Текст книги "Криминалист 13 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13
Дом в Честнат-Хилле

До семи утра я простоял напротив конторы на Делавэр-авеню.

Мы встали с Соренсеном в «Плимуте» у бордюра, в ста ярдах, за припаркованным трейлером. Контора не подавала признаков жизни.

Никто не зажигал свет, не приезжал, труба над крышей не дымилась. К половине седьмого сторож открыл ворота складского двора, вывел на цепи собаку и минут двадцать поливал асфальт из шланга.

В семь я позвонил домой с автомата у закусочной «Оскар», как и обещал.

Николь сняла трубку после первого же гудка, значит, сидела рядом с телефоном.

– Это я.

– Как ты? Тебя не задело?

– Все в порядке.

Она помолчала.

– Хорошо, – сказала она. – Ложись и поспи.

– Не получится. Тут есть еще одно неотложное дельце.

– Тогда хотя бы поешь.

Я взял в «Оскаре» кофе и яичницу с тостом и съел все за шесть минут, стоя у стойки. Небритый, в куртке, пахнущей порохом и мокрым бетоном, я не отличался от двух водителей грузовиков, сидевших в углу.

В восемь пятнадцать Векслер приехал в здание на Арч-стрит прямо из дома, с мокрыми после бритья волосами и заперся с машинисткой.

В восемь пятьдесят он вышел с папкой.

– Ордер на обыск конторы и складов, ордер на обыск дома и ордер на арест Фрэнсиса Такера, – сказал он. – Кэссиди подписал по телефону с выездом курьера, я послал Уиллока к нему в Хаверфорд. Оригиналы будут в десять.

– Уже поздно, – сказал Дельгроссо.

Пост у дома в Честнат-Хилле он поставил ночью, сразу после разговора в переулке. Две машины, четверо агентов, безо всякой санкции, просто наблюдение с улицы.

Первый доклад мы услышали в семь двадцать. Второй в восемь сорок, после него Дельгроссо перестал разговаривать спокойно.

Честнат-Хилл находится на северо-западной окраине города, в одиннадцати милях от порта, это словно другая планета.

Каменные дома девятисотых годов из местного сланца, участки по акру размером и даже больше, платаны вдоль улиц, стриженые изгороди, каменные ограды в пять футов. По утрам здесь ходят разносчики молока и мальчишки с газетными сумками, а на подъездных дорожках стоят «Кадиллаки» и универсалы с деревянными вставками на бортах.

Такер купил дом на Сент-Мартинс-лейн в шестьдесят шестом году за девяносто четыре тысячи долларов. Наблюдатель, агент по фамилии Кросс, докладывал по телефону из будки на углу. Дельгроссо слушал, зажав трубку плечом и все записывая.

– Давайте по порядку. С какого времени это началось?

Он записывал минут пять. Потом положил трубку и повернулся к нам.

В комнате сидели я, Стедмен, Данахер с заклеенной бровью, Гвиди и Мурхед.

– Пять сорок, – сказал Дельгроссо, глядя в свои записи. – В доме зажегся свет. Сразу везде, на обоих этажах. Такер встал явно не из-за будильника.

– Значит, ему позвонили.

– Верно. Скорее всего, из приемного покоя больницы Джефферсона, там минут сорок в коридоре стоял свободный телефон. – Дельгроссо перевернул страницу. – Шесть десять. Приезжает первая машина. «Олдсмобиль», трое мужчин. Кросс их не знает в лицо. Шесть тридцать пять. Вторая машина, «Форд Кантри Сквайр», универсал, четверо человек. Из универсала выгружают и заносят в дом четыре длинных чехла.

– Что за чехлы? – спросил Стедмен.

– Кросс говорит брезентовые, футов по пять длиной.

Стедмен посмотрел на потолок.

– Пять футов это длинноствол. Охотничьи или военные.

– Семь двадцать. Третья машина, «Бьюик», двое мужчин. Один из них Кроссу знаком, это Реймонд Бирн, «Расти», по нашим спискам идет третьим после Дойла. Восемь ноль пять. Из дома выходит женщина с двумя детьми, садится в «Кадиллак» и уезжает. Кросс проводил их до конца улицы, машина ушла на запад, к Мэйн-Лайн.

Дельгроссо поднял голову.

– Он вывез жену и детей.

В комнате стало тихо.

