332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Алиса Коонен » Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950 » Текст книги (страница 11)
Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950
  • Текст добавлен: 16 декабря 2020, 22:00

Текст книги "Алиса Коонен: «Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950"


Автор книги: Алиса Коонен






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Грохот извозчиков с улицы, шум голосов, смех. Я у себя за столиком…

Чувствую какую-то странную усталость, и как-то не по себе…

Не то что-то…

Сегодня уже была репетиция317317
  Сегодня уже была репетиция… – Речь, скорее всего, идет о начале после отпуска репетиций «Бориса Годунова» А. С. Пушкина (премьера – 10 октября 1907 г., режиссеры Вл. И. Немирович-Данченко, В. В. Лужский, художник В. А. Симов).


[Закрыть]

Репетиция… Как-то странно звучит…

Как скоро, Боже мой, как идет время!

Мне грустно сейчас. Мне жаль чего-то, что прошло…

Завтра идти в театр…

Странно… сейчас думаю об этом и не ощущаю никакой радости.

4 августа [1907 г.]. Суббота

Утро.

Оказывается, была не репетиция, а читка.

Сегодня назначено опять.

Не хочу идти…

Лицо такое ужасное, что страшно показаться… На носу красное пятно, глаза усталые, вид опущенный.

С восторгом бы уехала на эти 2 дня на дачу, да едут Дивовы318318
  Дивовы – тетя А. Г. Коонен и кто-то еще из ее семьи (см. коммент. 1-44).


[Закрыть]
и Маня319319
  Маня – неуст. лицо.


[Закрыть]
– тоже не радость толочься все время в народе… Лучше уж останусь здесь и до вторника не буду показываться на улицу. Ко вторнику, может быть, пройдет. Жаль, что Варвара Николаевна320320
  Варвара Николаевна – неуст. лицо.


[Закрыть]
будет эти 2 дня здесь, горько мне сейчас… Тяжело… Так рвалась в Москву – и вот с первых же минут горе, разочарованье… Когда, проснувшись утром, я поглядела на себя в зеркало, – мне хотелось разрыдаться…

Не знаю, может быть, это глупо – но не могу я показаться на глаза кому-нибудь из наших такой ужасно неинтересной… Не могу… Пусть это ложно, глупо… Сил нет…

1 час дня.

Ужасно тяжело, нестерпимо!

За что, Господи, за что?!

Опять тупая вся от боли…

Звонилась по телефону к тете Вале, думала от нее узнать какие-нибудь новости.

Но она сама не была еще в театре и знает только, что поженились Бурджалов с Савицкой321321
  …поженились Бурджалов с Савицкой… – Свои поздравления Г. С. Бурджалову и Маргарите Георгиевне Савицкой (1868–1911) – актрисе, бывшей среди основателей МХТ, К. С. Станиславский адресовал письмом от 9 августа 1907 г. из Кисловодска: «Очень рад, очень счастлив за вас обоих, наконец-то. Я так долго ждал, что, когда свершилось, уже не верил слухам. Здесь говорили о вашей свадьбе, но проверить слухи не мог. Преждевременное же поздравление могло вспугнуть и испортить все дело. С начала сезона посылались известия из Москвы и подтверждения, и потому я тороплюсь поздравить вас обоих заочно, чтобы упрочить поздравления при личном свидании» (Станиславский К. С. Собр. соч. Т. 8. С. 56). Г. С. Бурджалов и М. Г. Савицкая обвенчались в Париже, после чего отправились в Бретань.


[Закрыть]
, что женился Вахтанг [Мчеделов] на какой-то француженке322322
  …женился Вахтанг [Мчеделов] на какой-то француженке… – Личность жены В. Л. Мчеделова установить не удалось.


[Закрыть]
и что Коренева здесь уже, приехала из Швейцарии и очень хорошо выглядит – вот все, что узнала от нее.

Нет, я положительно с ума сойду!

В такие минуты жизнь теряет для меня всякий смысл, всякую цену. Мне не страшно умереть.

Господи, за что?

7 часов вечера.

Колокола звонят…

Мне грустно… Так болит душа!

Господи, не оставляй меня!

Пошли мне силы все перенести!

Дай мне мужества!

Я хочу быть сильной, стойкой!

10 часов вечера.

Сейчас прошлась немного по улице… Душно…

Вспомнилась лавочка над обрывом, сосны ласковые, и сердце сжалось тоскливо…

«Там хорошо нам, где нас нет…»

С каким бы восторгом я уехала сейчас вон из Москвы, за тридевять земель.

Я гадкая, завистливая, от этого мне еще тяжелее жить.

Накануне моего отъезда из дачи шарманка жалобно выводила перед террасой – марш из «Трех сестер». С ним уезжала из Москвы, с ним и обратно вернулась323323
  …марш из «Трех сестер». С ним уезжала из Москвы, с ним и обратно вернулась. – См. запись от 27 мая 1907 г. и коммент. 4-7.


[Закрыть]
. Это что-то роковое.

5 августа [1907 г.]. Воскресенье

Вид немного лучше.

Но синяки под глазами – ужасные.

Настроение покойнее немного.

Приехала мама.

Напугали ее папиной болезнью, и она прискакала сегодня сама не своя. Я как-то мало беспокоюсь за папу – по-моему, пустяки, легкое засорение кишок и больше ничего…

Ах, Господи, Господи, вот уж правда, человек предполагает, а Бог располагает.

Думала ли я, что придется так проводить время в Москве.

Сижу – вся растерзанная, распущенная, некрасивая, боюсь нос высунуть на улицу, чтоб только не встретить кого из наших.

