Текст книги "Криминалист 13 (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19
Технический момент

Я отпер четвертую дверь и вошел один.

Вагон качнуло на стрелке, лампа под колпаком мигнула и снова разгорелась.

Стенка напротив окна от пола до потолка, обшита фанерой под орех, поверху пущена узкая планка. По ширине кузова «Метролайнера» десять футов с небольшим.

Салон вместе с проходом занимает от силы семь футов. Остальное куда-то девается.

Я начал простукивать костяшкой снизу вверх, вдоль пола, потом на уровне пояса и поднялся выше.

От пола до трех футов звук шел глухой и короткий, там сплошное заполнение, изоляция и кабельный короб. Дальше вверх, от трех футов и примерно до шести, звук изменился.

Стал звонче и шире, будто за фанерой имелось пустое пространство глубиной фута в три.

Я прошелся по всей ширине стенки. Пустота начиналась в футе от угла и тянулась до вешалки.

Крепеж нашелся под планкой обивки. Четыре головки, утопленные заподлицо, с широким шлицем.

Замки на четверть оборота, из тех, что ставят на люки самолетов и на панели нержавеющих вагонов. Отвертка не нужна. Вставляешь монету или лезвие ножа, поворачиваешь на девяносто градусов и замок отходит.

Я взял двадцатипятицентовик, повернул все четыре замка и снял панель. За ней открылся сервисный коридор шириной в тридцать дюймов, во всю высоту вагона.

Слева тянулся вертикальный шкаф с автоматами и предохранителями, черные рукоятки в ряд, под каждой бумажный ярлык с обозначением цепи, отпечатанным на машинке.

Справа шел жгут кабелей в металлических скобах и толстая тепловая изоляция вокруг воздуховода. Пахло горячей резиной и пылью, спекшейся на нагретом металле. Гул тяговых моторов здесь стоял вдвое громче, отдаваясь в спине сплошной вибрацией.

Проход вел вперед, к торцу вагона, туда, где у проводника размещается служебная кладовая с бельем и с пультом обогрева.

Пенделтон лежал на полу, в двенадцати футах от люка, поперек прохода, между воздуховодом и шкафом.

Мужчина лет пятидесяти пяти, в носках, без пиджака, в мятой белой рубашке с закатанными рукавами. Плотный, седеющий, с двойным подбородком.

Руки заведены за спину и связаны нейлоновым стяжным ремешком, такими монтажники крепят кабельные пучки. Второй ремешок на щиколотках. Рот заклеен полосой серебристой ленты для воздуховодов.

Я опустился на колени и приложил пальцы к шее мужчины под челюстью. Нащупал пульс шел. Медленный, около пятидесяти, но стабильный и наполненный.

Дыхание глубокое и редкое. Кожа теплая. Я поднял ему веко большим пальцем, зрачок сузился на свет, но лениво и с задержкой.

Я осторожно снял ленту, взявшись за уголок и придерживая кожу. Под ней остался красный след и вырванные волоски усов.

– Мистер Пенделтон.

Никакой реакции.

Я нажал костяшкой на грудину и провел с усилием. Он застонал, повернул голову и снова обмяк.

На шее, слева, под самым воротником, темнела точка. Вокруг нее наливался синяк с монету величиной. След укола, сделанного в спешке, игла явно зашла под косым углом.

Я перерезал ремешки перочинным ножом, обе половинки убрал в конверт из-под билета и подложил ему под голову свернутый пиджак, найденный тут же, у стенки.

Больше в проходе ничего не нашел. Ни инструмента, ни сумки, работавший здесь человек унес все с собой.

Зато осталось другое.

На полу, в двух футах от Пенделтона, валялась сорванная скоба замка от портфеля. Латунная, с завернутой внутрь кромкой.

На четвертой от люка кабельной скобе висело лоскутом волокно, темно-синее, шерстяное, с блеском синтетической нити. Это оставляет форменная одежда, а не костюм.

Еще я обнаружил отпечаток на пыльном полу. Резиновая подошва с крупной поперечной елкой, с плоским каблуком. Рабочий полуботинок, размер около десяти с половиной.

Я вернулся к люку, высунулся в салон и позвал проводника.

Бейнбридж бегом подбежал к купе.