– Восемь тридцать, – продолжал он. – Во дворе двое мужчин обходят участок по периметру. Один поднялся на второй этаж и, судя по всему, снял с окна штору. Кросс говорит, окно стало темным, а было светлым.

– И сколько всего их в доме? – спросил Мурхед.

– По подсчету Кросса девять или десять человек, считая Такера. Плюс те, кого он не видел, потому что они могли прийти пешком со стороны парка.

Гвиди присвистнул.

– То есть он собрал всех своих людей и заперся.

– Так и есть, – подтвердил Дельгроссо. – Джентльмены, у меня в кармане лежит ордер на его арест. Обычно с таким ордером едут двое агентов, звонят в дверь и надевают на подозреваемого наручники. – Он бросил папку на стол. – Сегодня туда никто не поедет.

Совещание длилось два часа.

К половине одиннадцатого на стене висел лист ватмана с планом участка, срисованным с кадастровой карты городского управления и с фотографий, которые Кросс отснял с улицы длинным объективом.

Я стоял у листа и говорил, а Дельгроссо слушал и записывал мои слова.

– Первое, – сказал я. – Дом это не склад. Там трехэтажный особняк из сланцевого камня, стены толщиной в двадцать дюймов. Никакой дробовик такую стену не возьмет, через нее не пройдет пуля. Изнутри они защищены лучше, чем мы снаружи.

– Значит, штурмовать в лоб нельзя, – сказал Мурхед.

– Атаковать в лоб нельзя вообще, – ответил я. – Ни в лоб, ни как-либо еще, пока есть другой путь. У нас с десяток вооруженных людей в каменном доме с длинноствольным оружием и армейской выучкой, а вокруг жилой квартал, в котором в семь утра дети идут в школу.

Гвиди мрачно кивнул.

– Значит, надо провести эвакуацию.

– Возможно, придется, – подтвердил я. – И это первая по времени и самая долгая часть работы. Сент-Мартинс-лейн, дома по обе стороны плюс тыльная сторона квартала. По моему подсчету, там одиннадцать домовладений в зоне возможного огня. Надо обойти по одному, тихо, через задние двери, начиная с домов напротив.

– Сколько времени это займет?

– Часа три, если делать аккуратно. Причем делать надо к ночи.

Дельгроссо поднял голову.

– Почему к ночи?

– Днем эвакуацию одиннадцати домов видно из любого окна, – сказал я. – А ему из окна на втором этаже видно всю улицу.

Он записал.

– Дальше, – сказал я. – Телефон.

– Что за телефон?

– У него в доме телефон. И пока он работает, Такер общается с внешним миром, с адвокатом, с газетами, с кем угодно еще. – Я повернулся к Дельгроссо. – Но его нельзя отключать сразу.

– Почему?

– Потому что человек, у которого замолчал телефон, понимает все за пару. Поэтому если он не хочет этого пусть лучше уж мы знаем с кем он там разговаривает. – Я показал на схему. – Нужно не отключить телефон, а переключить его. «Белл оф Пенсильвания» выведет его пару на наш аппарат в командном пункте. Он снимет трубку и попадает не на телефонистку, а на нас.

Дельгроссо посмотрел на Данахера.

– Розетти сможет проделать такое?

– Он обеспечил нам прослушку подвала за сорок минут, – сказал Данахер. – Сделает и это.

– И наконец третье, – продолжил я. – Периметр.

Я обвел карандашом квартал.

– Участок на территории акр с четвертью. Каменная ограда пять футов по фасаду, живая изгородь по бокам, сзади открытый склон к Уиссахикону, лес и овраг. Вот где самое опасное место. С фасада уйти невозможно, а с черного хода человек может уйти в парк и раствориться в нем за две минуты.

– Значит, сзади надо ставить больше людей, чем спереди, – сказал Мурхед.

– Так надо делать за сутки до начала операции, – ответил я. – Ставить не цепью вдоль края, а вглубь парка, на тропы. Тот, кто уйдет в овраг, будет идти уже без оружия и пиджака, брать его надо на выходе, а не в кустах.

Стедмен поднял руку.

– Митчелл. Простой вопрос. Мы окружим дом, где сидят десять человек с винтовками. А дальше что? Мы им предлагаем выйти. Они не выходят. Что тогда?

Я помолчал.