Тоска, боль внутри, и даже думая о встрече с Вас. – не ощущаю живой радости.

Так как-то тупо [все внутри. – вымарано].

Вчера вечером думала о Кореневой, представляла ее себе – интересной, хорошенькой, изящно одетой, веселой и радостной, и рядом поставила себя – зеленую, истощенную, некрасивую, и опять скверное, завистливое чувство охватило душу, и ревность к Вас. – не знаю почему, [откуда. – вымарано].

Ведь он мне сам как-то говорил, что она ему не нравится, – и вдруг откуда-то – ревность…

А впереди работа, много работы.

Господи, Господи, очисти мою душу, помоги мне жить!

Понемногу успокаиваюсь.

Легче значительно.

Завтра, быть может, Вас. будет уже в Москве. Завтра…

Сейчас я улыбаюсь…

И как-то странно…

Я все еще не могу одуматься, не могу собрать мысли в порядок…

Вчера я думала о нем, о нашей встрече, и в первый раз за все время сообразила, что этот месяц нам, вероятно, редко придется видеться: ведь последние дни Нина Николаевна [Литовцева] здесь. Ему совестно будет лгать, опять, как тогда, в Петербурге, «стыдно будет устраивать себе празднички», когда рядом – живая душа раздирается и единственный близкий человек – он.

Да, Господи, Господи, как мне страшно!

Работать надо, работать!

Опять перезвон колокольный…

Мир и утешение сходят в душу [вместе. – вымарано] с этими [слово вымарано] звучными торжественными ударами.

Горят лампадки…

Вместе с мамой вошел какой-то уют в комнаты.

Все приняло опрятный, более жилой вид.

Милые старички. Так трогательно было смотреть на них – когда неожиданно вошла мама и папа нежно прижался губами к ее руке…

Я едва удержалась, чтоб не разреветься. Какие нервы отвратительные!

Боже мой, Боже мой, как жить дальше?

Вчера я целый день едва сдерживала себя, и от каждого слова, обращенного ко мне, готова была рыдать…

Плоха, плоха, Алиса Георгиевна!

Сейчас много пели с мамой. Голос звучит удивительно хорошо… Такой стал плотный, [слово вымарано] густой. Эх, теперь бы только подобраться как следует, встряхнуться – и почувствовать, что мне 19 лет324324
  …почувствовать, что мне 19 лет… – Судя по всему, А. Г. Коонен очень рано поняла, как пригодится в будущем, если еще в молодости скинуть себе пару лет. Во всяком случае все известные источники единодушны по поводу года ее рождения – 1889, сомнений никогда не возникало. Публикуемые дневники, в частности эта запись от 5 августа 1907 г. и чуть более поздние – от 4 и 5 октября 1907 г., о праздновании двадцатилетия, дают основания утверждать, что год рождения А. Г. Коонен – 1887.


[Закрыть]

Ведь у меня жизнь впереди!.. Жизнь! Целая жизнь!

А я ною…

10‐й час.

Опять пошла немного прогулялась.

Вечер душный, знойкий, луна, звезд много.

Ходила по Спиридоновке…

Тихо там, народу мало, славно…

[6 августа 1907 г.]

Утро.

Думаю сегодня выйти днем на улицу. Вид хотя и скверный, да уж все равно…

Боже мой, Боже мой, вероятно, завтра увижу Вас.

4 часа дня.

Мне противно перечитывать свои дневники за гимназические года. Сколько там пошлостей, Боже мой, Боже мой.

Какое вечное огромное спасибо Вас. и театру! От какой ямы они меня спасли…

10 часов вечера.

Вид ужасный. Не знаю, как показаться завтра в театр. А пойти надо – узнать, что и как.

Страшно как-то…

К Вас. звонилась по телефону – говорят, не приезжал еще, хотя, может быть, он нарочно распорядился так, чтобы не очень надоедали…

7 [августа 1907 г.]. Вторник

Убийственное состояние. Я – в отчаянии. Вид отвратительный. Сегодня часам к 4 пошла в театр. Вендерович при виде меня пришла в ужас. Поговорила немного с ней – и скорее бежать.

Завтра пойду в театр с утра. В 11 часов приемные экзамены.

8 [августа 1907 г.]. Вторник

4 часа.

Была в театре. Все нашли, что похудела я страшно. Конечно, кажется так оттого, что я выгляжу скверно. Нос – толстый, а вообще – некрасивая. Слава богу, что Вас. нет…

Завтра пойду непременно – назначен публичный приемный экзамен.

Только бы Вас. не было.

Сегодня в 7 часов – прием сотрудников.

Хочется пойти, хотя еще не знаю.

½ 6-го.

Немного прибралась в комнате.

Развесила свои гравюрки, расставила портреты. Стало уютнее, лучше. Настроение тревожное, неопределенное. Боже мой, Боже, какой пустяк играет иногда важную роль в известные периоды жизни…

Ведь если разобрать – в сущности, вздор какой-то – вскочил на носу прыщ, и из‐за этого – ужасное состояние, мучения такие, что с ума сойти можно, все только потому, что я уродина… Примет лицо хороший вид – и я стану опять веселая, оживленная, буду петь целыми днями. Господи, вздор, а я вот страдаю, мучительно…

Вчера заходил Горев…

Первая его фраза, когда он вошел, – «Ну как вы похудели!»

Потом, вглядевшись, нашел, что я загорела и вообще изменилась, и по лицу я видела, что перемена не к лучшему.

И это огорошило, привело в глупое смущение, и весь вечер был испорчен…

Ужасно!