– Господи, – сказал он, увидев Пенделтона. – Господи Иисусе.

– Он живой. Просто спит. Вызовите врача к перрону, носилки и кислород. Передайте старшему, пусть сообщит на Юнион-Стейшн и обеспечит санитарную бригаду. Подозрение на передозировку снотворного. Не думаю, что тут есть что-то еще.

– Понял.

– Есть кое-что другое. – Я показал ему на замки под планкой обивки. – Кто в поезде знает про эти панели и умеет их открывать?

Бейнбридж посмотрел на четыре повернутых головки и нахмурился.

– Бригада сюда не полезет, у нас за электрику отвечают в депо. Ключи под такую головку выдают наладчикам с завода. – Он замолчал на секунду. – У нас сегодня как раз едет такой человек с завода.

– То есть?

– Садился не по билету, а по служебному пропуску. Заводской, с печатью. У нас такое бывает, инженеры ездят на линии, слушают ходовую часть и замеряют данные. Я его провел без места, он сел на откидное кресло у переборки в буфете.

– Как он выглядит?

– Лет сорок пять. Коротко стриженый. В темно-синих рабочих брюках. – Бейнбридж посмотрел вниз, на отпечаток в пыли и осекся. – В ботинках на резине.

– С багажом?

– С плоским чемоданом. Фибровый, с алюминиевым кантом. Ходил с ним из буфета в наш вагон и обратно, раза три. Не оставлял ни разу.

– Фамилию помните?

– В пропуске стояла. Немецкая. – Проводник закрыл глаза на секунду. – Кинцель. Уолтер Кинцель.

Из коридора донеслось шипение, голос старшего объявил, что состав прибывает на конечную станцию через тринадцать минут.

Я задержал Бейнбриджа в тамбуре на полминуты.

– Сейчас пойдем в буфет. Я стану говорить громко. Все, что услышите, будет правда, кроме одной вещи, я ее вам скажу прямо сейчас, чтобы вы меня не поправили при людях.

– Слушаю вас.

– Досмотр на перроне действительно будет. Но начнется он не на там. Состав примут в тоннеле на подходе к станции, людей из вагонов не выпустят вовсе. Это то единственное, о чем я умолчу.

Проводник посмотрел на меня.

– Зачем вам это?

– Мне нужно создать у преступника впечатление, что у него есть в запасе десять минут.

Вагон-буфет идет третьим от головы. Стойка вдоль левого борта, за ней кофеварка на две колбы и подсвеченное табло с ценами. Вдоль правого тянулись столики на четверых, привинченные к полу, у переборки два откидных сиденья для персонала.

За стойкой парень в белой куртке протирал поднос. У ближнего столика ели сэндвичи двое военных в летней форме, у дальнего женщина держала на коленях ребенка и разворачивала ему соломинку.

На откидном сиденье у переборки сидел человек лет сорока пяти. Крепкий, коротко стриженный, в темно-синих рабочих брюках и рубашке с отложным воротником.

На ногах рабочие полуботинки на резине. Руки лежали на коленях, кисти широкие, с коротко обрезанными ногтями и с въевшейся в складки серой каймой.

У ноги стоял плоский чемодан из вулканизированной фибры, с алюминиевой окантовкой по ребру.

Он смотрел в окно и не повернулся, когда я вошел.

Я подошел к стойке, показал удостоверение разносчику, потом повернулся лицом к вагону и заговорил громко, через головы, обращаясь к проводнику, вошедшему следом.

– Мистер Бейнбридж, передайте старшему по составу. Нашли пассажира из четвертого салона.

Проводник ответил так, как и требовалось, коротко и без выражения:

– Слушаю, сэр.

– Он живой. Спал в служебном проходе за панелью, вероятно, по причине действия снотворного. Дышит сам, состояние удовлетворительное. Санитарную бригаду на первый путь, носилки и кислород. Медицинский случай, не более того.

Разносчик за стойкой выдохнул и снова взялся за поднос. Женщина с ребенком слушала, не переставая складывать салфетку.

Человек у переборки не пошевелился.

– Дальше по порядку прибытия, – продолжал я тем же тоном, каким зачитывают инструкцию. – Найденный пассажир проходит по делу как федеральный свидетель. Это целиком меняет процедуру. Состав по прибытии опечатывают, вагоны выводят из оборота, выход через оба тамбура перекрывает вашингтонское отделение и железнодорожная полиция.

