Текст книги "Криминалист 13 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 22
Осмотр окрестностей

Из трюма поднялись тридцать восемь человек.

Наверх мы выводили их по одному, придерживая на трапе за локоть. Руки у них после девятнадцати часов в темном трюме не работали.

Первые четверть часа на юте стояла толчея. Кто-то садился прямо на мокрый настил, привалившись спиной к переборке и не двигался. Двое вырвали за подветренный борт и Микс держал их за пояс штормовки, чтобы не унесло.

Кок с мотористом таскали из буфетной воду в двух алюминиевых кувшинах и пластиковые стаканы стопкой. Посуда у них разлеталась по палубе от каждого крена.

Судно продолжало лежать боком к волне. Валы подходили грядами с северо-востока, с интервалом секунд в девять.

Каждый раз корпус кренился, поднимался, замирал наверху на долю секунды и валился обратно. Весь остов содрогался от длинного глухого удара, от которого дрожало железо под подошвами.

Ветер дул сплошной, без порывов, снимал верхушки гребней сплошной пеленой. Над палубой стоял соленый и мокрый воздух. Дышать им все равно что стоять над кипящей кастрюлей.

Капитан судна вышел четвертым. Им оказался крупный человек лет шестидесяти по фамилии Лоури. Он был в свитере и в резиновых сапогах на босу ногу, не успел обуться толком еще ночью. Первое, что он спросил, поднявшись:

– Радио работает?

– Сейчас посмотрим, – ответил Пирс.

Лоури постоял, оценивая судно взглядом человека, вернувшегося домой после пожара и начал отдавать команды. Голос у него сел и сипел, но слушались его мгновенно.

Он загнал всех в кают-компанию. Стармеха и мотористов в машинное, разобраться, почему не работает движок.

Второму помощнику приказал обойти палубу и доложить о повреждениях. Немедленно запустить аварийный дизель-генератор, а если не получится, тянуть переноски от аккумуляторных батарей.

– В носовую часть, – добавил он, – никого не пускать. До особого распоряжения.

Пирс отвел его в сторону и минут пять говорил с ним у самой переборки, наклонившись к уху. Лоури дважды кивнул, один раз посмотрел на меня и снова кивнул.

Инженер подрядчика к тому времени поднялся с настила, отряхнул колени и взял кофр под мышку. Всю дорогу он не сказал и пары слов, но теперь у него появилось дело и он полностью преобразился.

– Мне надо в радиорубку, – сказал он. – Первым делом я должен осмотреть ее.

– Пойдем вместе, – предложил я.

Мы поднялись по внутреннему трапу на шлюпочную палубу. Инженер держал кофр в правой руке и цеплялся левой, шел вдвое медленнее меня. Дважды я останавливался и ждал его.

Радиорубка находится за штурманской, дверь в нее открывается в короткий тупичок коридора.

Дверь оказалась незапертой. Замок и накладка целые, следов отжима нет.

Внутри тоже темнота. Свет фонаря выхватывал по очереди стойки аппаратуры от настила до подволока, стол с телеграфным ключом и наушниками на крючке, вращающееся кресло, привинченное к палубе и судовые часы с красными секторами радиомолчания на циферблате. На переборке календарь пароходной компании с видом порта Портленд, лист перевернут на август.

Инженер поставил кофр на стол, открыл его двумя защелками и достал прибор с двумя ручками и стрелочным индикатором. Я в это время начал осматривать кабельные трассы.

Провод разрезали в трех местах.

Сначала фидер главной антенны, у самого ввода через переборку. Затем жгут питания передатчика, за задней стенкой стойки, туда надо лезть боком, отжав корпус от переборки на три дюйма. И наконец линия аварийного передатчика, где она уходит в трубу к шлюпочной палубе.

Я осветил срезы поочередно, придерживаясь плечом за стойку, чтобы качка не возила меня по рубке.

Все срезы сделаны кусачками, в два приема с поворотом, жилы разведены веером. Так делает опытный человек, знающий, что медь пружинит под изоляцией и не берется с первого нажима.

Он резал далеко не наугад. Верхняя часть жгута, идущая к приемнику, осталась цела.

– Пирс, – сказал я, когда тот вошел следом за нами. – Они не тронули приемник.