– Придется ждать, – сказал я. – У них там нет источника воды, а водонапорную трубу можно перекрыть. Кроме того у них нет еды на десять человек больше чем на пару дней. Также там не будет связи, если мы переключим телефон. И главное у них нет ни одного шанса выиграть.

– А если они начнут стрелять по улице?

– Улица будет пустая, – сказал я. – Надо провести эвакуацию первым делом, все остальное потом.

Дельгроссо положил карандаш и посмотрел на часы.

– Так, – сказал он. – Записываю решение. Сейчас без пятнадцати одиннадцать утра. До темноты обеспечить наблюдение, тыльное оцепление парка и подготовку переключения телефона. После наступления темнота провести эвакуацию квартала. Перед рассветом взять их в полное кольцо и начать переговоры. Штурм только по крайней необходимости, после того, как я лично сочту, что другого пути нет.

Он оглядел комнату.

– Мурхед, на вас эвакуация. Гвиди обеспечьте оцепление, ваши люди будут в форме, чтобы жители открывали двери. Данахер за вами парк. Стедмен, шестеро из Балтимора нужны мне к семи вечера.

Он собрал бумаги.

– И еще. Сегодня вечером я звоню в Вашингтон и попрошу выслать группу.

Стедмен поднял брови.

– У Бюро нет никакой группы.

– Пока нет, – сказал Дельгроссо. – После инцидента в Мюнхене в прошлом году начали создавать группы противодействия террористам. В Нью-Йорке уже есть подразделение, полтора десятка человек, специально обученных для таких вещей. Их пока никуда не посылали, но, может быть, дадут нам.

– А как быть с утечкой?

Дельгроссо посмотрел на него.

– Заявка на такую ударную группу будет отправлена по другой линии, не оперативной. И в ней не будет адресов или фамилии. – Он взял пиджак. – Ничего лучше я придумать не могу.

Я видел что пока тут обойдутся без меня и поэтому отправился навестить своего клиента.

Допрос шел на пятом этаже, в дальнем крыле, в комнате без окон.

Начали в девять утра. К полудню, когда я туда поднялся, задержанный ничего не сказал, кроме требования прислать адвоката, повторенного дважды.

Уиллок вышел ко мне в коридор.

– Ничего, – сказал он. – Совсем ничего. Он сидит и молчит. Не отворачивается, не хамит и не нервничает. Просто молчит.

– А что адвокат?

– Едет из Вашингтона. Это не местный из Филадельфии. – Уиллок посмотрел на бумажку. – Некто Гилкрист, контора «Ноубл энд Гилкрист».

– Кто его вызвал?

– В том-то и дело, что никто. – Уиллок пожал плечами. – Он сам позвонил в приемную окружной тюрьмы, в девять пятнадцать, и сказал, что представляет интересы задержанного. Тот к тому времени не сделал ни одного звонка.

Я постоял в коридоре.

– Пустите меня к нему на пять минут.

– С протоколом?

– Нет, просто для беседы.

Д находился в маленькой комнате площадью десять футов на двенадцать. Стол, три стула, лампа под потолком и ведро в углу.

Он сидел на дальнем стуле, лицом к двери, держа руки на столе, скованные спереди. Кровоподтек на скуле за шесть часов налился синим цветом.

Рубашка та же, галстук сняли при оформлении, ворот расстегнут на одну пуговицу. Ссадина на колене через порванную штанину уже подсохла.

Он сидел все с той же прямой спиной.

Я сел напротив и положил на стол сложенный лист с планом. Потом взял и помахал перед его носом.

– Смотрите какое произведение искусства. Вы это не увидите еще месяца три до суда, – заметил я. – Так что полюбуйтесь сейчас.

Он посмотрел на лист и ничего не сказал.

– Двадцать два фута в тупике, – сказал я. – Вы измерили сами или взяли сведения из городского кадастра?

Он молчал.

– Сорок минут на разгрузку. Сверка часов накануне вечером, расхождение свыше минуты означает замену человека. – Я постучал пальцем по бумаге. – Я слышал нечто подобное где-то раньше. Ах да мне об этом рассказал грузчик с пирса, которого мы взяли пару недель назад. Он трижды велел вас в лицо хотя не знал фамилии. Он вас называл только по букве.

Что-то у него в лице все-таки шевельнулось.

Не испуг. Скорее удивление.