– Сколько времени это займет, сэр? – спросил Бейнбридж.

– Досмотр будет сплошной. Каждый пассажир и весь багаж, включая ручную кладь, служебные ящики и вещи поездной бригады. Аппаратура из аэропорта Нэшнл, рамочные детекторы и ручные сумки. Металл обнаруживается через фибру. – Я посмотрел на часы. – Начнем на перроне, как только подадут технику. Займет полтора часа, если люди пойдут спокойно.

За вторым столиком один из военных сказал что-то соседу и потянулся за фуражкой.

– Извинитесь перед пассажирами от лица Бюро, – сказал я проводнику. – Так сложились обстоятельства.

Я вышел через переднюю дверь в тамбур и встал за косяком, откуда просматривался проход между стойкой и столиками.

С минуту ничего не происходило.

Кинцель сидел так же, глядя в окно. Потом опустил правую руку и подвинул чемодан ближе к ноге. Еще через полминуты положил ладонь на ручку.

Он поднялся, взял чемодан и пошел вперед по проходу, в сторону уборной, не торопясь, как будто и вправду шел просто так.

Дверь уборной закрылась. Щелкнула задвижка, над ней загорелся красный квадратик.

Я посмотрел на часы.

Шесть минут до приезда на станцию. Я подождал минуту и постучал в уборную.

– Занято, – сказал голос за дверью.

В руке я давно приготовил служебный ключ, еще с самого клубного вагона.

Замок в уборной устроен просто. Изнутри задвижка, снаружи под ней прорезь под тот же четырехгранник.

Я вставил ключ и повернул. Задвижка отошла, красный квадратик сменился зеленым, я толкнул дверь плечом, стремительно войдя внутрь до конца, чтобы ее не успели закрыть обратно.

Кабина тесная, четыре фута на три с половиной. Нержавеющая раковина, зеркало с царапиной наискось, дозатор жидкого мыла, полное ведро бумажных полотенец.

На крышке унитаза стоял раскрытый чемодан. В фигурных гнездах из пенорезины лежал гидравлический резак с двумя рукоятями и твердосплавными губками, набор ключей на четверть оборота и сложенная гармошкой калька со штампом филадельфийского завода в углу.

Гнездо под аккумуляторную батарею пустовало. Сама батарея, черная, размером с две пачки сигарет, лежала на дне бачка, крышка бачка сдвинута набок.

Кинцель стоял на ободе унитаза, боком и лицом к потолку.

Вентиляционная решетка над раковиной висела на одном винте, отвернутая вниз. Двух других не хватало, они лежали в раковине.

В левой руке он держал папку. Тонкий картон табачного цвета, с завязками, из нее веером торчали узкие, длинные листы бумаги, разлинованные в клетку бухгалтерским способом, с колонками цифр, написанных от руки.

Правой рукой он заталкивал папку в проем за решеткой. Затем повернул голову на звук.

Секунду мы смотрели друг на друга. Свет в кабине шел от плафона над зеркалом и падал ему на лицо снизу.

– Спускайтесь, – сказал я.

Он посмотрел на раскрытый чемодан, на меня и на дверной проем за моей спиной, полностью перекрытый мной.

Плечи у него опустились.

– Вагон утром уходит в оборот, – сказал он. – На Ред-Лайон, в цех. Я бы забрал бумаги завтра в перчатках, при наряде на работы и ни одна собака не спросила бы, зачем наладчик снял решетку.

– Знаю. Потому и стою здесь.

Он подал папку вниз, ко мне, держа обеими руками. Я взял ее левой, не спуская с него глаз и отступил на полшага в проход.

– Теперь медленно слезайте. Держите руки на виду.

Кинцель сошел на пол и встал, опустив руки вдоль тела. Ростом он оказался ниже, чем выглядел сидя.

– Я к нему пальцем не притронулся, – сказал он. – Доза снотворного по весу. Мне так и объяснили, сколько надо по весу, через два часа он проснется.

– Кто объяснил?

Он покачал головой.