Капитан третьего ранга наклонился и посмотрел на оборудование.

– Ему нужно было слышать эфир, – сказал он.

– Либо он резал строго по схеме, лишнее не трогал. Так делают те, кто работает по схеме, делают только то, что указано в задании.

Начальник радиостанции поднялся в рубку через десять минут. Его звали Крамли, худой, лет пятидесяти, в мокром насквозь свитере, с трясущимися руками. Он сел в свое кресло, обвел рубку глазами и минуту молчал.

Потом открыл сейф под столом двумя ключами, своим и капитанским. Руки при этом у него ходили ходуном, ключ не сразу попал в скважину.

Внутри лежали брошюры ключевых документов. Пирс пересчитал их вслух.

Не хватало текущей, на август.

Печатающего устройства не оказалось вовсе, вместе с ящиком, в котором его обычно перевозят. Два опечатанных сменных блока стояли на месте с неповрежденными пломбами.

Пирс записал все это в блокнот, ничего не сказав, и вышел в коридор, я слышал, как он там остановился и постоял, прежде чем пойти дальше.

Инженер Холл тем временем присел на корточки у нижней стойки, снял заднюю крышку и начал прозванивать цепи своим прибором, повторяя вслух номера клемм. Он ни разу не поднял головы, пока мы говорили про сейф.

Ему не было дела до сейфа. Он только хотел знать, что уцелело из его железа.

Я осмотрел стол и полки.

На верхней полке, на штатном месте, стоял регистратор уровня, простое устройство с бумажной лентой и перьевым узлом, гоняющее ленту с постоянной скоростью и рисующее линию. С его помощью инженеры фиксируют, как проходит связь в разное время суток.

Сейчас лента отмотана до конца и лежала на палубу кольцами. При каждом крене эти кольца ездили от борта к борту.

Я собрал ленту, отряхнул с нее воду и повел от начала к свету фонаря, наматывая на левую ладонь.

Часа в три ночи линия шла ровно, с обычными зубцами сеансов. В три пятьдесят зубцы кончились, дальше пошла тонкая нитка, прием пустого эфира.

А между тремя сорока и тремя пятьюдесятью ночи я обнаружил на ленте восемь коротких всплесков.

Не сплошная передача, а вспышки по секунде-две, с разными промежутками.

– Мистер Крамли. У вас были сеансы в это время?

Он взял ленту трясущимися пальцами и долго смотрел, поднеся к самому носу.

– Нет. Наш плановый сеанс проходит в четыре десять, вот он. Дальше пусто. – Он повел ногтем по всплескам. – А это работает кто-то рядом.

– Насколько рядом?

– Судя по уровню он находится на борту. Со стороны такую частоту не поймаешь, у нас входные цепи не те.

Я забрал ленту обратно и осветил всплески по одному.

Первые три шли с одинаковой высотой. Дальше начиналось интересное.

Четвертый оказался вдвое ниже, пятый выше первых трех, шестой опять провалился. Затем седьмой пошел вверх и только восьмой выровнялся и держался ровно до конца.

– Что означают эти колебания?

Крамли посмотрел на ленту и стойки. Руки у него понемногу перестали трястись, человек говорил по работе, это возвращало ему спокойствие.

– Ночь. Август. Отражающий слой опускается, волна уходит вверх и возвращается по нескольку раз разными путями. – Он показал ладонью, изобразив дугу. – Появлется эхо, сигнал мешает сам себе, уровень скачет.

– И что вы делаете в таких случаях?

– Подстраиваем контур. – Он ткнул в переднюю панель одной из стоек, где стоял ряд рукояток с лимбами. – Не по прибору, он врет из-за эха. Приходится делать это на слух. Слушаешь себя в контрольных наушниках и крутишь катушку, пока не пропадет биение.

– Долго надо учиться для этого?

Крамли усмехнулся, впервые за все это время.

– Я учился четыре года. До сих пор в такую ночь мучаюсь минут по десять.

Я поднес ленту ближе и померил промежутки между всплесками карандашом, по делениям.

Двадцать две секунды. Шестнадцать. Одиннадцать. Восемь.