– Сегодня в девять пятнадцать утра, – сказал я, – вам позвонил адвокат. А ведь вы никому не звонили. В приемном покое, тюрьме, коридоре ни одного звонка. Вы просто сидели тут, а в Вашингтоне уже знали, что вас взяли. Уже наняли вам защитника из конторы, которая обслуживает далеко не портовых грузчиков.

Тишина.

– Меня интересует один вопрос, – сказал я. – Не про причал. Про то, кто вам платит.

Он опустил глаза на свои руки в наручниках, потом снова поднял взгляд.

– Вы напрасно тратите время, – сказал он.

– У меня его как раз много.

– У вас его нет вовсе. – Он произнес это спокойно, без улыбки. – Вы сегодня не спали. У вас четверо раненых и один убитый, а в Честнат-Хилле человек, которого вы не можете арестовать просто так.

Теперь уже я не шевелился как кот перед норкой мышки.

– Откуда вы знаете про Честнат-Хилл?

– Оттуда же, откуда знаете и вы, – сказал он. – Это единственное, что вам осталось сделать.

Он помолчал.

– Можете спрашивать про Такера, – добавил он. – Про Такера я, может быть и отвечу. Он для меня никто.

– А про кого не ответите?

Он посмотрел на меня. На секунду задумался, стоит ли говорить.

– Когда вы приехали из Вашингтона, Митчелл? – спросил он. – Неделю назад? Или позже? Сразу после дела с летающими тарелками?

– Я мчался увидеться с вами.

– Вы полтора года ищете одного человека. – Он произнес это без вопросительной интонации. – Только одного.

– Допустим.

– Тогда я скажу вам одну вещь, а дальше уже буду молчать до прихода адвоката. – Он подался чуть вперед, насколько позволил край стола. – Вы ищете вершину. А там нет вершины. Их несколько, этих вершин.

Я сидел неподвижно.

– Поясните что вы имеете ввиду.

– Нет уж, разбирайтесь сами. – Он откинулся назад. – Скажу только, что наш человек, которого вы посадили зимой, молчит. Вы ничего не добьетесь от него. Он не был одним-единственным. Над ним и рядом есть другие, они друг с другом не знакомы.

– Зачем вы все это говорите?

Он чуть повел плечом.

– Вы бы и сами это узнали. Года через три. – Он помолчал сверля меня глазами. – А у вас, как я подозреваю, нет столько времени.

В коридоре стукнула дверь. Я встал и взял со стола лист с планом.

– Одно уточнение, – заметил я. – Вы сегодня сказали, чтобы врачи посмотрели диафрагму у человека, которого вы ударили ножом. Почему? Вам стало жаль его?

Он посмотрел на меня снизу вверх, лицо у него ничуть не изменилось.

– Затем, что убивать его не входило в мою задачу, – ответил он.

Я вышел в коридор и постоял минуту, глядя в стену. Потом отправился посмотреть как там операция против Такера.

Эвакуацию начали в четверть одиннадцатого вечера. Гвиди отправил двенадцать человек в форме.

Они пошли по домам с тыльной стороны квартала. Не звонили в парадные двери, а заходили со дворов, через калитки и садовые дорожки.

Говорили одно и то же, произошла утечка газа на магистрали, ночью будут вскрывать улицу. Просьба переехать к родственникам или в мотель на Джермантаун-авеню, расходы возместит город.

Одиннадцать домовладений. Сорок три человека, включая девятерых детей и одну больную старуху с сиделкой, ее выносили на носилках через сад в час двадцать ночи.

Двое отказались уходить наотрез. Пожилой доктор из дома напротив согласился уйти только после того, как Мурхед сказал ему правду.

Все это заняло три часа сорок минут. К двум часам ночи Сент-Мартинс-лейн опустела.

Розетти с двумя техниками «Белл» работал в кроссовом шкафу на углу с полуночи. В два пятнадцать пару Такера вывели на аппарат в командном пункте, им стал школьный спортзал в четырех кварталах, на Хайлендс-авеню, куда завхоз пустил нас по звонку из городского управления.

В зале под баскетбольными щитами поставили два стола, полевой телефон, рации на подставках и раскладушки.

К трем часам приехала ударная группа из Нью-Йорка.