– Не по телефону и не при встрече. Конверт в цеховом шкафчике. – Он поднял глаза. – Я двадцать два года собирал эти вагоны. Знаете, сколько зарабатывает наладчик на Ред-Лайон? Меня в марте перевели на четыре дня в неделю.

Состав пошел под уклон, вагон качнуло и Кинцель схватился за раковину. Я развернул его лицом к переборке и надел наручники поверх запястий.

За окном тамбура пошли путевые фермы и решетчатые опоры контактной сети, с обеих сторон поднялись стены выемки, свет за стеклом померк. Гул моторов упал, под полом заскрежетали тормозные колодки.

Мы шли под Капитолийским холмом, в тоннеле, ведущем к перрону. Пенделтона к тому времени вынесли из технического прохода в служебный тамбур и уложили на разложенные матрацы из бельевого шкафа.

Он дышал ровнее чем раньше и один раз открыл глаза.

Состав встал у первого пути в четырнадцать сорок семь, с опозданием на две минуты. На перроне под сводами Юнион-Стейшн стояли санитары с носилками на колесах, двое в форме железнодорожной полиции и трое в костюмах.

Один из троих, лет тридцати пяти, в рубашке с закатанными рукавами и с расстегнутым воротом, поднялся в вагон первым и предъявил карточку канцелярии специального прокурора с К-стрит.

Я передал ему папку и опись из нагрудного кармана.

Он развязал тесемки прямо на столике в клубном вагоне, пересчитал листы вслух, водя пальцем по колонкам, дошел до конца и еще раз пересчитал.

– Сорок одна, – сказал он. – Все на месте.

Перрон опустел за двадцать минут.

Санитары укатили Пенделтона к грузовому лифту, накрыв его до подбородка одеялом с клеймом больницы Джорджтауна. Кинцеля увели двое в костюмах через служебный выход у восьмого пути, я слышал, как за ними лязгнула решетчатая дверь.

Человека с К-стрит звали Мозли. Он предложил поехать вместе, расписку по описи все равно оформлять у него в конторе, а его машину скоро будет.

Ждали двадцать пять минут. Машина оказалась «Плимутом» с прокатными номерами и с оторванной ручкой на пассажирской двери, открывать приходилось изнутри.

Дом 1425 по К-стрит стоит в шести кварталах от Белого дома, между банком и подъездом с латунной вывеской архитектурной фирмы. Обычное конторское здание из тех, что строили в шестидесятые из бетона и с темными стеклами, вестибюль с искусственным фикусом в кадке.

Наверху, на восьмом этаже, шел ремонт. Из помещений выносили старую мебель и вносили новую.

На дверях с матовыми стеклами еще держались таблички прежнего арендатора, поверх них скотчем прилепили листки, отпечатанные на машинке: «Опергруппа. Финансы», «Опергруппа. Показания», «Только по пропускам».

В коридоре вдоль стены стояли картонные коробки в три ряда, подписанные фломастером. У окна двое парней в рубашках собирали стеллаж из четырех полок. Один держал уровень, а второй подкладывал под ножку сложенный вчетверо блокнот.

Мозли провел меня в комнату без таблички. Стол, два стула, сейф с наборным лимбом и печатная машинка на приставном столике.

Опись он положил под настольную лампу и заново прошелся по колонкам цифр.

– Сорок одна, – сказал он в третий раз за час. – Опись отпечатана через копирку. Значит, есть первый экземпляр. Он у вас?

– В поезде я нашел только этот.

– Плохо. – Мозли отодвинул лампу. – Впрочем, теперь спросим у самого Пенделтона. Через сутки он заговорит.

Он вставил в машинку бланк расписки в двух экземплярах с копиркой между ними и напечатал текст, стуча быстро и криво, с частыми возвратами каретки. Внес номер дела, дату, время передачи и перечислил содержимое: картонная папка с завязками, сорок один лист, письмо канцелярии от девятого августа, опись, копия под копирку.

Расписался и развернул бланк ко мне. Я тоже расписался и сложил свой экземпляр вчетверо.

– Мистер Мозли, у меня есть вопрос.

Он поднял голову.

– Вы принимаете межведомственные запросы?

– Принимаем. – Он потер глаза ладонью, и я заметил, что рубашка у него мятая на спине, как у человека, спавшего в кресле. – Из ФБР приходят по три в неделю. Отвечаем через управление.