10 [августа 1907 г.]. Пятница

Сейчас с репетиции.

Немного лучше состояние: усиленно питаюсь, вид стал приличный.

Ночь сегодня – всю напролет не могла сомкнуть глаз, волненье какое-то, сердцебиение, бум, бум без конца… И отчаяние какое-то охватило, и страх, что я с ума сойду… Все вместе…

Действительно – тучи какие-то кругом сгустились… Все в один голос твердят – «постарела», «подурнела», «похудела», сама чувствую себя – отвратительно, сил мало, спать не могу…

И Вас. нет до сих пор. Вдруг болен… Господи, так страшно!

А тут еще приемные экзамены, успех Ждановой325325
  Жданова Мария Александровна (1890–1944) – актриса. Училась в Школе МХТ (А. Г. Коонен имеет в виду ее успех при поступлении), в театре с 1907 по 1924 г. К. С. Станиславский считал ее одной из своих ближайших учениц. По окончании американских гастролей ей не нашлось места ни в Художественном театре, ни в его студиях. После нескольких лет душевного нездоровья оказалась в Прибалтике. В 1930‐х гг. работала в Драматическом театре Каунаса, возглавляемом А. М. Жилинским. Умерла в Париже.


[Закрыть]
, страх, что я отойду на второй план, что она займет мое место…

Вообще, так мрачно все…

Боже мой, Боже мой…

Молю только Господа, чтобы он силы мне дал все перенести, все пережить…

Я так как-то устала.

От малейшего толчка я падаю.

И сил нет подняться…

С трепетом жду встречи с Вас.

Что-то он скажет…

Я вглядываюсь в зеркало, усиленно вызываю в памяти прежнее лицо, прекрасные глаза, и с ужасом вижу, что я – стала другая…

Особенно глаз жаль…

Они были такие хорошие, такие ясные, красивые…

А теперь сузились, выцвели как-то, совсем, совсем не то, что раньше…

И мне так страшно…

Если бы я была уверена в Вас.

Если бы я знала, что мое лицо играет самую незначительную роль в его чувстве ко мне…

Помню, он мне сказал 18‐го вечером: «Ты хорошенькая…»326326
  Помню, он мне сказал 18‐го вечером: «Ты хорошенькая…» – Снова воспоминания о последнем дне в Петербурге 18 мая 1907 г. См. запись от 23 мая [1907 г.].


[Закрыть]

Скажет ли он это теперь…

Горев увлечен Ждановой, слыша кругом обо мне «постарела» и проч., начал, по-видимому, тоже охладевать, хотя к этому я отношусь с удивительным равнодушием.

Господи, скорее бы Вас. приезжал.

11 [августа 1907 г.]. Суббота

«Пришла беда, растворяй ворота…»

Заболел глаз, веко красное, распухшее все… Сейчас опять отчаяние какое-то охватило…

Утром сегодня встала такая интересная, свежая, думала, что все кончилось, заживу теперь хорошо, весело, и вдруг.

Господи, Господи, за что?!

Если это надолго, я прямо с ума сойду. Не могу больше.

Вас. нет.

13 [августа 1907 г.]. Понедельник

2 часа дня.

Вас. приехал. Кажется, вчера еще. Утром была в театре – но не видала его, вероятно, вечером придет. Когда Балиев сказал сегодня, что Качалов в Москве – я думала, с ума сойду [слово вымарано]. Я бегала по театру, пела, прыгала, вела себя как гимназистка…

Неужели сегодня я увижу его?! Мне не верится.

А может быть, он не придет сегодня в театр.

Настроение чуть-чуть получше последние дни. Сегодня опять долго смотрела на Жданову. Удивительно хорошенькая. Мне страшно. А я – такая некрасивая последнее время. Нарочно страшно много ем, чтобы пополнеть и хорошо выглядеть, но ничего не помогает – урод уродом.

Еще год – и я буду совсем старая. А Жданова расцветет, вырастет, Боже, лучше не думать об этом.

Заиграла шарманка – «Ожидание». Как грустно! Вспоминаются «Три сестры»327327
  …«Ожидание». Как грустно! Вспоминаются «Три сестры»… – В 4‐м акте спектакля «Три сестры» «по дворам ходят бродячие музыканты. <…> Их музыка служит фоном для многих сценических кусков акта. Первый кусок играется тихо, как бы издалека. Скрипка и арфа исполняют вальс „Ожидание“ Г. Китлера. Во втором куске вальс играется ближе, громче» (Израилевский Б. Л. Музыка в спектаклях Московского Художественного театра: Записки дирижера. М.: ВТО, 1965. С. 67).


[Закрыть]

Господи, Господи, не оставляй меня!

14 [августа 1907 г.]. Вторник

Утро.

Все еще не могу прийти в себя…

[Строка вымарана.]

Ночь почти не спала…

Чувствую себя так слабо…

Перед глазами прыгают какие-то блестящие точки…

Вас. …

Когда я шла домой вчера ночью, все вертелось у меня в голове и в душе радость боролась с отчаяньем.

Что-то чужое, чужое в нем [появилось!!!! – вымарано].

Господи, мне хочется крикнуть на весь мир!

А может быть, это от бороды и усов… Что-то чужое в лице… странное, новое…

Но он – такой интересный, молодой, крепкий.

Когда он подошел ко мне – все разбежались в один момент, и мы остались вдвоем. «А вы похудели, Аличка, лицо обострилось».