Их оказалось четырнадцать человек. Молчаливые, лет по тридцать, в темных комбинезонах без нашивок, со своим снаряжением в брезентовых мешках.

Старший по фамилии Кучера, тщательно изучил схему на стене, задал несколько вопросов, ни одного лишнего.

– Стены из сланца? – спросил он.

– Двадцать дюймов толщиной.

– Значит, атаковать нет смысла, – заметил он. – Будем ждать.

Оцепление замкнули в четыре двадцать. В этом участвовало восемьдесят человек.

Гвиди перекрыл Сент-Мартинс-лейн в трех точках и весь квартал по периметру. Данахер увел двенадцать человек в парк Уиссахикон, рассадил их не по краю обрыва, а в глубине, на тропах и пешеходном мосту через ручей.

Стедмен со своими людьми встал за каменной оградой соседнего участка, в сорока ярдах от фасада. Кучера с четырьмя агентами занял второй этаж дома напротив, из которого мы вывели доктора.

Свет в особняке горел на первом этаже, в двух окнах. На втором всюду темнота.

В пять ноль пять начало светать. Дельгроссо стоял у стола в спортзале, надев пиджак. Он поправил галстук, зачем, я не понял, его никто не видел и снял трубку.

– Розетти. Соединяйте.

Такер не звонил по телефону. Прослушивать смысла нет.

Из динамика, вынесенный на стол, чтобы слышали все, послышались гудки. На седьмом трубку сняли.

Молчание, слышно только чье-то дыхание.

– Фрэнк Такер, – сказал Дельгроссо. – Меня зовут Фрэнк Дельгроссо, я специальный агент Федерального бюро расследований. У меня выписан ордер на ваш арест.

Он замолчал.

– Я знаю, кто ты, – ответил Такер.

Голос у него оказался ниже и спокойнее, чем на катушках. Человек не спал сутки но все равно говорил как после хорошего сна.

– Тогда вы понимаете, что дом окружен, – сказал Дельгроссо. – Улица пустая, соседей нет. Выходите по одному, через парадную дверь, держа руки на виду. Начнем с ваших людей, вы выйдете последним.

Такер не ответил сразу. Слышно стало, как он отодвинул что-то, то ли пепельницу, то ли стакан.

– У меня в доме десять человек, – сказал он. – Они ничего не сделали. Отпусти их и я выйду сам.

– Так не получится.

– Значит, ты сам сделал выбор.

– Фрэнк, – сказал Дельгроссо. – Мы накрыли вашу поставку оружия. Один ваш человек уже убит. У вас ничего не осталось. Ни груза, ни денег, ни людей.

В динамике стало очень тихо. Пауза длилась полминуты.

– Тогда мне тем более незачем выходить, – сказал Такер и положил трубку.

Дельгроссо медленно опустил свою.

– Что это значит? – спросил Стедмен.

Я стоял у стола и смотрел на динамик.

– Это значит, что он не боится нас, – ответил я.

В это мгновение из-за домов до нас докатился сухой и короткий треск. Рация на подставке захрипела голосом Кучеры:

– Работают по нам. Второй этаж, левое окно.

Глава 14
Девятнадцать минут

Между спортзалом на Хайлендс-авеню и Сент-Мартинс-лейн лежало четыре квартала.

Мы прошли их за шесть минут пешком, потому что Дельгроссо еще вчера запретил подавать машину к оцеплению. Фары на пустой улице видно за полмили.

Шли молча и быстро. Дельгроссо впереди, я за ним, Стедмен с двумя своими людьми сзади. По дороге навстречу попалась только городская патрульная машина, стоявшая поперек Уиллоу-Гроув-авеню с погашенными огнями.

Выстрелы за это время прозвучали еще четыре раза. Через неравные промежутки, всегда по два подряд.

За квартал до места нас перехватил сержант Гвиди в форме.

– Дальше по тротуару не идите, – предупредил он. – Правая сторона улицы простреливается от угла. Идите дворами.

Мы так и сделали.

Дом доктора стоял прямо напротив особняка Такера, через Сент-Мартинс-лейн, такой же каменный, трехэтажный, с застекленной верандой и с яблоней у крыльца. Вчера в час ночи мы вывели отсюда самого доктора с женой, и он, уходя, оставил на кухонном столе записку с телефоном сестры в Джермантауне.

Через заднюю дверь мы вошли в темный коридор, пахнущий кофе и лекарствами.