– Мне нужно иначе. Не через управление.

Мозли откинулся на стуле и посмотрел на меня внимательнее.

– Объясните.

– У меня открытое дело по одной юридической конторе в Вашингтоне. Дело ведет казначейство, я в нем не значусь. Пересылать запрос через мое начальство сейчас крайне нежелательно.

– Причина?

– Полагаю, что материалы дойдут не только до адресата.

Глава 20
Вызов в шторм

В соседней комнате уронили что-то тяжелое, парни за стеной засмеялись.

Мозли встал, прикрыл дверь плотнее и вернулся.

– Что именно вам нужно?

– Три позиции. Проверка на совпадение, ничего больше. Название конторы: «Крейн, Дэвис и Холт», Коннектикут-авеню. Затем счет в банке «Карибьен Трейд Бэнк», Нассау. И наконец номер договора: семьдесят один, буква К, сто четырнадцать. – Я подвинул к нему листок, на котором заранее написал все три строчки. – Если хоть одна встречается в ваших материалах, сообщите. Если нет тоже скажите. Мне нужен любой ответ.

Он дважды прочел листок.

– Я не имею права передавать вам содержание материалов.

– Содержание не нужно. Нужно просто «да» или «нет».

Мозли подумал.

– Тут у нас четыре тысячи коробок, и половина еще в дороге. – Он положил листок в верхний ящик стола. – Отвечу не скоро. Может, через месяц. Может, никогда, если руки не дойдут.

– Меня это устраивает.

– И вот еще что. – Он взял со стола карандаш и постучал тупым концом по столешнице. – Если совпадение найдется, я не буду писать вам. Телефонный звонок, одна фраза, без фамилий. Диктуйте номер, куда звонить.

Я продиктовал свой домашний.

Внизу, у лифта, парни все еще собирали стеллаж. Уровень они так и не выставили.

Выйдя из прокуратуры и не теряя времени, я поехал к Ленцу.

Казначейство находилось на Пятнадцатой улице, в старом здании с колоннадой и с бронзовой статуей Гамильтона у южного входа. Артур Ленц сейчас занимал кабинет в глубине третьего этажа, окном во внутренний двор.

Комната размером с гардеробную, внутри стол, два картотечных шкафа и стеллаж с подшивками. На стене висел календарь Ассоциации бухгалтеров с видом Гранд-Каньона, и лист за август перевернут аккуратно, точно по перфорации.

Ленц пил чай из стакана в металлическом подстаканнике, привычка, оставшаяся у него, по его же словам, от отца, служившего проводником в спальных вагонах.

– Слышал про поезд, – сказал он вместо приветствия. – По радио передавали. Про федерального свидетеля не сказали ни слова, сказали про происшествие с пассажиром.

– Ну да, больше не положено.

– Садитесь. Стул с левой стороны не качается.

Я сел куда он указал.

– Артур, мне нужно ваше время. Немного.

Ленц отставил стакан и вынул из ящика линованный блокнот.

– Слушаю.

– Уолтер Кинцель. Наладчик на заводе «Бадд», площадка Ред-Лайон, Филадельфия. Двадцать два года стажа, с марта переведен на четырехдневную неделю. Я задержал его сегодня.

Ленц записывал, не поднимая головы.

– Он утверждает, что получил задание в запечатанном конверте в цеховом шкафчике. Ни голоса, лица или телефона. Оплата наличными.

– Разумеется наличными. – Ленц дописал строку и поставил точку. – И вы хотите, чтобы я нашел след наличных?

– Нет. Я хочу, чтобы вы нашли след того, кто платил.

Он поднял голову.

– А какая разница?

– Большая. – Я положил перед ним листок. – Такую работу не заказывают напрямую. Между заказчиком и Кинцелем стоит посредник. Ему надо заплатить, но разумеется не в конверте, он выставляет счет. Консультация по безопасности, обследование подвижного состава, экспертиза, что угодно. Этот счет наверняка кто-то оформлял.

Ленц долго смотрел на листок.

– Вы только что описали схему Дьюитта.

– Вот это меня и заинтересовало больше всего.

– Дьюитт получал по договорам, оформленным конторой на Коннектикут-авеню. – Ленц отпил из стакана. – Вы хотите второй образец?