В коридоре было темно; он взял меня за обе руки и подвел к фонарю… «Похудели здорово…»

Потом ходили по коридору – и говорили, он рассказывал о лете, меня расспрашивал о новостях театра, о даче… Потом в перерыве его окружили со всех сторон, а я повертелась немного и ушла.

[Потом. – зачеркнуто.] Началась репетиция – я пошла в зрительный зал, села с Званцевым и Лаврентьевым. Вас. – стоял у [эстрады. – зачеркнуто] сцены, потом увидал нас и подсел. Сидели все время и болтали о разных разностях, о Фанни [Ф. К. Татариновой], о новых порядках в театре.

Много смеялись, и было так просто, хорошо, оживленно.

Потом Вас. ушел – и долго не приходил, я повертелась в коридоре, в буфете, забежала в контору – нигде его нет. Неужели он уже ушел домой?! И даже не простился…

Тупая боль сдавила все внутри. Пошла говорить по телефону с Милкой328328
  Милка – скорее всего та, кого А. Г. Коонен выше называет Людмилкой.


[Закрыть]
.

Прохожу по коридору – стоит со Стаховичем329329
  Стахович Алексей Александрович (1856–1919) – адъютант московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича (вышел в отставку в 1907 г. в чине генерал-майора); пайщик-меценат МХТ, с 1907 г. член его дирекции, с 1911 г. актер труппы. Принимал участие в работах Второй студии МХАТа. Покончил жизнь самоубийством.


[Закрыть]
.

Немного отлегло…

Здесь еще…

Опять какая-то надежда.

Говорю по телефону.

Вдруг входят в контору – Владимир Иванович [Немирович-Данченко], Германова и Вас. Я кончила говорить – выхожу из будки. Вас. надевает пальто.

В голове опять стало как-то неясно…

Поздоровалась с Марией Николаевной [Германовой], Владимиром Ивановичем и стала подниматься по ступенькам кверху.

Вдруг – «до свидания, Алиса Георгиевна». Не глядя на него – подала ему руку и почти бегом бросилась вон.

Машинально пошла прямо в уборные…

В душе было одно тупое-тупое отчаяние.

Оделась – вышла на улицу…

В голове пусто.

Дождь моросит.

Черные тучи – повисли угрюмо.

В воротах – черный силуэт…

Сначала не обратила внимания. Потом присмотрелась – Вас. стоит, дожидается…

Остановились…

Взял мою руку, прижался губами.

Постояли немного молча…

Я бы с удовольствием вас проводил, дорогая Аличка, да уж очень у меня голова трещит, на извозчика сесть прямо не в состоянии, со мной бог знает что может сделаться, а идти пешком – уж очень далеко вы живете, ей-богу, и рассмеялся.

Милый…

Постояли еще немного.

Стали прощаться. «Давайте я Вас буду провожать…»

«Отлично». Пошли.

Молча…

«Вы ведь знаете, что когда люди встречаются после долгой разлуки, то как-то не о чем говорить».

«Конечно, конечно…»

«Я с удовольствием думал летом о том, как после спектакля – вы и Аполлоша [А. Ф. Горев] будете приходить ко мне – петь и пить чай».

«Почему же непременно Аполлоша?»

«Ведь неудобно же вам – одной».

Милый.

Несколько раз предостерегал меня – уговаривал застегнуться, отправлял домой, говоря, что я простужу ноги.

Дошли до подъезда.

«Ну, теперь я провожу Вас до угла». Довел до угла.

«А теперь уж я доведу Вас до подъезда». Рассмеялся.

Наконец распрощались.

Поцеловал мне руку, потряс сильно-сильно…

В голове туман какой-то стоял; дождь падал мелкий, противный…

Не замечала его…

16 [августа 1907 г.]. Четверг

12‐й час ночи.

Тупо на душе… Холодно, пусто.

Эти 2 дня все так хорошо было, и настроение радостное было, крепкое, бодрое, а сейчас ужасно тяжело. Ужасно…

Мне страшно выговорить – и в голове вертится: «Он ускользнет от меня…»

Я не переживу.

18 [августа 1907 г.]. Суббота

Видимся мало, на репетициях – все как будто по-старому.

Здоровается так хорошо, смотрит добро, ласково, но что-то новое в нем.

Мне страшно…

У меня такое чувство, точно земля под ногами колеблется.

19 [августа 1907 г.]. Воскресенье

12 часов ночи. После I урока.

Нет, надо все бросать!

Я – не актриса. Это ясно.

Васичка, родной мой, помоги мне, прижалей меня, дай отдохнуть под твоею лаской. Я так устала, так истомилась.

Но ведь есть выход – умереть, умереть!

20 [августа 1907 г.]

Утро.

Сжимаю зубы крепко, крепко, чтобы ослабить боль…

Стараюсь не вспоминать вчерашнего вечера – и не могу…

И, собственно говоря, что же было особенного? Разве я была хуже других…

Нисколько.

Но у меня – проклятое самолюбие. Мне нельзя оставаться на сцене – я могу плохо кончить… Боже мой, Боже мой…

Внутри – точно рана какая-то… Так все выболело…

И еще… одна мысль… гложет непрестанно…

Я подурнела…

Мне тяжело выносить это.

Я чувствую, что многие это замечают.

Еще год – и…

Нет, я этого не переживу.