Тот кто сидел за приемником, крутил лимб, давал короткую посылку, слушал и крутил снова. С каждым разом попадал быстрее, потому что понимал, куда идти.

К восьмой попытке он поймал настройку и передал чистое послание.

– Мистер Крамли. Кто на судне мог бы сделать это, помимо вас?

Он надолго задумался.

– Кроме меня? – переспросил он наконец. – Двое ребят из флотской группы. И все.

Из радиорубки я вышел в начале второго. Инженер остался там.

К этому времени внизу запустили аварийный генератор. В коридорах загорелись тусклые лампы вполнакала, в решетчатых плафонах

После фонаря и это казалось освещением. Из кают-компании доносился гул голосов и звяканье посуды: кок начал раздавать горячее.

Пирс перехватил меня у трапа. Он уже успел составить список всех, кто имел доступ в радиорубку за последние сутки, держа его в руке.

– Я займусь опросом флотской группы отдельно, – сказал он. – Свою часть я веду сам, вы в нее не лезьте. Договоренность в силе.

– Хорошо.

– Стармех ждет вас внизу. Говорит, у него там нечто, чего он не понимает.

Спуск в машинное отделение проходил по вертикальному трапу в три марша. На каждом марше становилось жарче и тише.

На глубине грохот волн о корпус превращался в глухие редкие удары, отдающие прямо в металл поручня. Качка ощущалась иначе, не как наклоны туда-сюда, она попеременно вжимала меня в ступеньки и отрывала от них.

Внизу горели две переносные лампы на длинных проводах, повешенные на поручни. От их света по всему отсеку ходили тени в такт качке, по настилам, кожухам и кафельно-белым бортам цистерн.

Главный двигатель шестицилиндровый дизель высотой с двухэтажный дом, с площадками по бокам и лесенками между ними. Сейчас он стоял мертвым, остывший металл покрылся испариной, с крышек цилиндров капала влага.

Стармех Гэннон водил меня по отсеку с фонарем, говорил зло и отрывисто. Словно ребенок у которого сломалась любимая игрушка, которую он долго выпрашивал у Санта-Клауса.

– Пусковой воздух в норме. Масло и охлаждение тоже. – Он бил ладонью по каждому агрегату, мимо которого проходил. Звук получался разный, где глухой, а где звонкий. – Он не заводится и все тут.

– Топливо?

– В том-то и дело.

Мы прошли к топливной аппаратуре, он открыл корпус фильтра грубой очистки, отвернув крышку рукой в перчатке.

– Смотрите сами.

На сетчатом элементе виднелась пленка. Не грязь и не вода, темно-серая, почти черная, вязкая, с металлическим отблеском на изломе. Я коснулся ее пальцем, пленка нитью потянулась за ним, не смешиваясь с соляркой. Она сползала с нее, как жир с бульона.

Я взял мазок на страницу блокнота и растер большим пальцем. Скользкая и жирная, без всякой зернистости. Оставляет серый след, как грифель.

Понюхал. Ничего не почуял, кроме слабого запаха вазелина.

– Что это?

– Не знаю, – ответил Гэннон. – У нас в машине есть порошок графита, мы храним его в кладовой, для набивки сальников. Но он не оставляет такую пленку.

– А у кого на судне может быть такое?

Он помолчал, вытирая руки ветошью.

– Наверное, у круглоголовых. Они смазывают то, что идет на глубину, уплотнения на лебедках, кабельные вводы, разъемы приборов. Чтобы спасти оборудование от воды держало под давлением.

– В какой таре они держат такую смазку?

– Тюбиками. Штук по двадцать в ящике. У них таких ящиков три или четыре.

Я прошел вдоль топливной магистрали с фонарем, от фильтра к цистерне, ощупывая каждое соединение.

Трубки целы. Ни пропила, ни развальцовки, ни следа ключа на гайках, на латуни любой ключ оставляет закусы, их не спрячешь.

Вернулся к горловине расходной цистерны.

Крышка на четырех барашках, под ней резиновое кольцо. Три барашка сидели с ровным налетом старой краски по резьбе, наросшим за годы подкрашиваний.

А вот четвертый чистый. Краска сорвана свежим кольцом, на кромке остался светлый заусенец с задиром.