Он поставил стакан и сцепил пальцы.

– Мистер Митчелл, объясню, почему это займет много времени. Я могу отправить запрос в завод «Бадд», как ведомство, интересующееся расходами подрядчика. Но это крупная компания, подрядных договоров у него сотни в год. Мне понадобится сузить область поиска.

– Как вы можете это сделать?

– С помощью временных рамок и предмета поиска. – Ленц перевернул страницу. – Человек, положивший конверт в шкафчик, физически заходил на территорию. Заводы такого профиля работают по режиму, там проходная, табельная система, журнал посетителей, разовые пропуска с указанием принимающего лица. Пропуска хранят год, иногда переснимают на микрофильм для отчетности. Если вы дадите мне период, когда это было, я запрошу выписку по посетителям и сверю ее с реестром договоров за тот же месяц. Совпадение по фамилии или по фирме даст ваш второй образец.

– Период я скажу, как только Кинцель заговорит подробнее. Пока с марта по июль.

– Пять месяцев. – Ленц записал. – Это много, но приемлемо.

Он положил ручку и снял очки.

– Одно условие. Запрос уйдет от казначейства, по моей линии, в нем не будет ни вашей фамилии, ни слова про скоростной экспресс. Формулировка стандартная, проверка расходов подрядчика по федеральному контракту. Обычная бумага, такие мы рассылаем десятками.

– Согласен.

– И еще. – Ленц надел очки обратно. – Если совпадение будет обнаружено, я сообщу не вам, а своему начальству. Так положено. Вы узнаете через сутки после них.

– Тоже согласен.

– Хорошо. – Он убрал листок в папку, а саму папку в средний ящик и запер на ключ. – Три-четыре недели. Раньше не обещаю. Почтовые запросы за границу штата идут не спеша, а с заводской бухгалтерией всегда переписка на два круга.

За окном во дворе завели грузовик и долго не могли выехать, переваливаясь через бордюр. Я попрощался и вышел.

В штаб-квартире на Пенсильвания-авеню я оказался в шестом часу. Здание еще достраивали, половина корпуса стояла в лесах.

Во внутреннем дворе штабелями лежали бетонные панели, весь квартал засыпан цементной пылью, липнущей к ботинкам. Отдел сидел в старом крыле, куда лифт шел с пересадкой.

Дороти, секретарь отдела, сидела за машинкой и перепечатывала циркуляр, придерживая исписанный лист линейкой. На краю ее стола стояла коробка от торта с надписью фломастером «У КОГО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ – САМИ ЗНАЕТЕ», в коробке оставался один кусок.

Вентилятор на шкафу гнал воздух в сторону окна и шевелил приколотые к доске объявления. Кто-то повесил рукописную бумажку: «Кофеварка сломана. Не чинить. Не трогать. Ждем мастера с 14-го июля».

– Митчелл, – сказала Дороти, не переставая печатать. – Ты живой? Надо же.

– Более или менее.

– Вам звонили четыре раза. – Она допечатала строку, дернула каретку и наконец подняла глаза. – Из Филадельфии, дважды. Из транспортной полиции. И еще ваша подруга. Или она уже жена?

– Николь?

– Просила передать, что ужин остынет, но она подогреет. – Дороти вытащила из-под пресс-папье три розовых бланка с записями звонков и подала мне веером. – И последнее, самое приятное.

– Слушаю.

– Мистер Томпсон вернулся из Нью-Йорка дневным рейсом. – Она поправила кружевную блузку на груди. – Ищет вас с двух часов. Спрашивал трижды.

– Как у него настроение?

Дороти посмотрела на дверь кабинета, снова на меня и вернулась к машинке.

– Он попросил кофе и выпил одним махом.

Это не очень хороший признак. Но уже ничего не поделаешь. Я кивнул и вошел к боссу с ощущением человека ныряющего в ледяную воду.

Кабинет Томпсона теперь выходил окном на строительные леса, и потому шторы там задернуты круглый год.

Он сидел за столом в жилете, без пиджака, редкость, означающая, что человек провел день в дороге. Пиджак висел на спинке. У ножки стола стоял чемодан, еще не открытый, с багажной биркой нью-йоркского аэропорта на ручке.

