание обрушивается быстро и жестоко, как всегда, с силой сверхскоростного поезда. Как они тогда убегали от меня. Потому что чудовищем была я.

Глаза жжёт. Я позволяю слезам выступить.

– Моя магия – мой дар – тогда ощущалась точно так же, – признаюсь я. – И десять лет я носила это горе в себе. Джона лишь дал ему имя.

Тяжёлая тишина опускается на квартал.

Габриэль смотрит на таунхаус.

– Значит, муж Таши не был исключением.

– Нет.

Его челюсть напрягается.

– И Амара тоже.

– Нет.

Он опускает взгляд; остальные делают то же. Габриэль скребёт носком ботинка по тротуару. Впервые за выражением его лица не прячется готовая шутка.

– Блядь, – тихо произносит он.

Никто не отвечает, потому что все мы заняты одной и той же страшной арифметикой. Демоны, на которых охотились лишь потому, что они были демонами. Семьи, которые разрушили. Дети, которых даже не считали детьми.

Андрес медленно выдыхает. Рафаэль отворачивается. Лицо Лео застывает.

– Мы не знали, – говорит Габриэль; его голос пронзает боль.

– Нет, – отвечаю я. – Не знали. – Я вытираю глаза. – Но значение имеет то, что вы решите делать после того, как признаете содеянное.

Я делаю глубокий очищающий вдох, а затем принимаю решение. Перехожу улицу прежде, чем кто-то успевает меня остановить.

Чем ближе подхожу к таунхаусу, тем отчётливее это ощущаю. Под кирпичом и раствором гудят защитные чары, настроенные специально против таких, как я. Они мягко, настойчиво отталкивают, словно узнают след истребительницы, которая разрушила эту семью. Таша научилась защищать дом от таких, как мы, и это осознание давит сильнее любого обвинения.

Я отступаю, подхожу к ближайшему дереву и запускаю руку в скрытый карман кэтсьюта. Письма измяты от того, что их годами складывали и разворачивали. Извинения, написанные и переписанные заново; признания, которые мне так и не хватило смелости вручить.

Остриём кинжала я прикалываю их к коре.

В последний раз поднимаю глаза на дом, запоминая окна, тепло светящиеся в темноте.

Затем возвращаюсь к братьям; внутри что-то наконец встаёт на место.

– Габриэль и Андрес, – говорю я теперь ровно и резко. – Заберите из моей квартиры всё. Всю подготовку. Каждый рисунок на байбайине. Все порошки.

Они кивают без возражений.

– Лео. Рафаэль. Созвонитесь с нашим поколением из семей остальных районов. Не с родителями. С ровесниками.

Они переглядываются, а затем кивают.

– А ты куда? – спрашивает Лео.

– Туда, где мы все встретимся, – отвечаю я. – В столовую. К Джоне. На всякий случай отправлюсь прямо сейчас.

Не похоже, чтобы Бельведер прислал приглашение с подробным расписанием: коктейльный час с высасыванием душ, а затем торжественный ужин из трупа с подобранной к нему кровью.

Я хлопаю по карманам кэтсьюта.

– Эй, дайте мне соли, оружия и прочего дерьма. Это мой запасной костюм.

Братья нагружают меня таким количеством оружия и оберегов, какое ни один разумный человек не смог бы унести, не заваливаясь набок. Габриэль наблюдает, как я поправляю ремни, и слегка прищуривается, будто решает математическую задачу.

– А что стало с «всю жизнь одна»? – спрашивает он. – В прошлом месяце ты заявляла, что единственные надёжные спутники в этом мире – Батибат и выдержанный рокфор.

Я поправляю ремень, впивающийся в плечо, и поднимаю на него взгляд.

– Я нашла демона, который кормит меня всевозможными французскими сырами, – спокойно отвечаю я. – Поэтому теперь он мой.