21 [августа 1907 г.]. Вторник

Я буду играть роль в Художественном театре330330
  Я буду играть роль в Художественном театре. – Речь идет о роли в спектакле «Синяя птица» М. Метерлинка или – что более вероятно, поскольку премьера ближе по времени – в спектакле «Борис Годунов» А. С. Пушкина. Из Летописи И. Н. Виноградской «Жизнь и творчество К. С. Станиславского» известно, что близко к этому дню, 21 августа 1907 г., К. С. Станиславский провел первое в сезоне занятие с учениками Школы МХТ. Вероятно, именно тогда он официально сообщил А. Г. Коонен о роли (Т. 2. С. 79).


[Закрыть]
. Невероятно! дико!

Господи, не оставь меня.

___

С Вас. видимся довольно мало – перед репетициями, в перерывах. Встречает меня всегда так ласково, тепло… Говорим больше об общих театральных вопросах, только вчера – я [пожаловалась. – зачеркнуто] рассказала ему, как мучает меня, как томит мысль, что он – все же еще не принадлежит мне целиком, как хотела бы я видеться с ним часто, много-много говорить…

«Аличка, но ведь сейчас это никак не возможно… Вы, конечно, понимаете, почему…»

«Нет…»

«Пока жена не уедет331331
  Пока жена не уедет… – У Н. Н. Литовцевой был подписан сезонный контракт с К. Н. Незлобиным, антрепренером Русского театра в Риге (в МХТ актрисой был взят годовой отпуск).


[Закрыть]
– нельзя, Аличка. Боритесь с вашей нетерпеливостью…»

Подошел Владимир Иванович [Немирович-Данченко].

И вот всегда так – только начнем говорить, подойдет кто-нибудь и помешает.

Скорее бы она уезжала.

22 [августа 1907 г.]. Среда

2 часа дня.

Насморк, горло болит и проч.-проч.

Сижу дома.

Отчасти хорошо. Эти дни я так [замыкалась]: репетиции по 2 раза в день, кроме того, разговоры всякие, утомляет все это, нервит

Вас. добрый, ласковый, и когда я с ним говорю, то чувствую себя просто и хорошо, только моментом нет-нет – кольнет что-то, грустное облачко набежит, затуманит душу.

Все сильнее и сильнее я люблю его, все лихорадочнее…

И мне тревожно…

Страшно – что скоро наступит та минута, когда он скажет «прошло»… Я знаю, это неминуемо. Только не теперь бы, не сейчас. Сейчас я этого не переживу. Надо [два слова вымарано] привыкнуть к этой мысли.

Уедет Нина Николаевна [Литовцева] – тогда будет яснее… Тогда я почувствую правду.

Я такая чуткая, от меня ничто не может укрыться. Но сейчас…

Ведь он же любит…

Он смотрит так хорошо…

Добрый мой, любимый, единственный.

Как я жалею себя, как люблю и жалею.

Сейчас стояла перед зеркалом, всматривалась в свое лицо – испитое, истомленное, разглядывала свою кургузую, нескладную фигуру и чувствовала себя такой бесконечно несчастной.

Мысленно поставила себя рядом с ним – и опять такое какое-то отчаянье охватило, бесконечное…

Если бы он знал, как я страдаю, если бы, если бы – он любил.

Если бы любил.

Отчаянные мысли в голове. Боюсь, я с ума сойду… В голове все путается…

Покончить разом, со всем. Один момент – и все кончено. Вовсе не страшно. Жить страшнее…

Я хочу принадлежать ему. Это будет в последнюю ночь моей жизни…

Да, да, быть его женой. – Отдаться ему.

Одна минута забвенья, блаженства, того счастья. А потом – смерть…

Почему? – я ничего не понимаю… Все путается. У меня столько мыслей в голове…

Господь покинул меня.

А если не смерть?

Другой исход есть?

Надо подумать.

Уехать…

Добровольно уйти от Вас.? – Силы не хватит…

Главное, главное, в чем ужас, я не буду актрисой.

Ведь я же не захочу – изображать горничных, а играть настоящие роли, большие, с такой фигурой, с такими данными…

Я сумасшедшая.

Я не умею ходить, путаюсь с руками, с ногами, не умею работать…

Нервы истрепаны, сил нет, слезы, слезы…

Господь так хочет…

Отказаться от сцены, уйти…

Если бы я была сильнее. Почему я не такая, как все…

Жданова…

В ней все – что я бы хотела иметь – красота, талант, фигура гибкая, изящная… У меня нет зависти к ней. Я люблю ее.

Она – моя мечта…

Быть может – год, другой, она полюбит Вас. Я благословлю их. Пусть она будет счастливее. Она будет любить его легко, изящно, с песнями и смехом серебристым; он – с яркими вспышками, немного ревниво, мучительно.

Боже мой, Боже мой…

«Красные пушистые розы…

Свежее утро…»

Это не повторится…

Нет, такие минуты не повторяются…

Милые красные розы…

Яркие, страстные…

Он любит…

Конечно, любит…

Он такой ласковый, такой добрый…

Как он встревожился вчера, когда я сказала, что «вывернула спину»…

Он сорвался с места так быстро, так порывисто подбежал ко мне, так заботливо расспрашивал. Но я представить себе не могу – как можно любить меня, я кажусь себе такой ужасно неинтересной…

Он должен, должен оставить меня скоро…

Иначе непостижимо это будет.

Он дал мне слово, что скажет правду…

Скоро, скоро это будет.

Он долго будет мучиться, [не будет знать, как подойти к этому, как мне сказать. – зачеркнуто] колебаться…

Он такой честный, благородный.

Весной – я уже буду одна.

Какой-то ужас в этом.

Одна.

Ведь, кроме него, у меня никого нет…

И вот – совсем, совсем одинокая…

И душа рыдает… безутешно…

Я, кажется, дала ему слово, что не убью себя, если он скажет «кончено»…

Не сдержать слова.