На столе лежала лента телетайпа, отмотанная футов на пять и придавленная с одного конца пресс-папье, с другого пепельницей.

– Закрой дверь, – сказал он.

Я закрыл.

– Садись.

Я сел.

Томпсон вынул из жилетного кармана часы, откинул крышку, посмотрел и захлопнул.

– Семнадцать двадцать. – Он убрал часы. – Я разыскиваю тебя с двух.

– Оформлял передачу материалов на К-стрит, сэр. Потом заезжал в казначейство.

– Разумеется. – Он придвинул пепельницу и стряхнул в нее пепел с недокуренной сигары. – Митчелл, я отправил тебя в Филадельфию консультантом. Работа окончена, синдикат разгромлен, ты садишься в поезд и едешь домой. Два часа в кресле. Кофе, газета, поля за окном. Какая прекрасная жизнь.

– Так и планировалось.

– За сегодняшний день мне позвонили трижды. – Он загнул палец. – Транспортная полиция пожаловалась: что агент Бюро заблокировал вагон и провел досмотр пассажиров без ордера. – Второй палец. – Канцелярия специального прокурора, правда, эти уже с письменная благодарностью, с копией директору. – Он загнул третий палец. – Юрист компании «Бадд» из Филадельфии, интересуется, на каком основании задержан их сотрудник и почему изъята заводская документация.

Он посмотрел на меня поверх стола.

– Тебе надо было просто провести жалких два часа в кресле. Кофе и газета.

– Так вышло, сэр.

– У тебя всегда так выходит. – Томпсон отложил сигару. – Отчет ко мне на стол завтра к девяти. Полный, с приложением копии расписки. Кинцелем займется филадельфийское отделение, Пенделтоном прокуратура. Ты больше не должен там показываться.

– Понял.

– Не понял, разумеется, но повторять не буду.

Он подвинул ко мне ленту телетайпа.

– Читай с середины. В начале обычная служебная чепуха.

Строки шли заглавными буквами, без переносов, с пропусками там, где аппарат сбоил.

СУДНО ЮСНС КЭРРИГАН… РАЙОН ЗАЛИВА МЭН, ОКОЛО 90 МИЛЬ ВОСТОЧНЕЕ ПОРТЛЕНДА… ПОСЛЕДНИЙ СЕАНС СВЯЗИ 04:10… КОНТРОЛЬНЫЕ СРОКИ ПРОПУЩЕНЫ ТРИЖДЫ… ПРИЧИНА НЕ УСТАНОВЛЕНА…

– Что это, сэр?

– Океанографическое судно. Гражданский экипаж, приписано к морским перевозкам. – Томпсон говорил бегло, как человек, дважды за день повторяющий одно и то же. – На борту научная группа и группа связи от флота. Они испытывали новую аппаратуру засекречивания. Ключевые документы на месяц, печатающее устройство, сменные блоки.

– И в последний раз он вышел на связь в четырех утра.

– Да, судно замолчало с четырех утра. – Он забрал ленту обратно. – В районе штормит. Остаток тропического циклона, ушедшего от Каролин на север. Береговая охрана подняла самолет, обнаружила судно с воздуха в четырнадцать десять. Оно на плаву, ход нулевой, дрейфует лагом к волне. На вызовы не отвечает. На палубе людей не видно.

За окном, за шторой, заработал компрессор на стройке и начал стучать через равные промежутки.

– Флот считает, что это авария? – спросил я.

– Казалось бы что еще им остается предполагать? – Томпсон взял сигару и снова положил. – Но в четыре часа дня ко мне в кабинет пришли двое из военно-морской разведки и попросили выделить агента. Люди, считающие происшествие аварией, не просят Бюро выделить агента.

– Что же они не договаривают?

– Очень многое. Прямо сказали, что месяц назад в другом месте уже случилась пропажа такой же линии аппаратуры. Там дальше начинается их часть, к нам отношения не имеющая. – Он посмотрел на меня. – Но шпионаж наша подследственность, раз есть основание подозревать утечку за границу, дело идет параллельно. Они ведут флотскую сторону, мы проверяем угрозу шпионажа.

– Почему я? Я только что приехал.

Томпсон откинулся на скрипнувшем кресле.