Его откручивали недавно не вручную, а с помощью какого-то инструмента. На комингсе, в дюйме от горловины, темнело пятно размером с ноготь. Я снял его на бумагу вторым мазком и положил рядом с первым.

То же самое.

– Мистер Гэннон, объясните простую вещь. Что случилось с двигателем?

– Форсунка распыляет соляру через отверстия толщиной с волос, – сказал стармех и сплюнул в ветошь. – Любая взвесь и распыл пропадает. У меня забило все шесть отверстий.

– И он сразу заглох?

– Нет, не сразу. Поработал, начал терять обороты, зачихал и встал. – Он посмотрел на меня снизу вверх. – Кто-то залил эту дрянь ночью и спокойно пошел спать. А двигатель остановился через час.

– Сколько потребуется на его восстановление?

– Промыть систему, снять шесть форсунок, прогнать через стенд и поставить обратно. Сутки самое меньшее. – Он помолчал. – Я справился бы за восемнадцать часов, но у меня от качки заклинило стенд. Теперь сперва надо сделать его.

Я поднялся по трапу на палубу и постоял в тамбуре с минуту, привыкая к холоду и радуясь, что больше не ощущаю жар машинного отделения и мокрый ветер снаружи.

В остальном все складывалось скверно.

Кабель разрезал человек знающий схему, он же умел ловить на слух настройки по радиопередачам. Топливо тоже испортил профессионал, знавший, что опасно для дизельной форсунки и державший под рукой смазку, которой почти нет ни у кого на судне.

Выявить такого профи можно только заглянув каждому в глаза. Мы дали людям немного отдохнуть и начали опрашивать их в кают-компании.

Помещение мест на двадцать, стол привинчен к настилу, скамьи вдоль бортов, на переборке репродукция парусника в рамке и рядом судовые правила под стеклом. Иллюминаторы задраены стальными крышками, так их закрыли еще ночью.

Лампы горели вполнакала, очертания лиц плохо видны через стол. Люди сидели вплотную, почти все в свитерах поверх мокрой одежды.

У многих кружки в руках, они вцепились в них обеими руками как будто это могло помочь им от качки.

Я разговаривал с ними по одному, за тем же столом, отсадив остальных к дальнему борту. Записывал в блокнот, прижимая его локтем, при каждом крене все на столе ехало сначала в одну сторону, потом в другую.

Вопросы все одинаковые. Где вы находились между тремя и четырьмя ночи? Кто был рядом? Что слышали? Когда поняли, что заперты?

Ответы тоже все однотипные. Судно потеряло ход с полуночи, никто не спал, все сидели по каютам и держались за что придется. Потом двигатель начал сбоить.

Капитан объявил сбор и приказал спускаться в носовой трюм. Объяснил тем что там ниже центр тяжести, есть аварийный запас и питьевая вода.

Они спускались гуськом в темноте по одному. Сорок человек сделали это минут за шесть. Дверь захлопнулась, когда все очутились внизу.

Опросив девятнадцатого, это оказался лаборант из научной группы, парень лет двадцати трех, впервые в море, я поставил точку в блокноте и попросил перерыв на четверть часа.

Что-то в получившейся картине получилось неправильным, я почувствовал это с самого утра. Это давно уже грызло мои мозги изнутри.

Я вышел в коридор, взял фонарь и пошел в носовую часть.

По дороге, у двери в кладовую, стоял инженер Холл с моим списком личного состава в руках и о чем-то спорил вполголоса с Пирсом. Оба замолчали, когда я проходил мимо и посмотрели мне вслед.

В трюме уже никого не было. После сорока человек, торчавших девятнадцать часов в замкнутом помещении тут по-прежнему стоял тяжелый запах.

Аварийный ящик у переборки стоял вскрытый, вокруг валялись обертки от галет и пустые жестянки. Все это кувыркалось по настилу вместе с натекшей водой.

Я посветил на гермодверь изнутри. Восемь скоб, кремальера, на скобах свежие светлые потертости от цепи.

Потом повел фонарем вправо, вдоль переборки, ниже, к самому настилу. И увидел то, чего не заметил утром, вернее не обратил внимания.