Господи, Господи…

Вся моя душа соткана из тонких ниточек страданья, и все они надрываются от плача, и душа бьется вся, трепещет судорожно. Весна…

Я представляю себе…

Небо чистое, аромат в воздухе, далекий дымчатый лес, темные поля широкие, радость и свет, песни веселые, яркие, звучные, серебряный смех ручьев…

И смерть…

Господи, прости меня…

Я брежу…

Но у меня так исстрадалась душа, я никому не могу рассказать об этом. Он бы понял меня, но ему я не хочу говорить о своем отчаянии, это ускорит конец – перед ним я должна быть веселая, радостная…

24 [августа 1907 г.]

Сегодня опять подошел, спросил про настроение, и когда я сказала «скверно» – скорчил нетерпеливую гримасу и так хорошо, хорошо сказал: «Ну зачем, не надо, Аличка!»

Разговор происходил в перерыве урока Владимира Ивановича [Немировича-Данченко], я стала восхищаться Владимиром Ивановичем, говорила о том, как он удивительно интересно читает.

«Вы – очень увлекающаяся. Правда?»

«Ну, не очень…

А знаете, кем я последнее время увлекаюсь здесь, в театре? – Леонидовым…»

«Ну, правда? – Смотрите…»

Я рассмеялась – «Нет, от серьезных увлечений я, кажется, [обеспечена]».

Господи, если бы я разлюбила его, как бы он отнесся к этому? Тяжело ему было бы или только так, неприятно… Спрошу его…

Глупая я…

[Пока. – зачеркнуто.] Когда мы говорили, прошел Владимир Иванович мимо… Мне кажется, он знает…

Ах да, Андрюша [М. А. Андреева (Ольчева)] предупредила меня, что Фанни [Ф. К. Татаринова] за мной следит332332
  …Фанни [Ф. К. Татаринова] за мной следит. – А. Г. Коонен писала об этом и в мемуарах: «…я обратила внимание на то, что она все время попадается мне то на площадке лестницы, то в коридоре в те минуты, когда я бываю не одна и когда ее появление не может доставить мне никакого удовольствия» (Коонен А. Г. Страницы жизни. С. 43).


[Закрыть]
.

Надоели они мне все!

___

Когда же, наконец, я отделаюсь от своей застенчивости?!

Ведь это – мука!

Третий год в театре, и боюсь пройти по сцене при всех. Ужас.

И потом – манеры, манеры.

Как много надо работать.

Господи, помоги мне стать большой-большой актрисой!

25 [августа 1907 г.]. Суббота

Сегодня был урок Москвина – читали басни. Сидела Ольга Леонардовна [Книппер-Чехова]. До сих пор сохранилось у меня к ней какое-то необыкновенное чувство, не знаю даже, любовь ли это, но что-то удивительно теплое, ласковое [слово вымарано]… Такая милая она, бодрая, сильная, и такая умная, талантливая…

Я хотела бы быть похожей на нее, хотя Вас. ее не любит – и не признает большой актрисой.

Сулер сегодня отозвал меня в сторону, оглядел со всех сторон и сказал, что мне надо стараться быть «пожантильнее», потому что Станиславский находит, что я мало женственна.

Последнее время меня самое это как-то мучает.

Я не изящна…

Неизящная женщина лишена обаяния… А раз нет обаяния – нет настоящей, большой актрисы.

Вечер сегодня свободный, но все-таки пойду в театр.

Вас. – встретили сегодня с Кореневой днем на Петровке – мельком поболтали и разошлись.

Господи, как хочется поговорить с ним, много, как следует, как там, в Петербурге.

Нет, нет, не надо углубляться во все это, надо позабыть об этом – работа – вот главное – забыть об остальном.

Лгу сама себе…

Главное – не работа, нет, нет…

Напрасные слова…

Все равно, как ни внушаю себе, ничего не выходит.

11 часов ночи.

В театре никого почти нет. Вас. тоже нет.

Увижу ли его хоть завтра?

Завтра днем большая репетиция с 12 часов. Думаю, он зайдет.

Господи, Господи, когда же изменится что-нибудь? «Когда кончится наша нескладная жизнь»333333
  «Когда кончится наша нескладная жизнь» – снова та же, чуть измененная, цитата из «Вишневого сада» (см. коммент. 4-8).


[Закрыть]
и начнется другая – хорошая, ясная?.. Когда, когда?..

Мне бы только спросить его скорее: «Все ли осталось так, как было?»

Ведь он скажет правду.

Конечно, мне он никогда не солжет.

Боже мой, Боже мой, откуда эти мысли все? – Всё по-прежнему, ничего не изменилось.

Он такой же, как был раньше.

Иногда мне приходит в голову – переменить тактику, держать себя с ним иначе, не выказывать ему этого своего «обожанья», всей этой силы, неудержимой страстности чувства, – а порой – это кажется избитым вздором, каким-то банальным приемом…

Нет, не могу я скрывать от него… Я люблю всем, что осталось во мне…

26 [августа 1907 г.]. Воскресенье

4 часа дня.

Опять убийственное состояние.

Вас. [зашел сегодня в театр. – зачеркнуто] на репетиции подсел ко мне и Гореву – поболтали немного, потом говорит: «Покажите-ка на свет ваше лицо…» Я повернулась лицом к свету. «Похудели вы ужасно… Нос длинный стал, как у меня…» Потом сидели, говорили, а я чувствовала опять «не то, не то»… Я подурнела, постарела, измучилась, он раскаивается, клянет себя, меня, чувствует себя связанным…

Ужасно…

Господи, Господи, помоги мне жить!..