– А вот тут, Митчелл, начинается самое забавное. – Он сцепил руки на животе. – Они затребовали именно тебя. Помнишь мыс Канаверал? Кто-то из тамошней службы безопасности написал отзыв по инстанции. Он дошел до флота, там его приняли к сведению, а сегодня достали из архива. С формулировкой, что им нужен агент, имеющий опыт работы на режимных объектах с закрытым периметром.

– Судно в девяноста милях от берега это не совсем режимный объект.

– Периметр закрытый, выйти некуда, все подозреваемые на месте и никуда не денутся. – Томпсон пожал плечами. – По их логике это такой же режимный объект, только качается на волнах.

Он выдвинул ящик, достал лист с машинописью и подал через стол.

– Совещание в двадцать один ноль-ноль. Здание флота, третий подъезд, вход по этому пропуску. Форма одежды рабочая, парадного там надевать не нужно.

Я взял лист.

– Дальше. – Томпсон посмотрел на часы во второй раз. – Из Вашингтона вылет в шесть утра, транспортным бортом до авиабазы под Портлендом. Оттуда вертолетом Береговой охраны на судно.

– Во время шторма?

– Другого способа попасть на дрейфующее судно человечество пока не придумало. – Он захлопнул крышку часов. – Спуск на тросе, с лебедки. Летчики говорят, при такой волне это дело неприятное, но вполне выполнимое.

Компрессор за окном остановился, в кабинете стало слышно, как гудит кондиционер под потолком.

– Сэр, у меня открытая линия расследования по казначейству. Ленц ждет ответа из Филадельфии по заводским пропускам.

Томпсон помолчал.

– Ленц сегодня отправил запрос?

– Да.

– Тогда ответ придет через три недели, и за это время ты успеешь с ветерком прокатиться до залива Мэн. – Он придвинул к себе телефон. – Что-нибудь еще?

– Нет, сэр.

– Тогда готовьтесь. Кстати, Митчелл, когда вернешься, поедешь домой на машине. – Он набрал первую цифру. – Поезда для тебя закрыты.

Здание флота на Конститьюшн-авеню длинное, бетонное, построенное наспех еще во время Второй мировой войны и до сих пор так и не снесенное. Внутри линолеум, зеленая краска до пояса и коридоры, где одинаковые двери идут через каждые двенадцать футов.

Совещание проходило в комнате без окон, на третьем этаже. Кондиционера нет, вместо него стоял напольный вентилятор и гонял воздух по кругу вместе с сигаретным дымом.

Собралось девять человек. Двое из следственной службы флота, старший капитан третьего ранга Пирс, при нем молодой помощник в штатском, ведший запись.

Офицер связи из управления безопасности, лейтенант-коммандер с папкой под грифом. Представитель Береговой охраны, летчик, единственный человек в комнате, снявший китель. Двое из командования морских перевозок, отвечающие за судно как за плавучую единицу. Гражданский инженер от подрядчика, поставившего аппаратуру и я.

Пирс говорил сорок минут, стоя у доски с прикрепленной картой залива Мэн.

Судно вышло из Портленда в пятницу, работы плановые, съемка профиля дна и заодно проверка новой засекреченной аппаратуры в морских условиях. На борту сорок один человек.

Гражданский экипаж из двадцати шести человек, научная группа из одиннадцати и четверо военных связистов. Последний нормальный сеанс в четыре часа десять минут утра, обычная сводка о положении и погоде. Дальше молчание.

С воздуха судно осмотрели дважды. Ход нулевой, крен переменный, дрейф лагом к волне. Спасательные средства на месте, все до единого, значит, никто не покидал борт. Дым из трубы отсутствует.

Затем говорил лейтенант-коммандер, от его слов в комнате стало тихо.

На «Кэрригане» стоит аппаратура засекречивания телеграфной связи. Ключевые документы выдаются на месяц вперед и хранятся в сейфе радиорубки под двумя подписями. Помимо документов, там есть печатающее устройство и два сменных блока в опечатанных ящиках.

– Три недели назад, – сказал лейтенант-коммандер, глядя в папку, – на другом объекте, в другом флоте, при инвентаризации не сошелся один комплект ключевых документов за июль. Заведено расследование, оно еще пока что не закончено. Подробности не в этой комнате и не сейчас.