В шести футах от главной двери стоял второй люк. Круглый, фута два с половиной в диаметре, с одной центральной рукоятью, лаз в смежный отсек, к балластным цистернам и дальше к насосам.

На судах такого класса второй выход из трюма положен по правилам. Его делают именно так, маленьким, неприметным, с самозапирающимся замком, чтобы быстро захлопнулся и держал воду.

Утром он стоял закрытым. Цепи на нем не было. В ту минуту это ничего не значило, люди выходили через главную дверь, на лаз никто не обратил внимания, включая меня.

Я подошел, присел на корточки и осветил рукоять. Вся арматура в трюме покрыта ржавчиной под краской.

Рыжие подтеки, наросшие за годы, чешуя по кромкам, потеки соли сверху. Кремальера этого люка выглядела так же.

Кроме двух мест.

На шейке рукояти, там, где ложится ладонь, ржавчина стерта до чистого металла. Полоса дюйма в три шириной, блестящая, с свежими и светлыми царапинами, без всякой окисной пленки. На такой соленой сырости пленка держится минимум сутки, а тут ее вообще не было.

В пазу механизма под рукоятью обнаружилась знакомая смазка.

Я подцепил ее спичкой и вынес на свет.

Темно-серая, вязкая, с металлическим отблеском на изломе. Растер по бумаге мазком, рядом с двумя первыми.

Все три получились идентичные.

Тогда я сел прямо на настил, привалившись спиной к переборке. Пазл наконец-то сложился по порядку.

Тот, кто запер экипаж, должен был остаться на палубе, накинуть цепь на восемь скоб и завязать ее. Это полторы минуты работы.

Затем он остался наверху один на судне. Отстал в темноте от остальных на минуту, накинул цепь и завязал не спеша с оплавленным концом и с ровной прихваткой в шесть витков. Потом обошел надстройку, спустился через смежный отсек и вошел в трюм через запасной лаз.

В темноту, где сорок человек в панике держались за что попало и не считали друг друга, его никто не увидел. Люк сам захлопнулся за ним.

В корпус ударил очередной вал, по всему борту прошел долгий гул. Я поднялся, вытер руки о брюки и пошел обратно в кают-компанию.

Глава 23
Круглоголовые

Пирс стоял у двери в кают-компанию с кружкой в руке. Кофе в кружке не убавилось за все время, что я ходил вниз.

– Отойдем, – предложил я.

Мы вышли в коридор и встали у переборки под лампой. За стеной, в кают-компании, гудели голоса и звякала посуда, кок начал вторую раздачу блюд.

Я рассказал ему про лаз. Пирс выслушал, ни разу не перебив.

Потом поставил кружку на комингс, достал сигареты, посмотрел на надпись «Не курить» над дверью и убрал пачку обратно.

– Значит, ублюдок никуда не ушел, – сказал он.

– Ему некуда уходить. Мы в девяноста милях от берега.

– Я думал, он прячется на палубе. Всю дорогу от Брансуика думал, как мы будем шарить по трюмам и цепным ящикам. – Пирс потер лицо ладонями. – А он сидел и пил воду из аварийного запаса вместе со всеми.

– И стучал в дверь. Возможно, громче остальных.

В кают-компанию мы вернулись порознь, с разницей в полминуты, договорились не входить вместе, чтобы люди за столом не начали гадать, о чем мы говорили в коридоре.

Начали опрашивать дальше, но уже иначе. До этого я спрашивал всех об одном и том же и записывал все ответы. Теперь я спрашивал о другом.

Ходили ли вы в загранрейсы и под каким флагом? Работали ли когда-нибудь на судах чужой приписки? Умеете ли вы обращаться с рацией?

Первые двадцать человек отсеялись за час с небольшим, с ними было легко.

Палубная команда «Кэрригана» американцы, почти все из Мэна и Массачусетса, половина ходит на судах компании по десять-пятнадцать лет. Загранрейсы у них есть, но вахтенные, без чужих экипажей.

Про радио они знают только то, что рация висит на мостике, ею занимается Крамли. Про смазку для глубоководной техники вообще никто не слышал.

Матрос первого класса по фамилии Пелтье, с совершенно круглой головой, лет сорока, на вопрос о подстройке контура посмотрел на меня так, будто я спросил у него структуру ДНК.

– Мистер, – сказал он, – я в радио понимаю только чтобы найти радиостанцию по бейсболу на своем приемнике в каюте. И то через раз.

С машинной командой вышло точно также. Эти про смазку знали, но по-своему.

Гэннон, сидевший рядом со мной все время опроса своих людей, подтверждал или обрывал.

– Мотористы работают с тем, что имеется в кладовой, – сказал он, когда вышел последний. – Солидол, графитовый порошок, сальниковая набивка, турбинное масло. Глубоководного у меня в машине нет. Мне его в жизни никто не даст.

– А научная группа?

– Научная группа? – Гэннон хмыкнул. – У них все свое, они над ним трясутся. У нас в прошлом рейсе моторист попросил у них тюбик, сальник прихватить на переносном насосе. Так они полчаса выясняли, по какой статье списывать.

Пирс отдельно и параллельно опросил флотскую группу четверых связистов. Двое из них умели то, что описал Крамли, ловить настройку по слуху и знать, как действовать при возникновении ионосферного эха. Каждого он держал минут сорок и задавал вопросы сам, в эту сферу я не лез по договоренности.

Вышел он в начале шестого.

– По моим все передвижения по времени сходятся, – коротко сообщил он. – Двое сидели в кубрике вдвоем всю ночь и подтверждают это. Третий находился с Крамли на приеме до трех тридцати, Крамли подтверждает. Четвертый спал в лазарете с морской болезнью, санитар видел его дважды.

– Надо проверить их показания.

– Я это сделаю отдельно, на берегу, по полной процедуре. Уже не сегодня. – Он сел напротив меня на скамью. – Остается научная группа. Одиннадцать человек.

Пирс посмотрел на мой список и постучал по нему пальцем. – Как назвал их Гэннон?

– Круглоголовые.

Руководителя научной программы звали Хоффман. Лет пятидесяти пяти, седой, в очках с толстыми стеклами, в шерстяной рубашке и в жилете с карманами. Я попросил прийти его отдельно и принести с собой ведомость по оборудованию.

Он принес папку с завязками и журнал в клеенчатой обложке.

– Мне нужно понять простую вещь, доктор Хоффман. У вас есть смазка для глубоководных узлов на борту?

– Есть. – Он открыл ведомость, провел пальцем. – Четыре ящика, по двадцать тюбиков. Хранится в лаборатории, в шкафу.

– Шкаф на замке?

– Конечно. – Он помолчал. – Ключ у меня и у техника. Но, мистер Митчелл, будем говорить честно, лаборатория открыта весь рейс, шкаф открывают по десять раз на дню, запирают его вечером, когда вспомнят.

– Кто из ваших людей работает с этой смазкой?

Хоффман снял очки и начал протирать их полой жилета, движение, во время которого человек старается выиграть время, чтобы подумать.

– Давайте по порядку. У нас одиннадцать человек. – Он надел очки обратно и начал загибать пальцы. – Пятеро это камеральная часть. Сидят с расчетами, с картами, с лентами эхолота. Они к железу вообще не прикасаются, у них другая работа. Двое из них, кстати, женщины, обе лаборантки при вычислениях.

– Остается еще шесть.

– Да точно. – Хоффман взял мой блокнот, повернул к себе и стал писать четким мелким почерком. – Техник по обслуживанию аппаратуры, Кейс. Двое механиков, обслуживают лебедку и кабельную вьюшку Донован и Райт. Оператор зонда, Мерфи. Эти четверо смазывают все подряд, у них руки уже привыкли к этому.

– А кто пятый?

– Лаборант, Уилкокс. Мальчишка, первый рейс, но он у Кейса на подхвате и таскает тюбики.

– И кто шестой?

Хоффман поставил точку и поднял голову.

– А это доктор Берг.

Я посмотрел в список. Берг Эрик, океанограф. В графе о найме указан институт в Вудс-Холе, по контракту.

– Он-то здесь откуда? Океанограф это кабинетная должность.