Внутри уже работали наши люди.

В прихожей на полу лежали брезентовые мешки нью-йоркской группы. Люди быстро ходили по лестнице вверх и вниз, не зажигая света. Кто-то в темноте столовой раскладывал на обеденном столе рацию и запасные батареи.

Кучера встретил нас на площадке второго этажа.

– Второй этаж, левое окно от нас, – сказал он. – Работает одиночными. Двадцать три выстрела за четыре минуты. Вспышку не видно, бьет из глубины комнаты.

– Кто-нибудь пострадал? – спросил Дельгроссо.

– У Гвиди полицейского ранило в руку. У Стедмена человеку рассекло щеку, осколком от камня. Прямых попаданий пока нет.

– Ну это временно, – мрачно заметил Дельгроссо.

Кучера повел нас в спальню на фасадной стороне.

Там уже подготовили окна. Шторы задернули полностью, оставив по четыре дюйма щели у самой рамы.

Свет во всем доме потушили, вдоль подоконника положили снятый с кровати матрас, свернутый в вал. Двое оперативников лежали за этим валом, третий сидел на полу у стены с винтовкой на коленях.

– Не подходите к окну ближе трех футов, – сказал Кучера. – Из темной комнаты вас не видно только на расстоянии.

Я лег на пол рядом с валом и посмотрел в щель.

Отсюда, со второго этажа, просматривался весь особняк Такера. Фасад, крыльцо в четыре ступени, каменная ограда, гараж справа и подъездная дорожка с двумя машинами.

Небо над крышей уже начало сереть. В левом окне второго этажа ничего не двигалось.

Стедмен ушел к своим за ограду соседнего участка. Дельгроссо остался в столовой у рации.

Я взял у Кучеры бинокль, спустился вниз, вышел через боковую дверь в сад и по-пластунски прополз двадцать ярдов до каменной ограды, отделяющей участок доктора от улицы.

Там, за оградой, уже лежали четверо. Я лег пятым, с левого края и подтянул рацию к себе.

Часы показывали пять часов двенадцать минут. Через полторы минуты первая пуля попала в кладку в четырех футах справа от меня.

Я лежал за ней с биноклем, на мокрой от росы траве соседнего участка и сначала не понял, что произошло. Просто по кладке коротко щелкнуло, в лицо ударило пылью от известкового раствора.

Звука выстрела в ту секунду я не слышал вовсе. Он донесся на полсекунды позже, откуда-то сверху и слева, прозвучал негромко, будто кто-то хлопнул доской по асфальту.

– Пригнитесь! – крикнул Стедмен слева от меня. – Всем пригнуться!

Стреляли из левого окна второго этажа. Штору с него сняли еще вчера днем, теперь оттуда шел стабильный и экономный огонь одиночными. Два выстрела, пауза в пять-шесть секунд, затем снова два выстрела.

Вспышек с улицы никто не видел. Стрелок работал из глубины комнаты, футах в десяти от проема. Он стоял в темноте, с такой позиции ни ствола, ни человека снаружи не разглядеть, а для него в светлом окне все видно как в рамке.

Кучера с чердака дома напротив ответил тремя выстрелами.

Пули угодили в сланец левее окна, от стены брызнула серая крошка.

– Не по стене! – крикнул он вниз кому-то из своих. – В стену не бейте, бесполезно!

За оградой напротив, за машиной Гвиди, кто-то громко выругался и сел на асфальт.

– Мне задело руку! – Голос был молодой и ясный. – Мне попали в руку!

– Тащите его назад, за колесо!

Слева от меня, в двенадцати ярдах, агент Стедмена по фамилии Данн стоял на колене за каменным столбом ворот. Пуля ударила в угол столба, осколок камня рассек ему щеку от скулы до подбородка.

Он сел, зажал лицо ладонью, между пальцами сразу потекла кровь.

– Медика! – заорал Стедмен.

Я лежал неподвижно.

Стрелять из служебного револьвера на расстоянии в восемьдесят ярдов по темному окну не имело смысла. А картечь на такой дистанции не долетит и на треть.

Вместо этого я смотрел на часы и считал. За первые три минуты я насчитал двадцать два выстрела.

К концу третьей минуты стало ясно, что стрелков трое. Всего трое.