Я не смогу.

Буду терпеть до весны.

Хоть бы он сказал, наконец, эту «правду»…

Ужасную правду, которую я жду как какого-то избавления…

27 [августа 1907 г.]. Понедельник

Вчера говорили с Вахтангом [Мчеделовым]. «Милая моя Аля, неужели вы думаете – я не вижу, как вы страдаете… вижу все». Советует написать ему письмо… открыть всю свою душу… [Полторы строки вымарано.]

Все рассказать без утайки.

«Прекрасное, красивое, талантливое существо полюбило такого же человека – прекрасного, талантливого…»

Господи, в том-то и дело, что я – не прекрасна, и не талантлива, и некрасива… Какое сравненье!

Вечер.

В сумерки завалилась на диван, закрыла глаза и унеслась мыслями в прошлое… Сколько я страдала в Петербурге – а теперь все, что там было, даже слезы мои, представляется мне блаженством и радостью. Тогда были надежды, ожиданье было, «будущее»… а теперь… темь какая-то… Пусто, пусто… Воспоминанья остались…

Забилась вся в маленький комочек…

Одинокая… тихая, как пришибленная.

Лихорадочно забилась мысль, душа затрепетала беспокойно…

Отчетливо издалека зазвучали знакомые слова…

Ярко звенели фразы – «взять бы вас с собой, увезти подальше, за границу, пожить где-то на берегу озера…»

Сказал ли бы он теперь то же?..

Чувствовала его ласки и вздрагивала вся, и душа стонала от отчаянья [и блаженства. – вымарано].

Еще… дальше…

«Аличка, вы отдались бы мне без страха?..»

[Восемь строк вымарано.]

Неужели это прошло невозвратно?

Не повторится?

Я с ума сойду…

28 [августа 1907 г.]

6 часов вечера.

Сегодня чувствую себя бодрее.

Несколько комплиментов – довольно, чтобы привести меня в мало-мальски хорошее состоянье.

Вас. видала [сегодня. – вымарано] мельком, он «чувствует себя отвратительно, болит нос, еще где-то»…

Бедный…

Ходила по Петровке и Столешникову, [но. – вымарано] не встретила…

А так хотелось увидать его, хоть издали.

Теперь в театре нам очень трудно говорить: то его отзывают, то он сам отскакивает от меня бомбой – когда подходит какая-нибудь Тихомирова334334
  Тихомирова Елена Дмитриевна – ученица Школы МХТ (вольнослушательница) в 1905–1908 гг.


[Закрыть]
или кто-нибудь в этом роде, потому что сплетен, разговоров – не оберешься.

Николай Григорьевич [Александров] сегодня уже несколько раз, конечно в шутку, намекал на Качалова, да и не он один, многие.

Эх, все равно…

Не это важно…

Только бы любил, только бы любил, мой родной, мой милый…

29 [августа 1907 г.]. Четверг

(28 августа вечером. Прием – с Владимиром Ивановичем [Немировичем-Данченко].)

Вчера, наконец, первый раз за все время в Москве, почувствовала в нем какую-то прежнюю теплоту, что-то бесконечно хорошее, ласковое…

Сидели вечером с Братушкой [С. С. Кировым], смотрели репетицию. Вас. вошел. Сначала не заметил нас, потом увидал, подсел, и так хорошо сидели втроем, так просто-просто болтали.

Я чувствовала себя прежней Алей, чувствовала себя хорошенькой и интересной, нервно болтала, смеялась, а он смотрел так ласково, с тем прежним любованьем, о котором он говорил как-то в Петербурге.

Все сильнее и сильнее я привязываюсь к нему…

Что будет?

Или вся жизнь разобьется, или я буду великой.

Первое вернее, проще как-то…

1 час дня.

Сейчас из театра: были танцы…

Больше не пойду сегодня в театр.

Завтра – ничего нет – передышка.

Пронин обещал устроить на Комиссаржевскую335335
  Пронин обещал устроить на Комиссаржевскую. – На следующий день, 30 августа 1907 г., в Москве в театре «Эрмитаж» открывались гастроли Театра В. Ф. Комиссаржевской. На открытии Комиссаржевская играла Сестру Беатрису в одноименной пьесе М. Метерлинка (также 5, 8, 10, 11 сентября). Вторая ее роль, показанная на этих гастролях, – Сонка в «Вечной сказке» С. Пшибышевского (3, 4, 6, 9 сентября).


[Закрыть]
. Вас. будет.

Хочется работать… Как следует, по-настоящему.

Быть большой актрисой…

Я должна начертить себе эти три слова яркими буквами, чтобы всегда они были у меня перед глазами…

Я должна быть равной с ним!

А таланта одного недостаточно…

Пусть я талантлива так же, как он, – но я еще далеко не актриса…

Работать надо, работать!

Работать.

Сентябрь
1 сентября [1907 г.]. Суббота

6 часов.

Вот уже 2, 3 дня, как я чувствую себя по-праздничному весело, бодро, радостно.

Хочется сейчас много-много писать, рассказать все, что волнует, радует, томит – да надо идти в театр (на «Жизнь человека»336336
  …надо идти в театр (на «Жизнь человека»)… – Речь идет о репетиции спектакля по пьесе Л. Н. Андреева (премьера – 12 декабря 1907 г., режиссеры К. С. Станиславский, Л. А. Сулержицкий, художник В. Е. Егоров), где А. Г. Коонен – вместе с еще тремя ученицами Школы – была занята как танцующая на балу. Танцы были поставлены Э. И. Книппер: «В белых прозрачных хитонах, с сильно напудренными лицами, чтобы казаться побледней, мы, не сходя с места, делали медленные, пластичные движения руками. Этот странный танец должен был создавать на свадебном балу трагическую атмосферу, задававшую тон всему спектаклю» (Коонен А. Г. Страницы жизни». С. 51).