– Обычно да. – Хоффман сложил руки на столе. – Но глубоководный зонд в этом рейсе это его программа. Он ее писал, выбивал финансирование и лично проверял герметизацию корпуса перед каждым спуском. Не доверял никому. Сам ходил на палубу, осматривал вводы, протирал уплотнения и закладывал смазку. Мы с ним из-за этого спорили, я говорил, что у нас для этого есть Кейс. Он отвечал, что корпус стоит сто восемьдесят тысяч долларов и он предпочитает потерять полчаса, нежели угробить оборудование.

– Часто он этим занимался?

– Перед каждым спуском. А в этом рейсе их было девять.

Опрос этой группы я начал в семь вечера и вел до полуночи, с перерывом на ужин.

Шторм к тому времени начал утихать. Ветер упал до двадцати пяти узлов, волны стали длиннее и ниже.

Качка сделалась ленивой и размашистой, но при этом от нее укачивало сильнее, чем от прежней резкой. В кают-компании кто-то опять раздавал таблетки от морской болезни, коробка ходила по столу из рук в руки.

Донована и Райта я опросил быстро за двадцать минут. Оба механики из Нью-Бедфорда, в загранрейсах ни разу не были, про радио тоже ничего не знают. Райт вдобавок всю ночь провел в лазарете рядом со связистом, их обоих одинаково скрутило, санитар подтвердил алиби.

Мерфи, оператор зонда, оказался ирландцем по происхождению, но американцем по паспорту. Родился в Нью-Джерси, флот срочной службы, потом институт. На вопрос про торговые суда чужой приписки посмотрел непонимающе.

Кейс, техник тридцати восьми лет, спокойный и обстоятельный. Прошел проверку года три назад по полной процедуре, работал на других судах программы. На вопрос о подстройке контура ответил честно:

– Я умею прозвонить его и заменить. А вот настраивать не смогу.

Лаборант Уилкокс двадцати трех лет вышел в первый рейс, лицо у него по-прежнему зеленого цвета. Я отпустил его через пять минут.

Берга я намеренно оставил напоследок. Человек, сидящий последним в очереди, к началу разговора обычно устает и начинает отвечать хуже, чем мог бы.

Берг вошел в четверть двенадцатого.

Сорока пяти лет, среднего роста, сухой, с коротко стриженными светлыми волосами и с обветренным до кирпичного цвета лицом. Так обычно случается не от лучей солнца, а от ветра, когда он воздействует годами. Свитер грубой вязки, брюки и мягкие туфли на резине.

Он сел напротив, положил руки на стол и стал ждать.

Сел он, я это отметил сразу, боком к столу и ногами по ходу качки, на самый край скамьи. Обычно это привычка людей, которым не надо держать центр тяжести слишком низко.

– Доктор Берг. Эрик Берг, верно?

– Верно.

– Какое у вас гражданство?

– Соединенные Штаты. С шестьдесят четвертого года. Я родился в Дании, в Ольборге.

Он ответил раньше, чем я спросил про место рождения.

– Где вы находились между тремя и четырьмя ночи?

– В своей каюте до трех сорока утра, – сказал он. – Койка у меня по правому борту, судно кренится на левый. Поэтому я упирался ногами в переборку и не спал. В три сорок объявили общий сбор, я оделся и вышел. В коридоре встретил Хоффмана и Кейса. Мы спускались в трюм втроем, примерно в середине очереди.

Он говорил спокойно и без пауз, называя время с точностью до пяти минут.

– Кто шел последним?

– Не видел. Внизу темно, все стояли спиной. – Он немного задумался. – Помню, что после меня спустились еще человек десять-двенадцать, судя по шуму на трапе. Дверь захлопнулась минуты через три после того, как прекратился шум.

Люди, отвечающие на вопросы подобного рода, обычно говорят «не знаю» или «я не видел». Он отвечал как человек, заранее продумавший свои ответы.

– Вы ходили в загранрейсы?

– Да. До шестьдесят четвертого на датских судах, потом на здешних, в научных поездках.

– В качестве кого вам приходилось ходить на датских рейсах?

– Матросом, потом вторым помощником. Я закончил мореходное училище в Ольборге и четыре года ходил в море, прежде чем поступать в университет. – Он чуть улыбнулся. – В Дании это обычная последовательность. У нас в семье все моряки.

Он сказал это сам, без нажима с моей стороны и раньше, чем я подвел разговор к связи.

– Вы умеете обращаться с радиотехникой?

– Только в объеме судового курса. Я стоял радиовахты на грузовых судах, тогда это входило в обязанности штурмана. – Он помолчал. – Но все это дела тридцатилетней давности, мистер Митчелл. С тех пор многое в этой сфере поменялось.

– Что делают, когда плывет сигнал на приеме?

– Смотря от чего он плывет.

– От эха.

– Ночью, на средних дистанциях, идет многолучевое распространение. – Берг ответил без запинки. – Раньше подкручивали настройку на слух, индикатор в такой ситуации бесполезен. Сейчас, полагаю, есть автоматика.

– Автоматики на этом судне нет.

– Значит, крутили на слух. – Он развел ладонями. – Я в радиорубке за весь рейс был всего два раза, всегда при капитане.

Я положил на стол блокнот и открыл его на странице с тремя мазками.

– Вам знакомо это?

Берг наклонился и посмотрел.

– Похоже на нашу смазку. Графитовая, на вазелиновой основе, для подводных уплотнений. – Он выпрямился. – Где вы ее взяли?

– В топливной цистерне.

Он снова помолчал. Потом покачал головой.

– Тогда понятно, почему двигатель сломался.

Я посмотрел на его руки. Они ровно лежали на столе, ладонями вниз.

Кисти широкие, пальцы короткие. На ладонях, у основания пальцев, мозоли. Не рабочие круглые, от инструмента, а вытянутые вдоль, поперечными валиками. Такие бывают после работы с тросом, когда его перебирают ладонями под нагрузкой.

Ногти чистые, коротко подстриженные. Под ногтями ничего. Ни масла, ни грязи, ни следа изоляции.

У человека, весь рейс закладывавшего смазку в уплотнения, за девять спусков просто обязана появиться серая кайма под ногтями, которую не отмыть ни мылом, ни растворителем. Я видел такую у Кейса, Донована и Мерфи, у всех троих.

У Берга руки выглядели так, будто их недавно хорошенько почистили щеткой.

– Вопросов больше нет, – сказал я. – Спасибо, доктор.

Он поднялся, подождал крена, шагнул в промежутке и обернулся у двери.

– Мистер Митчелл. Долго нас тут продержат?

– До буксира. Сутки, может, двое.

– Я спрашиваю потому, что у меня в лаборатории стоит зонд с открытым корпусом. – Берг говорил невозмутимо. – Если качка усилится, его сорвет с креплений. Я хотел бы получить разрешение спуститься туда и закрепить его.

– Это можно будет сделать завтра. С сопровождающим.

– Хорошо, – повторил он. – Разумеется.

Затем вышел.

Я закрыл блокнот и посидел с минуту, глядя на задраенный иллюминатор напротив.

За весь разговор он ни разу не сбился и не задумался над ответом. Люди так не разговаривают. Даже невиновные.

А еще он попросился в трюм.

Пирс ждал меня в коридоре.

– Ну, как прошло?

– Пока ничего, – сказал я. – Завтра продолжу.

– Вы оставили кого-нибудь в списке?

– Пока что всех шестерых.

Пирс посмотрел на меня, по лицу его я понял, что он мне не поверил. Но переспрашивать не стал.

Лабораторию я осмотрел через полчаса после того, как Берг ушел спать.

Она находилась в бывшем трюмном отсеке, переоборудованном под палубой юта. Низкий подволок, лампы в решетчатых плафонах, столы вдоль бортов, привинченные наглухо, стеллажи с ящиками, стянутыми штормовыми ремнями.

По центру рельс с талью, по нему внутрь затаскивали груз, тот самый который поднимали лебедкой с кормы.

Со мной пошел техник Кейс. Я поднял его с койки и попросил показать хозяйство, объяснив необходимостью осмотреть все помещения подряд.

Зонд стоял в кормовой части лаборатории, в раме из стальных уголков, притянутый к палубе четырьмя талрепами. Корпус представлял из себя цилиндр футов четырех длиной и около двадцати дюймов в диаметре.

Титановый, матово-серый, с фланцем на торце. Фланец затягивался двенадцатью болтами по кругу, под ним резиновое кольцо в канавке.