Первый стрелял из левого окна на втором этаже. Быстрый хлопок, ровный темп, через каждые пять-шесть секунд. Судя по звуку это винтовочные патроны, скорее всего, винтовка из тех самых чехлов, которые заносили в дом вчера утром.

Другой стрелок работал с первого этажа, из окна правее двери. Звук глуше и ниже, намного реже, раз в пятнадцать-двадцать секунд, явно наугад, по улице.

И последний стрелял из-за угла дома, со стороны гаража. Из дробовика.

Он бухнул четыре раза за все время, ни разу никуда не попал. С шестидесяти ярдов дробовик не достанет, стреляющий это знал.

Я опустил бинокль и посмотрел на дом. Все три окна на фасаде.

Ни одного выстрела сбоку или из окон второго этажа справа, откуда простреливался весь подъезд и половина улицы. И еще ни одного из мансарды, откуда просматривается вообще все.

Стедмен подполз ко мне вдоль ограды.

– Митчелл, что вы там разглядываете?

– Их трое, – ответил я.

– Кросс насчитал девять.

– В доме девять, а стреляют трое. – Я показал биноклем. – И смотрите, как стреляют. Двадцать пуль за пару минут и ни одного попадания в человека. Данну разбило щеку камнем, полицейскому рикошетом от машины. Прямых попаданий нет.

– Так это же хорошо.

– Это очень плохо, – возразил я. – Стедмен, человек из левого окна стреляет из глубины комнаты, вспышки не видны. Он нарочно мажет.

Стедмен посмотрел на меня и перевел взгляд на дом.

– Зачем это?

– Чтобы мы лежали здесь.

С фасада прозвучало еще два выстрела. Я перевернулся на спину, вытащил рацию из-под себя и вдавил тангенту.

– Данахер это Митчелл. Как у вас там ситуация?

Ответ раздался не сразу.

– Все тихо, – наконец донеслось из рации.

– Что вы видите?

– Ничего не вижу, – ответил Данахер. – Задний двор пустой. Свет в доме не горит с этой стороны.

Я лежал на спине и смотрел в сереющее небо между платанами.

Задний двор пустой. Фасад темный. А спереди трое человек все это время стреляют без перерыва.

– Данахер, – сказал я. – Всем вниз, на склон. Немедленно. Они уходят через парк.

Рация захрипела.

– Повторите.

– Они уходят через…

В этот момент из-за деревьев, из оврага, в четырехстах ярдах ниже нас, донесся шум.

Сначала одиночный выстрел. Потом сразу три подряд. Затем длинная, рваная, беспорядочная стрельба, в которой уже ничего нельзя было разобрать.

Стедмен приподнялся на локте.

– Господи, – сказал он.

Я уже полз назад, к калитке. Когда оказался вне зоны огня, побежал через дворы не разбирая дороги.

Перелез две изгороди, разбил чью-то парниковую раму коленом, прошел насквозь через розарий и вышел на край склона в пятидесяти ярдах правее того места, где стоял Данахер.

Дальше начинался Уиссахикон.

Парк Уиссахикон это не парк в обычном смысле. Это ущелье в семьсот акров, прорезанное ручьем, с крутыми склонами, заросшими старым буком и тюльпановым деревом.

Днем тут гуляют с колясками. В четверть шестого утра в августе тут кромешная темнота, такая бывает в лесу за час до рассвета. Верхушки деревьев уже видны на фоне неба, а внизу, между стволами, не видно вообще ничего.

Склон уходил вниз на добрых полтораста футов, под углом градусов в тридцать, был покрыт мокрой глиной и палой листвой.

Стрельба шла оттуда, снизу и левее.

Я пошел вниз боком, упираясь каблуками, придерживаясь за молодые стволы, с «Ремингтоном» в правой руке.

Через двадцать ярдов я понял, что происходит.

Стреляли с двух сторон.

Снизу, от ручья, короткими выстрелами, вверх по склону. Сверху, с тропы, вниз. Между этими двумя направлениями на склоне мелькали фигуры людей, в темноте не различить было, чьи.

– Данахер! – крикнул я. – Кто снизу?

– Не знаю! – донеслось откуда-то слева. – Внизу Проктор и Хайнс, они на нижней тропе!

– Тогда прекратите стрелять вниз!

– Они не слышат!

Я сполз еще ярдов на тридцать и лег за поваленным буком.

Отсюда стало кое-что видно.

Ниже, футах в шестидесяти, склон сходился в узкое горло, обе стороны падали к ручью, между ними оставался проход шириной ярдов в десять, по камням и мелкой воде.

По нему пытались пройти шестеро человек. Двое впереди налегке, без оружия, быстро и вниз по воде.

Четверо сзади прикрывали их, как положено. Стреляли вверх по склону, другие перебегали, потом менялись. Никакой паники или кучного бега.

Так уходит группа, которую этому учили.

Сверху по ним били с тропы. Кто-то из людей Данахера опустошил в темноту весь барабан, я слышал, как пули свистят в листве.

Снизу, с левой стороны горлышка, поднялся человек. Из-за камня в двадцати пяти ярдах от уходящих, я разглядел светлое пятно рубашки и ремень с кобурой.

Это наш человек. Он вскинул револьвер и крикнул что-то, слов я не разобрал.

Он стоял в полный рост, между двух склонов, на фоне воды ручья его силуэт виднелся очень четко.

Двое прикрывающих одновременно развернулись к нему.

Я выстрелил первым.

Дистанция была ярдов тридцать пять, для картечи многовато, кучность на такой дальности расходится футов на пять. Половина заряда ушла в кусты. Но другая половина попала в цель.

Ближний из двоих стрелков упал сразу в воду, его понесло на два фута вниз по течению, пока он не зацепился о камень.

Второй развернулся на выстрел и трижды выстрелил в мою сторону. Пули пролетели выше, задели бук, в лицо мне полетела кора.

Я передернул цевье и выстрелил еще раз, уже не целясь толком, просто в нужном направлении и сполз с поваленного ствола вбок.

Человек внизу, в светлой рубашке, наконец упал за камень.

Я скатился к нему по склону последние двадцать ярдов на спине, тормозя каблуками, и оказался в воде по щиколотку.

Это был Хайнс, двадцати шести лет от роду, из филадельфийского отделения, полгода после академии.

Он сидел за камнем с револьвером в руке и дышал так, будто пробежал милю.

– Вы зачем встали? – сказал я.

– Я думал, они сдаются.

– В следующий раз не думайте, это для вас вредно.

Оставшиеся трое стрелков поняли, что проход перекрыт снизу и повернули на левый склон. Вверх, наискось, к пешеходному мостику.

А по левому склону в это время спускались люди Данахера.

Я слышал, как они идут. Кто-то проломил сушняк как медведь. Другой съехал по глине, еще один кричал «слева, слева!». И еще слышал, как снизу и сверху одновременно идет стрельба.

– Не стрелять! – заорал я во всю глотку. – Не стрелять! Прекратите огонь!

Меня не услышали. Только раздался один выстрел, отдельно от остальных, сверху, с тридцати ярдов. Кто-то внизу на середине склона, коротко вскрикнул и покатился вниз.

Стрельба оборвалась разом, словно обрубили.

Секунд десять в овраге стояла полная тишина, было слышно только бегущую воду ручья.

Потом снизу закричали:

– Свой! Это свой! Прекратить огонь, тут свой!

Проктор лежал на склоне, футах в сорока от воды, лицом вверх, зацепившись плечом за корень. Пуля вошла ниже жилета, в живот. Стреляли сверху и с большого расстояния, так что пуля прошла насквозь.

Я снял с него жилет ножом, разрезав ремни, задрал рубашку и посветил фонарем.

Входное отверстие маленькое и аккуратное. Выходное на спине с два пальца. Крови под ним натекло много, она шла темная, ровным потоком, без пульсации, это единственное, что давало надежду.

Он смотрел на меня совершенно ясными глазами.

– Митчелл, – сказал он. – Я вас узнал.

– Не разговаривайте.

– Мне не больно. Совсем не больно. Это ведь плохо?

– Это нормально. Так бывает первые полчаса.

Я сунул в рану индивидуальный пакет, натянул сверху сложенную вчетверо рубашку, снятую с себя и туго стянул все это его же ремнем, поверх живота.

Данахер спустился к нам через минуту.

Он встал на колено рядом, посмотрел на Проктора и на меня.

Лицо у него в предрассветных сумерках было серое.

– Это с тропы стреляли, – сказал он.

– Я знаю. Возьмите его за ноги.

Наверх мы тащили его сорок минут.