[Закрыть]
) – пора. Небо серое, дождь моросит – а на душе светло, солнечно…

Опять вера, надежды…

[Вера. – зачеркнуто.] Опять хочется закричать – «прекрасна жизнь!»

Я счастлива…

Надолго ли…

Быть может, сегодня же, придя из театра, я буду стонать от боли и мечтать о смерти – пусть, – зато сейчас хорошо!

Сейчас – я счастлива.

Это уже много: у меня в жизни были минуты, когда я могла сказать себе – я счастлива.

Из театра. 12 часов.

Все разлетелось, разбилось…

На душе – пусто, тупо…

С каким-то лихорадочным нетерпением жду встречи с Вас.

Так осрамиться при нем!

Какой ужас! Какой ужас!

Он понял, что стеснял меня еще больше, и ушел. Как я благодарна ему.

На Жданову он смотрел с любопытством, и Константин Сергеевич [Станиславский] при нем несколько раз сказал ей – «молодчина»337337
  На Жданову он смотрел с любопытством, и Константин Сергеевич [Станиславский] при нем несколько раз сказал ей «молодчина». – М. А. Жданова также была в числе танцующих на балу, а кроме того, в числе соседей Человека.


[Закрыть]
. И всем она понравилась, все кругом говорили [об этом. – зачеркнуто] о ней, и Вас. слышал…

Мне страшно, страшно…

Почва колеблется под ногами. Я должна ему казаться такой нескладной, глупенькой, жалкой…

Я с ума сойду.

2 [сентября 1907 г.]

3 часа.

Была утром в театре. Вас. – не видала.

Ночь [слово вымарано] почти не спала.

Дум копошилось в голове без конца.

Может быть – я не актриса?

Эта застенчивость, эта боязнь сцены… Господи, правда, быть может – уйти, пока не поздно.

Но что делать? – я не способна ни к какому труду…

И потом – отказаться от сцены…

Нет, не хватит сил.

Зачем я так самолюбива…

Это же ужасно!

10 часов вечера.

Сейчас съездила в театр – думала, может быть, Вас. там – нет никого. Пусто [в театре. – зачеркнуто] – только Владимир Иванович [Немирович-Данченко] и Мария Николаевна [Германова] занима[ются]338338
  Владимир Иванович [Немирович-Данченко] и Мария Николаевна [Германова] занима[ются]. – Вл. И. Немирович-Данченко, неравнодушный к М. Н. Германовой, работал с ней над ролью Марины Мнишек в «Борисе Годунове» сверх репетиционного времени.


[Закрыть]
.

Грустно-грустно…

Я вся такая печальная…

Где она, куда девалась радость жизни?!

Как мне жаль себя, как жаль! – бесконечно…

Я уже обрекла себя на страданье, на вечную тоску…

Буду терпеть до весны.

Весна все покажет – стоит мне жить или прикончить разом.

Если бы, если бы можно бы забрать Вас., бросить все и уехать… далеко-далеко. Я [была. – зачеркнуто] бы согласилась расстаться со сценой, со своими, со всем. Я бы не задумалась ни на минуту.

Он – один.

Он – мое солнце, моя вера, мое – всё!

Скорее бы, скорее бы увидеть его.

Так беспокойно, так тревожно!

5 сентября [1907 г.]. Среда

Вас. не видала вот уже 4 дня.

Тяжело. Тоскливо.

[Только бы он. – вымарано.] Он презирает меня.

Сегодня, когда ехали с Жанной [Коонен] по Столешникову переулку, встретили его. Он поклонился так хорошо, так ласково улыбнулся…

Я вся рванулась к нему, всем своим существом.

Я так тоскую по нему…

Тревожно мне, сумбурно.

Работы много, и на сцене, и в школе. Ничего что-то не клеится, одно отчаянье…

Застенчивость проклятая.

Начинаю стесняться все больше и больше. Это погубит меня…

А я чувствую в себе творческую силу, настоящую творческую силу. Если отбросить стыд – я артистка большая…

Вчера вечером говорили со Знаменским339339
  Знаменский Николай Антонович (1884–1921) – актер. Окончил Московское театральное училище по классу А. П. Ленского в 1906 г. и был принят в МХТ, где оставался до конца жизни, которую оборвал несчастный случай на сцене: на выездном спектакле «Дядя Ваня» МХАТа во Введенском доме он, заменяя постоянного исполнителя роли Войницкого, упал в открытый люк и умер в больнице в день своего 37-летия.


[Закрыть]
. Он говорил, что на экзаменах я прошла первым номером и что, вообще, я самая талантливая в театре. Это порадовало.

Приятно было. И ведь все верят в меня… А я…

Господи… Я мечусь, разбрасываюсь, трачу энергию на свою огромную любовь и с ума схожу от [сознанья. – зачеркнуто] мысли, что из меня может ничего не выйти. Господи, научи меня, как жить?!!

12 часов ночи.

Играть настоящую большую роль…

Играть роль в Художественном театре!

Боже мой, и вдруг случится какой-нибудь скандал – вдруг перед выходом со мной обморок или еще что-нибудь… Ведь я же погублю спектакль, погублю пьесу…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю